Отыграть назад Корелиц Джин
– А вы знали? – спросила ее пациентка.
– Что знала? – нахмурилась Грейс.
– О Дэниеле. Вы могли это определить?
– Нет, – ответила Грейс, слегка покривив душой. Она что-то заподозрила с самого начала и вскоре убедилась в своей правоте. Она наблюдала, как на фронте его души разворачивалось большое военное сражение, в котором часть его личности, искренне хотевшая сохранить семью с Лизой, медленно, неумолимо и необратимо терпела поражение перед куда более разрушительной силой его сексуальности. За восемь месяцев, что они приходили к ней на сеансы, Грейс ни разу не видела, чтобы он прикоснулся к Лизе.
– У него есть картина Марка Ротко.
– У Дэниела? – спросила Грейс, думая, что они начинают разговор о финансовых вопросах.
– Нет. У Барри, того субъекта с Тридцать второй улицы.
Грейс поняла, что Лиза не может заставить себя произнести слово «бойфренд».
– Вам это важно?
– У него есть. Этот гребаный. Ротко. Висит над камином в особняке. Я увидела картину в окно, пока стояла на ухоженной и утопающей в зелени улице в суперэлитном Челси. А сама я живу в клетушке с двумя дочурками на Йорк-авеню. Я родила ему детей, чтобы он стал воскресным папой, чего ему всегда и хотелось, а в остальное время мог тешить свое «истинное я».
«Истинное я» было словосочетанием, которое Дэниел привнес в их сеансы. Для Лизы оно явно приобрело такой же статус, как и слова «крошка» или «цветик».
– Я уж точно не скажу вам, что у вас нет права злиться.
– О, это хорошо, – с горечью сказала Лиза. Потом добавила: – Хотя вам бы хотелось сказать мне кое-что еще, верно?
– А что, по-вашему, я бы хотела вам сказать?
Она проследила за тем, как взгляд Лизы – или ей показалось – уперся в лежавшие на углу стола гранки ее книги. Она специально ничего не говорила пациентам о книге (подобное поведение казалось ей неподобающим, словно врач выкладывает свои препараты напоказ). Однако некоторые заметили их или услышали о рецензии в журнале «Киркус», а один, работавший в шоу «Доброе утро, Америка», был посвящен в перипетии конкуренции среди трех главных телекомпаний за право пригласить Грейс в утренние программы.
– Что я могла бы всего этого избежать. Что могла бы внимательнее слушать интуицию.
– И вам кажется, что я именно так и думаю?
– Ой, не кормите меня всем этим фрейдизмом! – отмахнулась Лиза. В голосе ее звенела ярость. Она внезапно и без малейшего предупреждения переключилась на хорошо продуманную и узконаправленную злобу.
«Направленную, – подумала Грейс, – на меня».
– Я хочу сказать, – продолжила Лиза с нескрываемым сарказмом в голосе, – что явилась сюда не для того, чтобы меня во всем обвиняли. Знаю, вы с самого начала думали нечто вроде: «Как она могла не заметить, что выходит замуж за гея?» Я уже несколько месяцев наблюдаю, как вы осуждаете меня. Хорошо, ладно, мне совершенно ясно, что сочувствия и поддержки я от вас не дождусь, но и винить меня во всем не надо, спасибо.
«Дыши, – думала Грейс. – И ничего не говори. Она еще не выговорилась».
– Я не хотела к вам обращаться. Мне понравился другой психоаналитик, у которого мы были в январе прошлого года. Его офис рядом с Линкольн-центром. Он был огромного роста, с бакенбардами, похожий на медведя. Я думала: «Тут я в безопасности. Здесь меня поддержат». Но Дэниел предпочел вас. Он думал, что вы матерый профессионал. Считал, что такой психоаналитик нам и нужен. Но я по горло сыта матерым профессионализмом, спасибо. Да вы сами-то хоть когда-нибудь проявляете чувства?
Грейс, чувствуя сильную тяжесть в спине и скрещенных под столом ногах, заставила себя выждать пару секунд, прежде чем осторожно, тщательно подбирая слова, ответить:
– Полагаю, проявление моих чувств вам мало чем поможет, Лиза. С точки зрения терапии, я демонстрирую вам свой опыт и, если это уместно, высказываю свое мнение. Моя работа состоит в том, чтобы помочь вам справиться с проблемами, которые вас сюда привели. Вам гораздо полезнее не искать утешения у меня, а научиться самой себя утешать.
– Возможно, – кивнула Лиза. – А может, вы просто холодная и бездушная стерва?
Грейс усилием воли заставила себя не реагировать. Мучительно тянулись секунды, и тут на улице загудела машина. Потом Лиза подалась вперед и вынула из коробочки еще одну салфетку.
– Простите, – проговорила она, глядя мимо Грейс куда-то в сторону двери. – Я не хотела.
Грейс кивнула.
– Лечение – не светское мероприятие. Я переживу. Но мне интересно, почему вы решили продолжить ходить ко мне на сеансы. Особенно потому, что меня, похоже, выбрал Дэниел, а не вы. Возможно, вы поверили, что я смогу вам помочь.
Лиза смущенно пожала плечами и снова начала всхлипывать.
– И я уверена, что смогу вам помочь, – продолжила Грейс. – Я вижу, сколько в вас силы. Я всегда это замечала. Сейчас вы злитесь на него и на себя, плюс, очевидно, и на меня тоже, но я знаю, что это ничто по сравнению с горечью, которую вы чувствуете в связи с потерей семьи. Правда состоит в том, что эту злобу и горечь нельзя миновать. Вам нужно их пережить и побороть в себе, и мне бы очень хотелось вам в этом помочь, чтобы вы и ваши дочурки обрели спокойствие. И спокойствие по отношению к Дэниелу, поскольку он все равно будет присутствовать в вашей жизни. У меня нет растительности на лице, и я не так дружелюбна, как медвежонок в зоопарке, но, поверьте, вы не первая из моих клиентов, кто мне это высказывает…
Лиза шмыгнула носом и тихонько рассмеялась.
