Мой любимый враг Торн Салли

Люди за соседними столами сидят, опустив приборы до разного уровня, что выражает жадный интерес или желание не быть свидетелями скандала.

Джош недобро смеется:

– Зачем, чтобы мы могли по старинке навалять друг другу? Ему это понравится.

Энтони выкатывает глаза:

– Тебе бы лучше…

– Поднабраться силенок? Это ты собирался сказать? Я всю жизнь это слышу от тебя. – Джош ожесточенно смотрит на меня. – Теперь мы можем уйти?

– Может быть, лучше обсудить все сейчас.

А то могут пройти еще пять лет без толку.

– Она из этих нежно-чувствительных натур, – говорит Энтони жене. – Фантастика!

Джош угрожающе щурит глаза:

– Не говори о ней ничего.

– Что ж, она не может не вмешиваться.

– Помолчи! – говорит Элейн мужу. Она злится. – Я просила тебя только об одном – соблюдать приличия. Так что закрой рот.

Я смотрю на Энтони, он – на меня. Осматривает с головы до ног насмешливым взглядом. Потом фыркает и отворачивается к окну, слушается жену, губы недовольно поджаты.

Ну и ну! Я не собираюсь сносить пренебрежение к себе вторично, тем более от другого Темплмана. Мое терпение лопается.

– Ваш сын невероятно талантлив. Собран. Очень умен. Без него в нашем издательстве все развалилось бы.

– И что он там делает? Облизывает марки? Отвечает на звонки?

Мы скрещиваем взгляды.

Я издаю резкое – ха!

– Вы действительно думаете, что он этим занимается?

– Я не собираюсь сидеть здесь и слушать, как вы разговариваете со мной в таком тоне, юная леди. Я видел, как подписаны его электронные письма. Помощник директора. Не знаю, кем вы сами себя возомнили.

Он пытается восстановить пошатнувшийся авторитет. Может быть, я сяду и стану хорошей маленькой девочкой. Джош инстинктивно поднимается на мою защиту, но я машу ему, чтобы сидел.

Я справлюсь.

– Я человек, который знает вашего отпрыска лучше, чем вы сами. Он тот, перед кем отчитываются финансовый отдел и отдел продаж. Его все до смерти боятся. Был случай, когда один сорокапятилетний мужчина умолял меня в коридоре у зала заседаний передать на подпись документы, чтобы только не присутствовать на собрании. Я видела, как сотрудники суетятся, словно муравьи, проверяют цифры по два, по три раза. И даже после этого Джош всегда умудряется находить ошибки. А тогда у кого-нибудь выдается очень тяжелый день.

Энтони хочет возразить, но я не даю ему и слова вставить. Я так разошлась, что готова задушить его. Честно, я могла бы обхватить руками и сдавить его шею.

Я Лара Крофт, пистолет нацелен, глаза пылают жаждой мести.

– Причина, по которой «Бексли букс» не лопнуло до слияния, – это инициатива Джоша сократить штат на тридцать пять процентов. Я возненавидела его за это. Такое хладнокровие. Вы даже не представляете, каким он может быть. Но это означало, что другие сто двадцать человек не потеряют работу. Будут выплачивать ипотеку. Так что не смейте выдумывать, будто он ничтожество! И мне достоверно известно, что Джош был незаменимым во время переговоров о слиянии. Один из корпоративных юристов говорил мне на кухне, что он, цитирую, «чертов упертый осел». – Похоже, меня понесло. Я будто очищаюсь от чего-то. – Его босс, который содиректор только по должности, – толстая, склизкая жаба – помешан на медицинских предписаниях, он едва способен сам шнурки завязать. Джош заправляет всем. Мы оба. – Я смотрю на сидящих за столом. Джош запускает пальцы под пояс моих джинсов. – Простите, что устраиваю сцену. Вы все мне симпатичны. За исключением вас. – Я сурово смотрю на Энтони. – Я провела с Джошем больше времени, чем любой из сидящих здесь, и должна сказать: вы не знаете, кто у вас есть. У вас есть Джош. Он странный, с ним трудно. Половину времени я его ненавижу, и он меня бесит, – очевидно, это наследственное. Вы посмотрели на меня точно так же, как Джош при нашей первой встрече. Сверху донизу, а потом – в окно. Вы все обо мне знаете? Вам и о нем все известно? Я в этом сомневаюсь.

– Я пытался дать ему толчок. Некоторых людей необходимо подталкивать, – говорит Энтони.