– Но если бы я не считала, что смогу вам помочь, то уже давно бы об этом сказала. И к тому же помогла бы вам найти более походящего на медведя психоаналитика, если вам и впрямь такой нужен.
Лиза откинулась на спинку кушетки и закрыла глаза.
– Нет, – произнесла она утомленно. – Я знаю, вы правы. Но… просто… иногда я гляжу на вас и думаю: «Ну, вот она никогда бы на подобное не купилась». Я вся такая воплощенная катастрофа, а вы – воплощенная невозмутимость и сдержанность. К тому же знаю, что нам нельзя говорить о вас, да мне и не хочется о вас говорить, но иногда я просто вижу невозмутимость и думаю: «Холодная стерва». Этим я вовсе не горжусь. И… ну, конечно, я вас проверила еще весной, когда мы начали сеансы. Это, надеюсь, вас не заденет, но, знаете ли, сегодня мы проверяем даже подноготную водопроводчика, не говоря уж о человеке, которому собираемся доверить все свои тайны.
– Это меня не задело, – ответила Грейс. – И не удивило.
– Так что мне известно, что вы много лет в браке, у вас вот-вот выйдет книга о том, как не выйти замуж за психа или кого-то наподобие. И вот я тут сижу, вроде как ваша тупая целевая читательница.
– О нет, – спокойно ответила Грейс. – Моя целевая читательница – не тупица. Она просто женщина, которая еще не кончила учиться.
Лиза смяла салфетку и засунула ее в сумочку. Их время, как они обе знали, почти подошло к концу.
– Думаю, мне надо бы ее прочитать.
Грейс никоим образом не дала понять, что это неплохая мысль.
– Если вам кажется, что она может вас заинтересовать, – тогда конечно, – сказала она. Потом повернулась к столу и начала выписывать Лизе счет.
– В следующий раз она мне поможет, – услышала Грейс голос Лизы.
И помимо своей воли Грейс улыбнулась. «Молодчина», – подумала она. Это указывало на то, что даже в теперешнем подавленном состоянии Лиза сможет тщательно продумать свое следующее посещение. Все с ней обойдется, решила Грейс. Теперь, даже став еще беднее, неся на себе более тяжкую ношу проблем, возможно, униженная мужем, сидевшим в набитом шедеврами искусства особняке на одной из красивейших (Грейс это точно знала) улиц города, – Лиза по-прежнему верила в будущее.
«Вот опять же, – подумала Грейс, – она по крайней мере знает, где ее муж».
Глава десятая
Царство медицины
Когда ушла последняя пара, Грейс не знала, куда себя девать. Она не могла оставаться на работе, прислушиваясь, не зазвонит ли телефон, и одновременно пугаясь звонка, который так и не поступал. Не могла думать и о том, чтобы вернуться в Рирден. Идти тем же путем, что и утром, только в обратном направлении было и глупо, и страшно. Ей не хотелось ни начинать пересчитывать телевизионные фургончики, ни лицезреть бывших когда-то застенчивыми, а теперь обезумевших родителей школьников. И меньше всего ей хотелось слушать то, что готова была выплеснуть Салли Моррисон-Голден, особенно если это касалось Малаги Альвес.
Грейс понятия не имела, что произошло с этой женщиной, и с течением времени эта история интересовала ее все меньше. Бедная женщина по имени Малага – теперь уже мертвая – не имела с Грейс ничего общего. Тем не менее на горизонте уже показалась страшная грозовая туча, и она становилась все больше, плотнее и ужаснее с каждым прошедшим часом.
Но куда пропал Джонатан? Где находится и почему не дает знать, что жив и здоров? И как он посмел так безрассудно исчезнуть? Что она теперь ответит сыну на вопрос, где его отец, он сам-то об этом подумал? И что сказать своему отцу? И этой чертовой Еве, которой непременно нужно знать, сколько тарелок ставить на стол. Грейс не могла припомнить, когда она еще так злилась на Джонатана. И когда была так напугана.
Грейс вышла из своего кабинета в два часа и тут же попала под проливной дождь, о чем ее не предупредили ни «Нью-Йорк таймс», ни утреннее небо и никто из сегодняшних пациентов. Она плотнее закуталась в пальто и сразу поняла, что продолжает мерзнуть, да к тому же ткань успела изрядно намокнуть. Она упрямо врезалась в порывы ветра, ощущая, как он впивается в нее, и это чувство, как ни странно, не показалось таким уж омерзительным, так же, как струйки дождя на лице. У всех пешеходов были мокрые лица. «Мы все сейчас как будто горько рыдали», – вдруг пришло ей в голову. Грейс подняла замерзшую ладонь к лицу, чтобы стряхнуть капли дождя со щеки. Она не плакала. В эту минуту она просто была… немного не в себе. А это не преступление, и вообще-то, если честно, ее личное дело. И больше ничье.
Она пошла в направлении на юг по Лексингтон-авеню, прочь от школы Генри, мимо корейских бакалейных лавок, магазинчиков с журналами и закусочных, которых теперь осталось так мало и которые она очень любила. Такие не очень чистые забегаловки с высокими табуретами у барной стойки, невероятных размеров бургерами и мятными конфетками в круглой стеклянной банке возле кассы, где оплачиваются счета.
Сейчас все прохожие сражались с ветром. Две пожилые женщины вышли из одной такой забегаловки под вывеской «Нилс», вскрикнули от изумления и тут же нырнули назад в тепло, в бешеном темпе застегивая свои пальто. Именно сюда частенько ходила Грейс с Джонатаном, когда он еще жил при больнице. Ему досюда было недалеко, и в то же время закусочная находилась на достаточном расстоянии от его работы, чтобы не наткнуться здесь на коллег. Больше всего в меню ему нравились «бургеры по-русски».