– Нельзя действовать двумя противоположными способами. Невозможно совершенно пренебрегать человеком и в то же время смешивать с грязью его выбор.

Энтони поднимает руку ко лбу и потирает его, как будто у него разболелась голова.

– Мой отец давил на моего младшего брата.

– И как ему это нравилось?

Энтони отводит глаза. Не слишком убежденный, я полагаю.

– Он не стал врачом. Из-за этого. – (Энтони таращится на меня.) – Но я хочу, чтобы вы кое-что поняли. Джош мог бы, если бы захотел. Он мог бы стать кем угодно, если бы только захотел. Тут нет никакой ошибки. И дело не в том, что он недостаточно хорош. Это его выбор.

Я со вздохом сажусь. Минди и Патрик переглядываются с разинутыми ртами. Черт, все люди вокруг пораскрывали рты. Я слышу, как кто-то начинает аплодировать, потом поспешно останавливается.

– Простите, Элейн. – Я делаю большой глоток чая, едва не обливаюсь им. Руки у меня трясутся.

– Не извиняйся за то, что так защищала его, – слабо отвечает она.

Полагаю, под «так» она подразумевает – как разъяренная львица.

Я набираюсь храбрости и смотрю на Джоша. У него вид совершенно контуженный.

– Я… – Энтони умолкает, и я направляю на него свой самый лучший взгляд. Тот же испепеляющий, бесстрастный взгляд, каким я смотрела на его сына уже тысячу раз. – Я… кхе… – Он прочищает горло и смотрит на свой нож и вилку.

– Да, доктор Темплман? Поделитесь с нами? – Ну я и нахалка. От такой дерзости дух захватывает.

– Я мало что знаю о твоей работе, Джош.

У всех челюсти отпадают еще ниже. У меня – нет. Он такого удовольствия не дождется. Я смотрю ему в глаза и мысленно вонзаю ржавый рыбный нож ему в кишки. Вскидываю бровь.

– Мне… было бы интересно поговорить с тобой об этом, Джош…

Я перебиваю его:

– Теперь, когда вы знаете о его успехах? Знаете, что он почти наверняка получит должность главного исполнительного директора крупного издательского дома? Вам будет о чем рассказать приятелям за гольфом.

– Сквош, – говорит Патрик в сторону, обращаясь ко мне. – Он играет в сквош.

Наверное, Энтони в жизни своей не получал такой головомойки. Он не способен вымолвить ни слова. Это замечательно.

– Вы должны любить его и гордиться им, даже если бы он занимался разборкой почты. Даже если бы он был безработным, сумасшедшим и жил под мостом. Мы уезжаем. Элейн, для меня знакомство с вами было большим удовольствием. Минди, Патрик, еще раз примите мои поздравления, наслаждайтесь медовым месяцем. Простите, что устроила сцену. Энтони, все это была правда. – Я встаю. – Теперь мы смоемся отсюда, как Тельма и Луиза.

Джош поднимается и идет поцеловать мать в щеку. Она беспомощно хватает его за запястье.

– Когда мы увидимся? – Элейн смотрит на Джоша, но и на меня тоже.

Я замечаю, как напрягаются скулы Джоша, и почти слышу отговорки, которые вертятся у него на языке. Он хочет выйти из поля зрения всей семьи Темплман сразу, исчезнуть с экранов их радаров. Следующая сказанная мной фраза удивляет меня саму. Особенно если учесть, что я только что распрощалась со всеми.

– Если вы приедете в город в ближайшее время, мы с удовольствием пообедаем с вами. А потом можем сходить в кино. Энтони, вас мы тоже приглашаем. – (Его челюсть, которая и без того уже отвалилась, начинает покачиваться на ветру.) – Но только если вы готовы вести себя цивилизованно и начать новое знакомство со своим сыном. Думаю, вы понимаете, больше на него злиться нельзя. Это позволяется только мне, потому что ему так нравится.

– Нам с тобой нужно кое-что обсудить. На улице. Сейчас. – Элейн встает на ноги и указывает на французскую дверь, ведущую в сад.

Энтони выглядит как человек, идущий на виселицу. Разъяренную львицу себе под стать я могу узнать с первого взгляда.

Я беру Джоша за руку, и мы извилистым путем покидаем своих обомлевших зрителей.

– Бесподобно! – говорит мне кассир. – Леди, это было лучше, чем в театре.

Я забираю наши вещи у администратора – к счастью, на этот раз не у той похотливой блондинки. А то я могла бы снести ей башку ударом наотмашь.

Идя в ногу, мы с Джошем покидаем холл отеля, как два окружных прокурора – борца за справедливость в телесериале.

Я прошу служителя подать машину.

– Ладно, давай обсудим это.

Я только что устроила невероятно постыдную сцену. Вижу, что люди, ожидающие такси, переговариваются обо мне. Я стану героиней двадцати разных переложений «Инцидента в ресторане».

Джош поднимает меня с земли и говорит:

– Спасибо тебе. Большое тебе спасибо.

Когда мы целуемся, раздаются аплодисменты.

– Ты не сердишься, что я заступилась за тебя? Мальчики в этом не нуждаются.

– Этот конкретный нуждался. И я даже позволю тебе выбрать, кем ты хочешь быть – Тельмой или Луизой. – С этими словами Джош ставит меня на ноги.

Подкатывает наша машина.

– Ты у нас красавец, так что, думаю, ты Тельма.

Джош отодвигает назад водительское сиденье. Мы отъезжаем на полквартала, после чего он начинает хохотать.

– Ты сказала моему отцу: «Это все правда».

– Как плохой телесценарист, который считает, что так говорят дети.

– Вот именно. Это было бесподобно. – Джош смахивает слезу большим пальцем.

– Правда, я тревожусь за твою маму. Она выглядела совершенно потрясенной.

– Не беспокойся, она выколотит из него все дерьмо за это.

– Не сомневаюсь. Мы с ней потому и поладили.

Джош ненадолго задумывается.

– Не знаю, как у нас дальше сложится с отцом, после такого.

– Нет ничего невозможного. – Я пытаюсь поверить собственным словам.

Немного опускаю стекло, в лицо бьет ветер. Солнце пригревает ноги, и Джош снова улыбается.

Я гоню от себя мысли о том, чем все это закончится.

Если обычно эта дорога занимает часов пять, то Джош, могу поклясться, сократил ее до трех. Но время ничего для нас не значит, мы летим по сельским дорогам, оставляя позади соленый морской ветер.

Солнце, падающее на нас сквозь листву деревьев, освещает воспоминания; по рукам скачут лимонные и медовые пятна, цвет наших глаз становится от этого еще более насыщенным: его – сапфировым, мой – бирюзовым. Вижу свое лицо в боковом зеркале машины и едва узнаю себя.

Я изменилась. Вся какая-то другая, новая. Сегодня важный день.

Поездку домой я всегда буду вспоминать, как кино, в котором я снялась. Каждая деталь яркая и живая. Знаю, эти воспоминания мне когда-нибудь пригодятся.

Фильм монтирует какой-нибудь француз. Он предпочел бы автомобиль с открытым верхом, но стекла опущены, так что это не проблема. Воздух не по сезону теплый и напоен запахами жимолости и скошенной травы.

Звезда фильма – миловидная девушка, которая улыбается огнеметного цвета губами красавцу-мужчине. Он так хорош в своих темных очках, что вы немедленно побежите покупать себе такие же.

Он подносит ее руку к своим губам и целует. Говорит ей что-то забавное, и она смеется. В такие моменты хочется нажать на паузу и купить все, что вам пытаются втюхать.

Счастье. Лучшую жизнь. Красную помаду и эти очки.

Саундтрек должен меняться в соответствии с развитием романа: в равных долях вселять надежду и ловить на крючок сладко-горькой лиричностью, от которой по непонятной причине щемит сердце. Но вместо этого из динамиков вырывается глэм-метал 1980-х, который я обнаружила в компрометирующем списке композиций на айподе в папке под названием «Спорт».

– Ты и правда накачал эти кубики, слушая «Пойзон» и «Бон Джови», – изумляюсь я, и Джошу ни к чему отрицать это.

Мы вдвоем, стекла опущены, музыка орет, дорога длинным языком вьется впереди.

Мы подпеваем. Слова песен, которые я не слышала уже много лет, сами собой вылетают изо рта. Джош пальцами отстукивает ритм на руле. Жить сейчас легче, чем дышать.

Машину мы не останавливаем ни разу. Словно, если притормозим, даже просто чтобы передохнуть, реальность нас нагонит. Мы грабители, только что опустошившие банк. Или подростки, сбежавшие из школы-интерната и прихватившие с собой подружек.

В сумке у меня лежат бутылка воды и коробочка с мятными драже Джоша. Мы делимся друг с другом, и это лучше, чем банкет.