В те времена, в те годы, когда Грейс пыталась забеременеть, она научилась прислушиваться к своему телу, к малейшему его писку и желанию. Нередко случалось так, что она буквально срывалась с места и мчалась сюда, чтобы поглотить гамбургер, как будто, удовлетворив такой каприз своего организма, теперь она обязательно забеременеет, или же ей удастся накормить оплодотворенную яйцеклетку так, что та немедленно приживется. Здесь подавали хорошо прожаренное мясо (для надежности), тут не было сыра (ведь никто не может поручиться за качество сыра). А зачем рисковать после стольких разочарований, ведь и без того она лишена многих радостных мелочей жизни, которые в один миг стали недоступны.
Она очень давно не задумывалась над этим, потому что это было бы жестоко и неправильно делать после того, как появился Генри. Но и тогда она сумела убедить себя, что и недостающие мелочи жизни, и недоступные возможности – все это было ожидаемо и предсказуемо. Ну, как красная ковровая дорожка, которую разворачивают перед приездом настоящей кинозвезды. А с той минуты, как появился Генри, все было связано только с ним. Хотеть Генри. Ждать Генри. Быть готовой к Генри.
Грейс не была в «Нилс» много лет. Ни с Джонатаном, ни с кем-то другим. Как-то раз она заказала еду отсюда, но хотя закусочная находилась всего в паре кварталов от ее офиса и заказ она сделала в самом начале своего часового обеденного перерыва, бургер ей доставили через пятьдесят минут, причем полуостывшим. На этом ее эксперимент закончился.
Она дошла до пересечения Лексингтон-авеню с Шестьдесят девятой улицей и остановилась у светофора, ожидая зеленый свет, как тут возле бедра завибрировал телефон, лежавший в глубоком кармане пальто. Грейс принялась искать его, шаря рукой по карману, один раз ему даже удалось ускользнуть. Наконец она выудила его наружу.
При взгляде на номер звонившего ее как будто резануло раскаленным добела лезвием. Захотелось швырнуть телефон на тротуар, по которому устремились потоки воды, но она не могла это сделать, как не могла и проигнорировать звонок. Влажным пальцем Грейс включила связь.
– Привет, Мод.
– Грейс! – отозвалась та. – Подожди. Дж. Колтон? Ты здесь?
– Присутствует! – отчетливо произнесла публицист. – Я в Лос-Анджелесе, но все равно присутствую!
– Мы хотели позвонить тебе вдвоем, – пояснила Мод. – Ты сейчас у себя в офисе?
Грейс остановилась, огляделась по сторонам в надежде найти убежище и, обнаружив небольшой навес перед зданием банка «Чейз», вжалась спиной в его стеклянную лицевую сторону.
– Нет, я на улице, – объяснила она женщинам, крепко прижимая телефон к уху.
– Как Калифорния? – спросила Мод.
– Боже! Восхитительно.
– А наша кинозвезда?
– Ты мне мало платишь.
Мод восторженно рассмеялась. Грейс все это показалось очень неправильным. Смеяться на Лексингтон-авеню под проливным дождем, когда ее гнетет и не дает покоя один вопрос. Причем постоянно, перебивая все остальные мысли.
– Некая дама, имеющая отношение к театру, чье имя мы укажем позже, – начала Мод, очевидно, обращаясь к Грейс. – Скажем, не очень известная своей скромностью.
– Ну, ладно, – произнесла Грейс и закрыла глаза.
– Слушай. Тобой уже интересовались. Ты готова?
Она смотрела пустым взглядом на улицу. Какой-то крупный мужчина пытался справиться с непокорным зонтиком.
– Да! – Ее голос прозвучал почти трагически, но они, похоже, этого даже не заметили.
– «Точка зрения»!
За этим последовала тишина.
– Точка зрения?.. Чья? – удивилась Грейс.
– «Точка зрения»! Дневное ток-шоу. Пять женщин на диване. Ты не смотришь? Там Вупи Голдберг.
– Ах да. Слышала про такое. Я тоже там буду?
– Постучи по дереву, – ликующе посоветовала Мод.
– Здорово, – ответила Грейс, глядя себе под ноги. На кожаных ботинках проступили темные полосы от влаги. «Пропали», – с грустью подумала она. Грейс никак не могла понять, почему вышла сегодня в них. О чем только думала? Когда ей стало некомфортно вообще о чем-либо думать?
– Не могу даже рассказать, как трудно пристроить книгу на «Точку зрения», – говорила Дж. Колтон. Грейс представила себе женщину возле бассейна в гостинице Лос-Анджелеса, но никак не могла вспомнить внешность Дж. Колтон. – То есть, конечно, мы им всё послали, разумеется. Но кто это читает? Кто их знает? И тут мне звонит продюсер Барбары Уолтерс и заявляет: «Женщинам нужно прочитать эту книгу». И я отвечаю ей: «Вот именно!»
– Вот именно, – подтвердила Мод. – Это здорово, Грейс. Да, кстати, а как насчет Майами?
«А что насчет Майами?» – подумала Грейс, но вопрос, очевидно, был адресован не ей.
– Майами – это большая удача, – сказала Дж. Колтон из Калифорнии.
– Тебя ждут на книжной ярмарке в Майами, – пояснила Мод. Голос у нее был веселый. – А что ты, в общем и целом, думаешь о Флориде?
Грейс нахмурилась. По лицу стекала вода, а ноги замерзли окончательно. Беседа содержала много незнакомых слов. Грейс даже подумала, что женщины перешли на какой-то особый диалект. В общем и целом, Грейс не испытывала никаких особых чувств к Флориде. Жить там ей не хотелось, это она знала точно. Хотя сейчас, наверное, находиться там было бы куда приятнее, если учитывать погоду. Что они от нее хотели? Чтобы она переехала во Флориду?
– Не знаю. – Это все, что она смогла выдавить.
Мод пояснила, что Совет еврейской книги дал им понять, что она, Грейс, вернее, ее книга «Ты же знала», зимой будет числиться у них под первым номером.
– Ты представляешь, что это значит? – спросила Дж. Колтон.
– Нет, не представляю, – ответила Грейс.
Это означало новые путешествия в крупные еврейские центры, где много читателей, а их очень много во Флориде.
Грейс нахмурилась.
– Но это же не еврейская книга.
– Нет. Но зато ты еврейский автор.
Она чуть было не выпалила «вообще-то нет». В доме ее родителей почти не следовали еврейским традициям. Ее мама была настолько близка к антисемитам, насколько еврейка могла себе это позволить. Она одевалась, как положено, на церемонию бар-мицва или свадьбу детей своих приятельниц, но в собственной жизни предпочитала классическую музыку и другие красивые вещи. Ее отец как немецкий еврей презрительно относился ко всему, что было связано со штетлом. Странно было только то, что его вторая жена все же как-то придерживалась некоторых еврейских ритуалов. Грейс сама в это не верила и ничего подобного в своей жизни не делала.
– Они раньше никогда не занимались подобными книгами, – сказала Мод. – Только романы и мемуары и очень много небеллетристической литературы. Но такая книга как «Ты же»…
«Ты же» было личным сокращением Мод от полного «Ты же знала».
– Я сама не помню. Дж. Колтон, они раньше брали такие книги?
– По-моему, у них были «Правила», – ответила Дж. Колтон.
Грейс невольно поморщилась, радуясь тому, что женщины этого не видят.
– Они приняли доктора Лауру.
– О боже! – выдохнула Грейс, и ее банальная антипатия превратилась в настоящий кошмар. – Какой ужас.
– Да, ужасно, и у нее несметное число слушателей, – рассмеялась Мод. – Мы пытаемся устроить тебя к ней на шоу.
Грейс промолчала.
– А еще будет турне, – продолжала Мод. – Мы планируем на первые числа февраля. Надо дать людям шанс услышать тебя, прежде чем начнется широкая продажа. Тебе известно, что, как правило, человек, только трижды услышав название книги, решает наконец купить ее?
Грейс этого не знала. Да и вообще никогда ни о чем подобном не думала.
– Итак. Рассказ в журнале, выдающееся книжное обозрение, потом ты в ток-шоу, и народ готов. «Погодите-ка, об этой книге я что-то слышала!» Или же они идут в книжный магазин и вот она, лежит на столике сразу у входа, а это, кстати, как оплаченная недвижимость. Ну, это ты знаешь, да?
Они полагали, что Грейс сразу все станет понятно. Однако нет, она не поняла, что означает «оплаченная недвижимость». Незнакомые слова и факты громоздились друг на друга.
Дождь продолжал стучать по мостовой, капли падали и отскакивали от асфальта. Чуть подальше на улице упитанная такса отказывалась идти на прогулку. Собака съежилась и дрожала, стоя на своих толстеньких коротких ножках, а хозяин смотрел на нее чуть ли не с ненавистью. Грейс никак не могла придумать, как бы прекратить этот разговор.
– Но мы будем целый месяц находиться у «Барнс и Нобл». Ты знаешь, я так рада, что мы приблизили срок выхода. А ты разве не рада, Грейс?
Она уныло кивнула, а вслух через силу воскликнула:
– Да, рада!
Сначала выход книги «Ты же знала» был назначен на четырнадцатое февраля. Но такое совпадение Грейс посчитала даже немного циничным. И Мод передвинула его на первые числа января, чтобы не состязаться с книгой об отношениях между людьми, написанной журналистом, специализирующимся на таких статьях, причем книги выходили в одном и том же месте. Правда, январские книги хуже продавались, как объяснила Мод (как будто Грейс когда-нибудь обращала внимание на то, в какое время года была выпущена та или иная книга), но в любом случае это было здорово. Из-за того, что в январе дела с книгами шли медленно, у редакторов было меньше книг для работы, значит, увеличивались шансы получить больше отзывов и всевозможных комментариев. Кроме того, после праздников у людей появляется желание обратить больше внимания на себя, задуматься о своей жизни.
Так говорила Мод, значит, так оно и было.
– Гораздо проще попасть в списки лучших книг в январе, чем, скажем, осенью.
– Ну, например, как… помнишь те мемуары, которыми мы занимались? – спросила Дж. Колтон, стоя возле бассейна. – Про девочку, которую покусали бешеные собаки? Книга вышла в январе. По продажам она набрала всего двадцать тысяч, но попала в список лучших.
Грейс пришлось напрячься. Девочку покусали (или искусали?) собаки, о каких списках тут может идти речь? Но, разумеется, тут же выяснилось, что Дж. Колтон уже сменила тему.
Обе женщины снова завели беседу о книгах. Они постоянно говорили о книгах. Книги, которые они прочитали или хотели бы прочитать. Книги, о которых они слышали хорошие отзывы, книги, которые ей – Грейс – следовало бы прочитать, книги, которые она обязана прочитать, книги, которые она просто не могла не прочитать. «Вот это ты наверняка читала!» Грейс всегда любила читать, но после таких внушений чувствовала себя невеждой.
А в голове у нее мелькало: «Я стою под навесом на Лексингтон-авеню, в шерстяном пальто и промокших ботинках, держу телефон в дрожащей замерзшей руке. Телефон тоже дрожит. Мне тридцать девять лет, я замужем восемнадцать лет, я мать двенадцатилетнего сына. Я частный практик психоаналитик. Я написала книгу. Я ведущий автор этого сезона по версии Совета еврейской книги, и мне придется ехать во Флориду. И все это правда. Я в этом уверена».
– Грейс! – Это был голос Мод. – Ты меня слушаешь?
– Да, прости, – отозвалась Грейс. – Новости просто фантастические.
Наверное, ее слова прозвучали настолько убедительно, что женщины тут же отпустили ее. Грейс, склонив голову, вышла из-под навеса и двинулась сначала на юг по улице, затем на восток в знакомый район, где она часто бывала в те годы, когда они с Джонатаном только начали встречаться. Она не знала, куда направляется, пока не миновала грязную послевоенную башню на Первой авеню. Здесь они с Джонатаном когда-то жили в весьма непривлекательной однушке, расположенной в самом конце обшарпанного коридора с замызганными бежевыми стенами.