В конце концов приходится сознаться самой себе, почему этот киномонтаж так важен для меня. Натужно убеждаю себя в том, что все дело в приближении утра понедельника и того момента, когда одна награда будет висеть над головами двух достойных претендентов. Может быть, причина еще и в том, что я чувствую себя невероятно оживленной и совсем юной; меня буквально распирает от пугающей уверенности в скором и весьма радикальном изменении всей моей жизни.

Вероятно, мой внутренний трепет вызван связью с мужчиной и нервным возбуждением, испытанным в момент противостояния с человеком довольно-таки страшным. Так трепещешь, когда спасаешь кого-то. Проявляешь силу. Заботишься о ком-то, опекаешь и защищаешь, как львица.

Может, виной тому – запах весны в воздухе, зеленеющее поле, где есть шанс отыскать четырехлистный клевер. Красные розы за изгородью. Кожаные сиденья и кожа Джоша.

Нет, было что-то еще – новое знание о чем-то неизменном, постоянном. Оно прокручивается в моей голове с каждым оборотом колеса, с каждым ударом пульса в моих полупрозрачных, едва заметных, как шепот, венах. В любой миг крошечный клапан может захлопнуться под давлением потребленного с круассанами холестерина. Я могу умереть каждую минуту.

Но этого не происходит. Я засыпаю, щека лежит на теплой спинке сиденья, лицо повернуто к Джошу, словно так было всегда. Словно так и будет.

Чуть приоткрываю глаза. Машина в гараже.

– Мы дома, – сообщает Джош.

Думаю о невероятном. Наверное, я размышляла об этом все время. Глаза закрываются, я притворяюсь спящей.

– Пора вставать, – шепчет Джош.

Поцелуй в щеку. Чудо.

Я люблю Джошуа Темплмана.

Глава 28

Мы входим в квартиру Джоша, и он ставит мою сумку, собранную на одну ночь, в своей спальне, как будто я возвращаюсь домой. Иду в ванную, а когда выхожу, Джош готовит мне чай с сосредоточенностью настоящего ученого.

Бросает взгляд на мое лицо:

– О нет! Не говори ничего.

Сердце едва не выскакивает из груди, я хватаюсь за край стойки. Он знает. Этот человек читает мысли. Мои глаза – два влюбленных сердечка.

– Ты совершенно вне себя, – ровным голосом ставит диагноз Джош.

Я не способна ни на что другое, кроме как смущенно скосить глаза и беззвучно пошевелить губами. Смотрю на входную дверь. Просочиться мимо Джоша не удастся – он успеет меня перехватить.

– Никаких шансов. Иди на диван, – отчитывает он меня. – Давай. Двигай.

Я скидываю туфли и сворачиваюсь клубком на его диване, обнимая ленточную подушку.

Веду сама с собой беззвучную беседу.

Ты его любишь. Ты его любишь. Всегда любила. Больше, чем ненавидела. Каждый день смотрела на этого мужчину, изучила цвета всех его рубашек, каждое выражение лица, до мельчайших нюансов.

Каждая игра, в которую ты играла, подводила к тому, чтобы завязать отношения с ним. Поговорить. Почувствовать на себе его взгляд. Заставить его тебя заметить.

– Какая я идиотка! – Я вздыхаю.

Открываю глаза и едва не вскрикиваю. Джош стоит надо мной с кружкой и тарелкой.

– Я просто не могу смириться с закидоном в такой крайней степени, – говорит он и дает мне сэндвич. Ставит кружку на кофейный столик. На минутку исчезает, потом возвращается с моим серым флисовым пледом.

Джош как будто понимает, что я испытала некий шок. Он подтыкает под меня плед со всех сторон, приносит мне еще одну подушку. Кто знает, что написано на моем лице. Я избегала смотреть на себя в ванной.

Зубы начинают стучать, и я тянусь к сэндвичу, очень аппетитному с виду. Никаких дешевых изысков. Ровно разрезан по диагонали, именно такие я люблю.

Я жую, как бурундук, используя свои маленькие цепкие ручки, чтобы отрывать корку от хлеба. Глаза у меня становятся яркими и подвижными, как у куклы, а щеки раздуваются.