Казалось, эта местность совершенно не изменилась. В вестибюле на журнальном столике до сих пор стоял все тот же искусственный цветок. С потолка свисали такие популярные на Статен-Айленд светильники. Грейс не узнала швейцара в форме при входе, но машинально одарила его полуулыбкой, словно отдавая дань собственному прошлому. Из входной двери вышли и остановились под навесом молодые люди, точная копия ее самой и ее мужа, новоиспеченные специалисты, с портфелями, ковриками для занятий йогой, мешками с одеждой для химчистки через плечо и экологичными сумками для продуктов из холщовой ткани на запястьях. Грейс подумала, что сейчас она бы ни за что не согласилась жить здесь. Она и тогда ненавидела свое жилище, хотя, как могла, улучшала его, выкрасив стены тонами, модными в середине века (это было самое лучшее определение цвета, какое она только могла вызвать в своем воображении для столь безнадежно безликой комнаты). Она не стала добавлять какую-то действительно достойную мебель к изобилию дешевки, которую изготовляли для таких вот больших и пустых квартир. Впрочем, тогда ее совсем не занимало внутреннее убранство квартиры. И Джонатана тоже, потому что в те годы их головы были заняты совсем другим. В первую очередь карьерой. А еще они хотели завести ребенка.
Грейс остановилась под дождем, снова достала телефон и сердито посмотрела на него. Потом пихнула его обратно в карман и продолжила свой путь.
Теперь, когда ей стало ясно, куда ее ведут ноги, Грейс ускорила шаг, перемещаясь в южном направлении. Она входила в Царство медицины. Именно так окрестил когда-то Джонатан этот район, а теперь она и сама называла его так. Это было не просто месторасположение таких крупных медицинских центров, как Корнелл, Центр специальной хирургии и, конечно же, самый мощный Мемориальный онкологический центр. Вся местность стала как бы зависимой от них, она подчинялась им, обслуживала их, предвосхищала и претворяла в жизнь все их желания и потребности.
Разумеется, работа в больнице всегда отличалась от работы в любом другом месте. Магазины и рестораны прогорали и закрывались один за другим. Мало-помалу уменьшалось количество офисов, пока запоздалый работник не гасил последнюю лампочку. Но вот больницы никогда не пустовали и, конечно же, их никто не закрывал. Они гудели и жили своей жизнью, безоговорочно выполняя все свои обязанности в невероятно напряженных условиях постоянной критической ситуации. Они представляли собой как бы отдельный мир, получающий информацию из мира искусства, науки и, разумеется, подозрений на начало болезни. Здесь, как на своеобразной сцене, разворачивались драматические события. Бесконечное количество великих сюжетов постоянно проигрывались один за другим, демонстрируя различные человеческие качества и состояния. Понимание и отвержение, религиозные страсти, примирение, искупление вины, катастрофические потери… В Царстве медицины вас словно течением несет от одного значимого события к другому. Здесь человеческий опыт проявляется во всей полноте. Необходимость действовать быстро и четко, чтобы служить высшей цели, – вот чем насыщена здесь атмосфера.
Джонатан пышным цветом расцветал в Царстве медицины. Точно так же он чувствовал себя удивительно комфортно и в медицинской школе, и еще раньше в колледже. Он был одним из тех людей, которые каким-то таинственным образом умудряются помнить имена абсолютно всех вокруг и даже знать, что в данный момент происходит в их жизни. Грейс никогда не обладала этим качеством (но уж если быть честной, очень хотела бы приобрести такое). Она часто наблюдала за тем, как муж беседует со всеми подряд, от работников больничной администрации и врачей до санитаров, нянечек и даже парня, который возит тележку с грязным бельем в просторную прачечную в подвале. Ей было известно, что зачастую он задерживал очередь в больничном кафетерии, заболтавшись с работницами кухни, которых можно было легко узнать по аккуратно убранным в сеточки волосам. И свой искренний интерес он проявлял ко всем подряд, будь ты король или простолюдин. Внимание к проблемам других людей и необходимость живого общения тоже были отличительными чертами его характера.
Как только Джонатан оказывался рядом с другим человеком, начинало происходить нечто невероятное. Медленно, но неотвратимо он переводил луч своего всеобъемлющего внимания на эту личность. И собеседник реагировал – он постепенно переключался на этот новый и замечательный источник энергии. Это напоминало Грейс документальные фильмы с замедленной микросъемкой при увеличенных интервалах времени между кадрами. Там можно увидеть, как цветок медленно поворачивается к солнцу и открывает свои лепестки. Она наблюдала за этим процессом в течение почти двадцати лет и до сих пор находила это просто восхитительным.
Джонатан словно целиком поглощал других людей. Он хотел знать все: кто эти люди, что для них важно. Что, может быть, ранит и тревожит их, вокруг чего формировался их характер. Он мог заставить практически кого угодно разговориться о своем умершем отце или сыне-наркомане. Грейс восхищалась талантом мужа, хотя именно из-за этой привычки ей приходилось подолгу ждать его, стоя на обочине, пока он закончит долгую беседу, например, с таксистом. Бывало, он, аккуратно сложив свое и ее пальто, так и держал их на весу, записывая то название книги, то отеля где-нибудь на острове Лесбос, которые рекомендовал ему официант.
Грейс пришла к выводу, что таким Джонатан был всегда. Именно таким он представился ей в тот самый первый вечер их встречи в подвальном туннеле. Грейс решила, что он таким и родился. Люди обычно не ждут какой-то моральной поддержки от врачей. Говорят (и Грейс полагала, что в этом есть доля истины), что врачи очень холодны по натуре или же держатся высокомерно, или страдают комплексом Бога.
Но только представьте, что ваш ребенок заболел – очень серьезно заболел, – и подумайте, насколько комфортно вы будете чувствовать себя, зная, что о нем заботится человек, который превзошел самого себя в заботе о других. Он не думает о себе, он уважительно относится и к ребенку, и к вам, и вся его жизнь уже посвящена избавлению вашего чада от страданий, ведь болезнь малыша проблема не только его самого, но в каком-то смысле и всего человечества.
Грейс шла по Шестьдесят девятой улице, чувствуя себя невидимкой. Мимо нее сновали мужчины и женщины, одетые весьма разнообразно, кто скромно, кто броско. Она смотрела на курильщиков (те даже в дождь умудрялись покурить, спрятавшись в нишах ракового корпуса), осознавая, что только они сейчас ведут себя спокойно и не суетятся. Ей казалось, что от нее исходит странное сияние, привлекая внимание окружающих и вызывая подозрение, словно она совершала нечто недозволенное. Но она никогда не делала ничего подозрительного и предосудительного. Теперь ей хотелось только одного – поскорее уйти отсюда. Грейс почти дошла до угла. Вот сейчас она свернет на север, к Йорку, подальше от входа в Мемориал, и никто не узнает, что у нее произошло сегодня что-то совсем нехорошее, испоганившее весь день, а может быть, и всю жизнь. Но вместо этого, по непонятной причине, она, сама не ожидая от себя такого и не имея времени анализировать происходящее, вдруг резко развернулась, как это делают танцоры в кадрили или солдаты на марше в строю. Это произошло настолько неожиданно, что она чуть не врезалась в людей, которые только что были позади нее, а теперь уже шли навстречу. Это были очень деловые граждане Царства медицины. Некоторые недовольно и с досадой глядели на нее, а один окликнул по имени.
– Грейс?
Она подняла глаза и сквозь струи дождя разглядела лицо Стю Розенфельда.
– Не сразу тебя узнал, – довольно дружелюбно сообщил он. – У тебя волосы другие.
Она действительно поменяла оттенок волос. В последнее время Грейс стала находить у себя седые пряди возле пробора. Ей даже стало стыдно, как сильно это ее огорчило. Джонатан же не обратил внимания на перемену в цвете волос, а вот Стю Розенфельд, как это ни было фантастично и невероятно, заметил сразу.
– Привет, Стю, – отозвалась она. – Хороший денек.
Он рассмеялся.
– Вижу. Трейси велела мне захватить зонтик, но я, конечно же, забыл.
Трейси была женой Стю, той самой, с которой Грейс никогда не ссорилась.
– Как поживает Трейси? – поинтересовалась Грейс, как будто они не стояли на углу улицы под сильным дождем.
– Прекрасно! – Стю довольно осклабился. – Второй триместр пошел! У нас мальчик.
– Ух ты!.. – выпалила Грейс, стараясь не выдать своего удивления. – Вот это фантастические новости. Я и понятия не имела.
Разумеется, она ничего не знала. Одно она помнила всегда: Трейси любила весело повторять, что ни она, ни ее муж не имеют ни малейшего желания заводить детей.
«Некоторым людям это просто не нужно», – говорила она, произнося слово «это» так, будто общество давно уже считает подобные желания переходящими все границы. И Грейс, у которой только что случился выкидыш (третий по счету? или уже четвертый?), чуть не заплакала. Правда, в тот момент что угодно могло вызвать у нее слезы. Ей вполне могло бы стать даже хуже, если бы эта неприятная особа миссис Розенфельд счастливо сообщила ей, что на самом деле она и ее муж очень «этого» хотели.
Добродушный и безобидный Стю, разумеется, не помнил об этом разговоре. Он довольно улыбался и даже начал (несмотря на дождь и внезапность их встречи) рассказывать, как на странность легко проходит беременность. Никакой тошноты! Никакой слабости! Трейси, как и прежде, пробегала по утрам свои обязательные четыре километра, нарезая круги у бассейна, несмотря на предупреждения гинеколога и сложный случай, который ей представился на работе. Грейс пыталась припомнить, сколько же Трейси лет.
– А сколько Трейси лет? – спросила она. Вслух это прозвучало очень грубо. Грейс не хотела, чтобы так получилось, но, наверное, не смогла сдержаться.
– Сорок один, – все так же дружелюбно ответил Стю.
Грейс почувствовала, как ее охватывает негодование. Поменять свое решение, забеременеть в сорок один год и при этом оставаться такой беззаботной! Даже безответственной. Как можно заниматься бегом трусцой во время беременности, да еще и в таком возрасте? Она как будто бросает вызов судьбе. Зачем? Зачем поступать так безрассудно?
Но вслух Грейс произнесла совсем другое:
– Потрясающе. Какое это все-таки чудо!
– Я слышал, у тебя тоже есть чадо.
Грейс молча уставилась на него. Слова Стю так ее озадачили, что она не понимала, как на них реагировать, не говоря уж о том, что ему на это ответить.
– Трейси говорила, ты написала книгу. По-моему, об этом писали в «Дейли бист». Будто эту книгу очень ждут зимой, но не помню, когда именно. Что же это за произведение, роман?
«Нет, меня зовут не Трумен Капоте, и это не роман». Она чуть не произнесла это вслух, но потом передумала: зачем быть такой жестокой по отношению к нему?
– Вовсе нет, – улыбнулась Грейс. – Ничего особо умного. Просто книжка. Про то, что я узнала из своей практики и что, по моему мнению, может помочь тем, кто ищет свою пару.
– А, это что-то вроде «Правил»? Моя сестра несколько лет назад прочитала эту книгу.
– Ей помогло? – спросила Грейс с искренней заинтересованностью. Она знала, что не поможет. И все-таки, может, хоть кому-то?..
– Не-а. Я думаю, она не воспринимала ее всерьез. Не звони парню первая. Порви с ним отношения, если он не сделал тебе подарок в День святого Валентина. Я сказал ей, что многие парни вообще не знают, когда этот день празднуется. Мой отец никогда ничего не дарил матери в День святого Валентина, а они были женаты лет тридцать.
Грейс кивнула. Неподвижно стоя под дождем, она уже успела замерзнуть.
– А если серьезно, это здорово, что ты написала книгу. Обязательно куплю ее, когда появится в магазинах. Это будет первое, что я прочитаю, кроме статей в медицинских журналах, со времен… Ну, наверное, моей учебы в колледже.