– Ты не сказала ни слова с того момента, как проснулась. Ты выглядишь пришибленно. Руки дрожат. Пониженный сахар? Плохой сон приснился? Укачало в машине? – Джош ставит свою тарелку с нетронутым сэндвичем. – Ты устала? У тебя болит живот? – Джош потирает мои ноги сквозь плед. Когда он снова начинает говорить, то делает это так тихо, что я едва его слышу. – Ты поняла, какую ошибку совершила, проведя это время со мной.

– Нет, – бормочу я с набитым ртом и закрываю глаза.

Тревожная складка на лбу Джоша убивает меня.

– Нет?

Чувствую себя ужасно. Разрушаю волшебный пузырь радостной энергии, в котором мы находились по пути домой.

– Сегодня воскресенье, – отвечаю я после долгого обдумывания.

– Завтра понедельник, – откликается Джош.

Мы оба отхлебываем из чашек. Игра в гляделки началась, я переполнена вопросами, которые до смерти хочется задать, но не представляю, как к этому подступиться.

– Правда или желание? – говорит Джош. Он всегда находит правильные слова.

– Желание.

– Трусиха. Ладно. Тогда съешь целую баночку острой горчицы из моего холодильника.

– Я надеялась на что-нибудь сексуальное.

– Я дам тебе ложечку.

– Правда.

– Почему ты так странно себя ведешь? – Джош откусывает кусок сэндвича.

Я вздыхаю так глубоко, что возникает боль в легких.

– Я была не готова к этому, и у меня появляются пугающие чувства и мысли.

Джош пристально смотрит на меня, пытаясь заметить малейшие признаки лжи. Ничего не находит. Ответ мой крайне сжат, но правдив.

– Правда или желание?

– Правда, – не моргая, отвечает он.

В окна проникает вечерний свет, и я вижу кобальтовый ободок вокруг радужки его глаз. Приходится на миг закрыть глаза, пока не схлынет боль от такой красоты.

– Что за отметки ты делаешь в ежедневнике? – Мне запало в голову, что в прошлый раз он не ответил, сомневаюсь, сделает ли это сейчас.

Джош улыбается и смотрит в тарелку:

– Так, мальчишество.

– Меньшего я от тебя и не ожидала.

– Я записывал, одета ты в платье или в юбку. «П» или «Ю». Ставил значки, когда мы ругаемся и если замечал, что ты улыбаешься кому-то другому. А еще – когда мне хотелось тебя поцеловать. Точки – это просто мои перерывы на обед.

– Ох… Но зачем? – В животе у меня трепет.

Джош размышляет, как ответить.

– Когда так мало получаешь от кого-то, берешь все, что можешь.

– И давно ты этим занимаешься?

– Со второго дня в «Б и Г». Первый день прошел как в тумане. Я собирался собрать статистику. Прости. Когда говоришь об этом вслух, звучит безумно.

– Хотела бы я додуматься до такого, если от этого становится легче. Я не менее безумна.

– Ты взломала код рубашек очень быстро.

– Почему ты носишь их в определенной последовательности?

– Хотел посмотреть, заметишь ли ты. И когда ты заметила, тебя это взбесило.

– Я всегда замечала.

– Да, знаю. – Джош улыбается, и я улыбаюсь тоже. Чувствую, как он берет в руки мою ступню и начинает ее массировать.

– Эти рубашки, отмечавшие дни недели, странным образом меня успокаивали. – Я откидываюсь на спину и смотрю в потолок. – Вне зависимости от происходящего я знала, что, когда войду, увижу белую. Потом бело-серую. Кремовую. Бледно-желтую. Горчичную. Светло-голубую. Голубую, как спальня. Голубино-серую. Темно-синюю. Черную. – Я загибаю пальцы.

– Ты забыла, бедная старая горчица не на том месте. В любом случае скоро ты уже не будешь видеть мои глупые рубашки. Мистер Бексли сказал, что к пятнице отборочная комиссия уже примет решение.

– Но ведь пройдет всего один день после собеседований. – Я-то думала, на размышления уйдет неделя или две. Значит, в следующую пятницу я или буду праздновать победу, или окажусь безработной? – Мне тошно.

– Он сказал, что если за пять минут во время интервью не формируется решение, кто нужный кандидат, значит они сами идиоты.

– Лучше бы он не пытался давить на комиссию. Нам нужно, чтобы решение было честным. Ух! Я не представляю, как смогу отчитываться перед мистером Бексли сама, без тебя в качестве буфера. Говорю тебе, Джош, у этого мужика глаза – рентгеновские лучи.

– Мне хочется ослепить его кислотой.

– Ты держишь в ящике стола склянку с кислотой?

– Тебе это должно быть известно. Ты ведь совала нос в мой стол и в ежедневник.

В словах Джоша звучит упрек, но его взгляд остается дружелюбным. Он гладит мне большим пальцем свод стопы, и от этого я урчу.

– Ты уволишься, если я получу работу? – тихо спрашивает Джош.

– Да. Прости, но мне придется уйти. Сперва я говорила это из гордости. Но теперь ясно, что это единственный возможный вариант. Но знай, если решат, что ты лучше подходишь для этой работы, я уйду с радостью. Я буду радоваться за тебя, Джош, клянусь! Мне, как никому другому, известно, насколько упорно ты трудился ради нее. – Я немного выгибаю спину и вздыхаю. – Ты был бы моим боссом. Это было бы чертовски заманчиво – целоваться с главным исполнительным при каждом удобном случае, но нас обязательно поймали бы.

– А если ее получишь ты?

– Я не могу рассчитывать на твой уход, но быть твоим боссом я не смогу. Буду давать тебе какие-нибудь несусветные задания, и у Джанет случится удар.

– А если бы я стал твоим боссом, я бы так тебя уработал. До изнеможения.

– Ммм… Мне бы всю ночь снились грязные сны.

– Ты сказала моим родителям, что я, вероятно, скоро стану главным операционным управляющим. Ты действительно так думала или просто прибавила это к списку похвал в мой адрес? Ничего страшного, если последнее – правда.

– Если бы я была в приемной комиссии, то тщательно рассмотрела бы наши резюме, и ты, вероятно, покорил бы меня. Ты так хорош на своем месте. Я всегда восхищалась тем, как ты работаешь. – Я потираю руками грудь, чтобы облегчить боль.

– Не обязательно. Дело ведь не только в резюме. Еще будут собеседования. Ты очаровательна. Нет на свете человека, который не проникся бы к тебе симпатией в первый миг знакомства.

– И это говоришь мне ты? Я видела тебя в деле, когда ты к чему-то стремишься. Ты как политик тысяча девятьсот пятидесятых. Мягче мягкого.

Джош смеется:

– Но ты любишь «Б и Г». А меня там все ненавидят. Это твое преимущество передо мной. Плюс твое высокосекретное оружие, на которое Дэнни тратит свои выходные.

– Да. – Я быстро отвожу взгляд.

– Это связано с электронными книгами, я не идиот, – говорит Джош.

– Почему бы тебе хоть раз не побыть им? Всего раз я хотела держать что-то от тебя в секрете.

– Ты и сейчас что-то держишь от меня в секрете. Мы не добрались до истинной причины твоих странностей.

– И не доберемся. – Я с головой накрываюсь пледом.

– Очень по-взрослому, – комментирует Джош и берется за другую мою ступню, сдавливает пальцы, выписывает кружочки своим большим. – Ты не можешь долго хранить от меня секреты. Я тебя слишком хорошо знаю. Так что все у тебя выпытаю.

– Ну что ж, очевидно, я совершенно открытая электронная книга. – Я издаю стон в темноте. – Мистер Бексли рассказал тебе о моем проекте по оцифровке? Пожалуйста, не поддевай меня тут, Джош. Прошу. Вся моя презентация основана на этом.

– Ты серьезно думаешь, что я на такое способен?

– Нет. Ну, может быть.

Я ожидаю хлесткого ответа. Джош ничего не говорит, но продолжает массировать мне ступню.

Я откидываю плед с лица:

– Почему ты не улыбнулся мне, когда мы в первый раз встретились, и не сказал: «Приятно познакомиться»? Мы могли бы все это время быть друзьями. – Звучит трагично. Я столько потеряла, и времени больше нет.

– Мы никогда не могли стать друзьями.

Я пытаюсь отодвинуть ногу, но Джош ее не отпускает.

– Значит, вот в чем соль. – Он сдавливает свод стопы.

– Я всегда хотела быть в хороших отношениях с тобой. Но ты не ответил улыбкой на улыбку. И с тех пор был все время на шаг впереди.

– Я не мог. Если бы я позволил себе улыбнуться в ответ и подружиться с тобой, я, наверное, влюбился бы в тебя.

Он использует во фразе только прошедшее время, и это убивает скачущую внутри меня радость. Потому что он не мог в прошлом, не может и сейчас. Я пытаюсь избавиться от этих мыслей.

Страницы: «« « ... 1617181920212223 » »»