– Не может быть! – отважно выпалила Грейс, не имея в виду ничего плохого.
Стю был умным и чутким человеком, как раз таким доктором, которого вы хотели бы видеть рядом со своим больным ребенком. Они с Джонатаном подменяли друг друга на работе уже в течение восьми лет, не меньше. И Джонатан, надо сказать, никогда не критиковал действия Стю. А это уже само по себе было замечательно, если принять во внимание всю сложность лечения таких специфических заболеваний и особенности поведения людей, окружающих больного раком ребенка.
О многих других своих коллегах Джонатан отзывался намного резче. Росс Уэйкастер, его непосредственный куратор, был чересчур осторожен, недостаточно эмоционален и начисто лишен креативного мышления. Он был попросту неспособен объяснить родителям больного ребенка простым и понятным языком, что же происходит с их малышом. Джонатан часто видел в коридорах больницы обезумевших от горя родителей, безутешно рыдающих и совершенно отчаявшихся после беседы с Россом. А это было недопустимо. Была еще одна коллега, которая потом уехала, кажется, в Санта-Фе или Седону, по имени то ли Рона, то ли Рена. Она занималась так называемыми «параллельными лечебными методиками». Этой пустышке с самого начала было противопоказано становиться врачом. Зачем вообще посещать медицинскую школу, если потом ты будешь только размахивать благовонными палочками и читать заклинания друидов? Или медсестры, которые иногда делали вид, будто не слышат его, когда он достаточно вежливо обращался к ним с какой-нибудь просьбой, поскольку были слишком заняты вечной борьбой за власть между врачами и младшим медперсоналом. Или взять, к примеру, отношение к его званию «Лучший доктор» по версии журнала «Нью-Йорк». Его не смогли оценить по достоинству, хотя сам факт признания, разумеется, притягивал внимание и поднимал репутацию и престиж всего медицинского центра. А еще был такой Робертсон Шарп Третий, – или Третьесортный – ограниченный, недальновидный администратор, не видящий ничего дальше собственного носа и ни на йоту не отходящий от правил во всех случаях жизни.
Стю Розенфельд был совсем не таким. Редеющие волосы на крупной голове, широкий нос, но при этом ангельская улыбка. Грейс представила его будущего малыша – счастливый и, скорее всего, смышленый карапуз, с пухлыми, как у Трейси, щечками и папиной улыбкой сидит на совсем не хрупких плечах Стю. Она очень радовалась за него. На какой-то момент даже почувствовала себя просто счастливой. Она больше не стояла под дождем и не пугалась какой-то таинственной неизвестности, кружившей вокруг нее, но все не приближавшейся. Грейс попыталась не прислушиваться к тревожному шепоту, неотступно следовавшему за ней. В этот момент не было слышно даже этого шепота. Исчез и заколдованный круг, и стеклянный колпак, медленно опускающийся на нее. Она была просто женщиной, стоящей на тротуаре под дождем рядом с близким приятелем и коллегой своего мужа, и просто болтала, отбросив все страхи. Разговор шел вроде бы ни о чем – о книгах, о будущем малыше, которого будут звать Сет Чин-Хо Розенфельд, а еще о Дне святого Валентина.
Джонатан каждый раз приносил ей что-нибудь в этот день. Цветы. Но только не розы. Она никогда не любила розы. Ей нравились лютики, незатейливые, но такие нежные. Грейс могла любоваться ими бесконечно. Стю Розенфельд довольно ухмылялся, потому что его жена носила ребенка, и все было хорошо. А Грейс была счастлива, потому что верила ему. Ей очень хотелось верить. И это состояние почти наступило.
И вот в этот момент Стю Розенфельд произнес нечто такое, отчего проклятый стеклянный колпак с грохотом опустился и герметично запечатал ее в отравленном пространстве. Всего пять слов. Позже Грейс пересчитает их. Она разобрала предложение на слова, переставляя их, чтобы они прозвучали не так катастрофически. Чтобы жизнь не менялась и не заканчивалась. Но у нее ничего не получилось. Вот они, эти слова:
– А что там Джонатан поделывает?
Глава одиннадцатая
Все происходящее должно сойтись в одной точке
Грейс с трудом представляла себе, как вообще добралась до Рирдена с жуткого места на тротуаре на углу Восточной шестьдесят девятой улицы и Йорк-авеню, бредя по бесконечным, мокрым и пугающим улицам Ист-Сайда. Какая сила двигала ее ноги? Что мешало заглядывать в витрины и смотреть в сторону застывших женщин, таращившихся на нее остекленевшими глазами? В отяжелевшей голове боролись две мысли: то ли бежать, то ли стоять столбом. Так они и состязались, и каждая из них становилась все более невыносимой. И, конечно же, появился стыд – для нее нечто непривычное. Грейс перестала стыдиться много лет назад, когда в зрелом возрасте осознала, что ей больше не требуется кому-то нравиться, к тому же убедилась, что всем она наверняка нравиться не станет, нужна ли ей людская приязнь или нет. После этого озарения, когда одобрять или не одобрять ее действия позволялось лишь ей самой или ближайшей родне, существовала очень малая вероятность того, что ей когда-нибудь придется чего-то стыдиться, да она никогда над этим и не задумывалась.
Но вид Стю, когда он стоял на углу! Господи, как же он на нее таращился, а она – как ей казалось – точно так же таращилась на него, и оба буквально онемели от его простого и неосторожного вопроса. Выражение ее лица ослепительной вспышкой осенило Стю Розенфельда. Он, очевидно, понял все или, во всяком случае, более чем достаточно. Она, Грейс Рейнхарт-Сакс, каким-то образом пропустила что-то очень важное. Случилось что-то такое, о чем она не знала. И теперь то, что лишь секунду назад было вопросом, – она была не уверена, совсем не уверена и не могла быть совершенно уверена, где ее муж, – все это внезапно отошло на второй план. Но выдвинувшаяся на первый план загадка оказалась куда хуже.
Грейс отшатнулась от Стю, сделав шаг назад по тротуару.
– Грейс? – услышала она голос Стю, но он уже звучал словно на другом диалекте, который еще можно разобрать, но с большим трудом. А у нее не хватило сил одновременно и услышать его, и уйти. А уйти от него ей было просто необходимо.
– Грейс?! – крикнул он ей вслед, когда она сорвалась с места, проскочив мимо него, словно игрок, заметивший брешь в обороне соперников. Обходя Стю, она даже не взглянула на него. И уж конечно не стала оборачиваться.
Угол Шестьдесят девятой улицы и Первой авеню.
Угол Семьдесят первой улицы и Второй авеню.
Угол Семьдесят шестой улицы и Третьей авеню.
Каким-то образом Грейс покрывала большое расстояние, не отдавая себе в этом отчета. Это не походило на прогулку, когда еще о чем-то думаешь, а по пути что-то замечаешь. Это больше напоминало момент, когда просыпаешься ночью, видишь цифры на часах, а потом снова погружаешься в беспокойную темноту, когда спишь урывками, толком не отдыхая. Вихрь мыслей в голове становился невыносимым, но все попытки обуздать его оказывались безрезультатными.
Еще два квартала пройдено.
Потом толчок. И приступ боли.
И еще два квартала пройдено.
Грейс никогда прежде не было так плохо.
Больше всего ей хотелось разыскать Генри, даже если бы для этого пришлось ворваться к нему в школу, позвать его в коридорах, надрывая голос, влететь к нему в лабораторию или в класс для приготовления уроков, вцепиться ему в густые темные волосы, устроив сцену, словно обезумевшая мамаша, в которую она так неожиданно превратилась. Грейс представила себе собственный визг: «Где мой сын?» И самым странным в этой воображаемой сцене оказалось то, что ей было наплевать, что на нее таращатся окружающие. А потом она вытащит сына оттуда – по коридору во внутренний дворик и поволочет домой.
И что потом?
Да ничего: она просто не могла ни на шаг продвинуться дальше. Она словно бежала вслепую, пока путь ей не преградила скала. Она замерла, движение резко прекратилось, и запыхавшись, она уперлась в равнодушный и неподатливый камень.
Кроме того, улицу у Рирдена буквально заполонили незнакомые люди. Прибавилось фургонов с логотипами телекомпаний, со спутниковыми антеннами на крышах, их стало по меньшей мере на три больше. На тротуарах толпились какие-то незнакомые люди: разумеется, репортеры-стервятники, охотившиеся хоть за какими-то слухами о бедной Малаге Альвес. Грейс уже давно и думать о ней забыла. А когда какая-то манерная молодая женщина с приклеенной дежурной улыбкой попыталась отвести ее в сторону со словами: «Здравствуйте, могу я с вами поговорить пару минут?» – Грейс едва не отпихнула ее в сторону. В другой жизни ее бы взволновала гибель женщины, с которой она и говорила-то один-единственный раз. Сегодня же перед Грейс словно пропасть разверзлась. Происходившее сейчас – нет, она больше не могла отрицать, что и вправду что-то происходит, – касалось только ее, ее сына и мужа.
С мамашами тоже не хотелось общаться, и стоя рядом с ними во внутреннем дворике Рирдена (сводчатый проход служил своего рода негласной границей, через которую пускали только своих), Грейс испытала едва ощутимое облегчение оттого, что все были погружены в мрачное молчание. Теперь мамаши почти не болтали, они стояли порознь, вместе, но поодиночке и как будто не замечали друг друга. Для Грейс выглядело это примерно так, будто каждая из них за несколько часов пережила свой личный, изменивший всю жизнь кризис. Или, возможно, во весь голос заявила о себе жестокая реальность гибели женщины, опрокинувшая устоявшиеся классовые и финансовые барьеры, которые прежде удерживали Малагу Альвес от них на очень большом расстоянии. Или же их тревожило, что за это время не стало известно ничего нового об этом убийстве. Возникло ощущение, что дело затянется надолго, и поэтому необходимо попытаться соблюдать внешние приличия.
Во внутреннем дворике, в пространстве для избранных, Грейс заметила очень мало нянек. Разволновавшиеся мамаши Рирдена, похоже, сообща пришли к выводу, что некоторые моменты в жизни ребенка вроде первого убийства в школе Макса или первого появления Хлои в средствах массовой информации слишком важны, чтобы не присутствовать при этом самостоятельно. Так что мамаши бросили все дела и прибыли сюда, ожидая, пока вызванные Робертом Коновером психологи по чрезвычайным ситуациям отпустят их детей. Эти родительницы по праву гордились собой, ведь это событие их детишки запомнят надолго. Через несколько лет их дочери или сыновья, возможно, вспомнят день, когда погибла мать их одноклассника, – нет, ее жестоко убили, – какими напуганными и растерянными они себя чувствовали, впервые столкнувшись с необъяснимой человеческой жестокостью. Как потом мама приехала забрать их в конце учебного дня, утешила и подбодрила, повезла угостить чем-нибудь вкусненьким перед возвращением домой, уроком танцев или занятием с репетитором. Очень и очень странно, но люди, похоже, старались не смотреть в глаза друг другу.
Выбежали ребята, вовсе не казавшиеся подавленными. Некоторые из них, похоже, изумились, увидев своих мам. Генри неловко шагал позади всей группы, рюкзак с учебниками съехал набок, из-под лямок торчала куртка, краем волочившаяся по земле. Грейс так обрадовалась, увидев его, что даже не велела подобрать куртку.
– Привет, – поздоровалась она.
Сын поглядел на нее из-под восхитительных ресниц.
– Видела на улице телевизионные фургоны?
– Да, – ответила она, снова надев пальто.
– Там тебе что-нибудь сказали?
– Нет. Ну, попытались спросить. Просто смешно.
– Типа – что ты можешь знать, да?
Очевидно, ничего, подумала она. Может, им показалось, что она на самом деле что-то знает.
– Папа вернулся? – спросил Генри.
Читать бесплатно другие книги:
