Отыграть назад Корелиц Джин

– Подожди, ты же сейчас в Нью-Йорке. Ты можешь подъехать ко мне в офис?

– Нет, – отрезала Грейс. – Я собираю вещи. Продала квартиру, через три дня приедут перевозчики мебели. Уже все решено. Кроме того, мне надо все хорошенько обдумать… Мне казалось, что с книгой уже все кончено. Я, вообще-то, ее давно из головы выкинула.

– Ничего еще не кончено! – Сарабет рассмеялась. – Более того, я уверена, Мод захочет, чтобы ты написала новое предисловие. Да и в книге найдутся нюансы, которые ты захочешь пересмотреть. И тогда, в самом деле, книга получится еще лучше и найдет отклик у читателей. Она очень важна и имеет громадный потенциал. Послушай, что произошло с тобой, Грейс, это просто ужасно. Я искренне сочувствую. Но я знаю, что из всего этого может получиться что-то хорошее. Когда ты приедешь ко мне на разговор?

Грейс назвала день на следующей неделе, потом подумала и прибавила еще пару недель к назначенной дате. Тогда она снова будет в Нью-Йорке, чтобы окончательно закрыть все дела. Потом она извинилась за то, что снова перенесла время встречи, но Сарабет согласилась на эту дату, и они повесили трубки.

Дождь усиливался, и в квартире похолодало. Март – месяц мрачный где угодно, и даже в городе, где любое время года казалось Грейс прекрасным, февраль и март всегда составляли исключение. И хотя она любила Нью-Йорк так сильно, что не хотела уезжать отсюда навсегда, Грейс смогла бы найти в себе силы, чтобы не очень скучать по этому времени года.

Она пребывала здесь уже второй день, и все время занималась разбором и упаковкой вещей. Доставала все подряд из шкафов, сортировала и очень многое просто выбрасывала. Поначалу такое занятие пугало ее, что было вполне естественно. Но вскоре Грейс и сама удивилась, как транспортные хлопоты и сам процесс подготовки к переезду утихомирил рев и стон ее огромной печали. Тут были тысячи самых разных вещей, и буквально с каждой связана какая-нибудь история, банальная или глубокая, несущая полное отчаяние или абсолютно счастливые дни. Но каждую из них нужно было куда-то определить, прежде чем сюда явятся люди из компании по перевозке вещей, а это должно было произойти уже в четверг. Грейс дожила почти до сорока лет, и вот теперь, наконец, покидала этот дом навсегда.

К счастью, она разработала стратегию действий на время нахождения в городе еще за несколько недель до приезда сюда. Значительная часть вещей отправлялась в Коннектикут, почти все они принадлежали Генри, кроме той одежды, из которой он уже вырос. Туда же увозили большую часть ее собственной одежды, но не всю, потому что теперь она ходила на работу в основном в джинсах. Грейс не могла себе позволить такого здесь, но в Грейт-Баррингтоне ее клиенты (пока их было только трое), казалось, совсем не возражали. Книги. Кое-что из мебели, любимые картины, которые она не могла оставить, а также кое-какая кухонная утварь, без которой уже очень скучала.

Ну, это все было просто сделать.

Но оставалось еще множество вещей, которые она не брала с собой. Они все были свалены в некоей воображаемой комнате, огромной и жутко захламленной. Это все то, что было связано с Джонатаном. Например, предметы, принадлежавшие Джонатану, предметы, которые обожал Джонатан. Вещи, связанные с их браком, необязательно только ее или его, но все равно ассоциирующиеся с совместной жизнью: кофейные чашки, телефоны, подставка для зонтиков. Это все тоже шло на выброс. Она не хотела больше их видеть.

На самом деле все это тоже оказалось сделать на удивление просто.

Сумочка «Биркин», предмет красоты, единственная вещь, свидетельствующая о завидном статусе, сумочка, о которой Грейс всегда мечтала. Она очень бережно относилась к ней и редко ею пользовалась. Ее подарил Джонатан, и сейчас эта вещь не доставляла Грейс никакого удовольствия. И все равно выбрасывать ее было мучительно больно. Грейс с нежностью поместила сумочку в мягкий оранжевый мешочек и отнесла в скупку на Мэдисон-авеню, где намеревалась возместить хоть какую-то часть ее стоимости. Но сумочку брать отказались.

– Это копия, – объявила француженка, которая строго следила за фирменными марками «Виттон», «Хлоя» и «Гермес». Она щелкнула языком, словно ее оскорбили тем, что вынудили прикоснуться к такой вещи. – Качественная, но все же копия.

«Нет! Нет!» – чуть не выпалила Грейс. Насчет этой сумочки она была уверена. Абсолютно уверена. Она стояла в комнате на втором этаже, битком набитой женщинами и одеждой. Грейс вспоминала тот самый день рождения, большую оранжевую коробку. И то, как они потом вдвоем хохотали над тем, как Джонатан сел в лужу, когда заявился в магазин «Гермес», намереваясь быстренько приобрести сумку и уйти. Это был смешной рассказ, скромная и потешная история, из-за которой Грейс еще сильнее полюбила мужа за такую милую наивность, за его способность упорно добиваться своего, даже от надменных продавцов, которые открыто посмеивались над ним. Но и эта история оказалась фальшивкой. Грейс вышла из здания с сумкой «Биркин» и оставила ее, в том же упаковочном мягком оранжевом мешочке, в мусорном контейнере на углу Восемьдесят первой и Мэдисон-авеню.

Хотя бы больнее ей уже не стало.

Боль вызвало кое-что другое. Фотографии: множество альбомов, фото в рамках на стенах повсюду, а еще отдельные особенно удачные снимки, где все они были застигнуты «врасплох» – ее муж, ее сын и она сама. Одного Джонатана удалить с них было невозможно, а Грейс не могла и помыслить, чтобы забрать эти снимки домой. Но и просто так выбросить их она тоже не могла. Ведь это была ее история и история ее сына тоже. Фотографии должны были храниться в доме Евы на Лонг-Айленде, именно там. Ее отец, в момент, когда его посетила невиданная доброта, согласился приехать к ней специально, чтобы забрать их. Это произойдет завтра, и фотографии окажутся там, где Грейс не придется их постоянно видеть. И они останутся там до тех пор, пока Генри – а может, и она сама, – не будут готовы забрать их назад.

И еще отец должен был привезти сервиз ее матери, все двадцать предметов лиможского фарфора «Хевиленд Арт Деко». Упаковывала его сама Ева. Сервиз тоже отправится в Коннектикут, и Грейс обязательно найдет место для него в своем маленьком простоватом домике. Это небольшое событие подняло ей настроение на фоне всепоглощающего уныния и печали. Грейс попыталась (но ей показалось, что безуспешно) передать Еве, как высоко она оценила подарки, но Ева почувствовала себя так же некомфортно, как и сама Грейс, когда дело дошло до этого фарфора. «Не глупи, – сказала она. – Если бы я только знала, что тебе хочется забрать этот сервиз себе! Ты ведь ни разу даже не намекнула. У меня же этого фарфора больше, чем достаточно, Грейс, и тебе это хорошо известно».

И все остались довольны.

Грейс снимала простыни с сушилки и, как могла, складывала их, когда зазвонил городской телефон, и консьерж доложил, что к ней пришел детектив. На секунду Грейс сделала вид, что не понимает, что все это может означать. Простыня у нее в руке была еще теплая. Ткань хорошего качества, да и цена достаточно высокая. Она была бледно-желтая или даже цвета небеленого сурового полотна. Наверное, раньше такой цвет называли беж, но теперь, как отметила Грейс, никто не говорил о простынях, что они бежевого цвета. Изъянов у простыни не было, только вот Грейс на ней спала и занималась любовью с Джонатаном. Она не могла начинать новую жизнь со старыми простынями с супружеского ложа.

Полицейский появился через несколько минут, и Грейс встретила его у входной двери. Теперь у нее в руках оказалась другая простыня, натяжная. Она никогда не умела складывать натяжные простыни, и сейчас у нее тоже получалось не очень красиво. О’Рурк вышел из кабины лифта немного смущенный.

– Привет, – поздоровалась Грейс. – А где же ваша лучшая половина?

Он обернулся. Консьерж закрывал за ним решетчатую дверь лифта.

– Простите, что побеспокоил, – вместо ответа извинился О’Рурк. – Вы стирку затеяли?

– Упаковываю вещи. Хочу отдать простыни в благотворительную организацию. Просто хотела перед этим их постирать.

– Понятно, – ответил он, глядя мимо нее в открытую дверь. – Ух ты! А вы действительно съезжаете.

– Действительно, – подтвердила Грейс. Терпение у нее заканчивалось, и было очень трудно держать себя в руках.

– Можно мне зайти на минутку?

– Можно все и так сказать. Пожалуйста, – попросила она. – Я полагаю, вы пришли сюда для того, чтобы что-то сказать мне.

О’Рурк мрачно кивнул.

– Я пришел сказать, что мы определили местонахождение вашего супруга. Мой партнер поехал туда, чтобы решить вопрос о его экстрадиции. Может быть, вам лучше присесть? – спросил он, как будто разговор происходил не у нее дома.

Грейс толкнула дверь и закрыла ее, посмотрев на свою руку. Казалось, что рука существует вне тела, сама по себе, но Грейс сделала вид, что все в порядке.

– Это настоящее потрясение, – продолжал О’Рурк, как будто Грейс до сих пор не осознавала этого. – Вам бы лучше присесть.

Они пошли на кухню. Грейс положила кое-как сложенную простыню в коробку для пожертвований. Затем послушно устроилась напротив полицейского за грязным кухонным столом.

– Куда вы уезжаете? – поинтересовался О’Рурк.

– В Коннектикут.

– А, это хорошо. Загадочные места. Мне приходилось там бывать.

– Нет, мы на другом конце. На северо-западе. Там мы живем уже с декабря месяца. – Она помолчала. Разумеется, он знал, где она находилась и с какого времени. – Так где же он? Где Джонатан? В Канаде?

– Нет. В Бразилии.

Грейс молча уставилась на него. Но от этого его слова не стали более понятными. Бразилия ни о чем ей не говорила.

– Я не понимаю. А как же то письмо?

– Да, письмо было от него. И отправлено оно было из Северной Дакоты, из Майнота. Но мы уверены в том, что это не он его отправил. Возможно, заплатил кому-то. Или просто нашел человека, который согласился оказать ему услугу. Он умел располагать к себе людей, и они охотно выполняли его просьбы. Вы это сами знаете.

– Но… – Грейс недоверчиво качала головой, положив ладони на липкую столешницу. – Зачем ему это понадобилось? Зачем вообще сообщать мне о своем местонахождении?

– Понимаете, – негромко и как можно мягче произнес О’Рурк, – Майнот находится в часе езды от границы. Я хочу сказать, что там перед вами открываются тысячи километров незащищенной границы и резервация индейцев. Чиппева. Несложно найти человека, который проведет вас на другую сторону. Это именно то место, куда бы вы направились, если бы захотели покинуть страну так, чтобы об этом никто не узнал. Как раз туда я и отправляюсь, – закончил он таким тоном, как будто это предоставляло ему некоторые полномочия.

– Хотя вполне очевидно, что он не воспользовался этим, а отправился в Бразилию, – продолжала удивляться Грейс.

Ей вспомнился образ, который она представила себе в последний раз. Джонатан бредет вдоль замерзшего русла реки рядом с городом Уайтхорс на Юконе в Канаде. Он идет мимо восстановленного арктического корабля «Клондайк», в котором сейчас находится музей. Он ждет, когда здесь появится она. Грейс поняла, что она даже мысленно одела его в соответствии со своими фантазиями. На нем была теплая фланелевая рубашка и вязаная шапочка, натянутая до самых глаз, из-под которой выбивались отросшие длинные волосы. Вот так она и отправила его брести по тропе, с опущенной головой, руки в карманах. Он тосковал по ней, искал ее и надеялся. Этот образ прочно засел у нее в голове.

– Но зачем он написал мне это письмо?

– Наверное, чтобы еще раз оттрахать вам мозги, – ничуть не смутившись, предположил О’Рурк. – Есть такие люди, они не упустят случая лишний раз навешать вам лапши на уши. Только для того, чтобы приколоться. Это у них в крови, они этим живут. Я как-то пытался разобраться во всем этом. Действительно, что они в этом находят? Мне кажется… впрочем, забудьте. Я этого, наверное, никогда не пойму. Мне только приходится убирать за ними грязь. – Он выразительно пожал плечами, словно всю карьеру только тем и занимался, что разгадывал эту и другие тайны мира, и времени на это у него было предостаточно. – Но зачем я все это вам рассказываю? Вы же сами людям мозги вправляете.

«Это верно», – подумала Грейс.

– И вы написали об этом книгу. Да?

«Нет, – пронеслось у нее в голове. – Это был кто-то совсем другой».

– Да еще он и нас хотел сбить с панталыку. Слишком много информации. Так сказать, камушек у нас один, а птичек убить надо много. Мы послали своих людей и в Майнот, и в Уайтхорс. Мы подключили даже канадскую конную полицию. Они прочесали все тропы вокруг того самого корабля, о котором он писал. Проверили всех новичков и весь транспорт, взятый напрокат, начиная с декабря, но не нашли ровным счетом никого и ничего похожего. Потом нам позвонили из Интерпола. Он в Бразилии, это точно. Мендоза вылетел туда пару дней назад, чтобы урегулировать вопрос о его официальной экстрадиции. Это может занять некоторое время, но в конце концов они его вышлют. Как правило, у нас возникают сложности в том случае, если речь идет о бразильском резиденте. У нас с ними подписан договор.

Он замолчал.

– А как у вас дела?

– Ну… – Но Грейс не смогла что-либо сказать, а только покачала головой.

– Мы хотели, чтобы эту новость вы услышали от нас. Я бы сказал, еще день-другой, и это уже не будет тайной. А может быть, даже раньше. А мы хотели рассказать вам сами. Мы оценили ваши старания нам помочь.

Грейс кивнула.

– Наверное, он подумал, что в таком большом городе, как Рио, будет легко затеряться.

– Нет, – возразил О’Рурк. – Он не в Рио. Он в каком-то городе, о котором я раньше и не слышал, на берегу Амазонки, называется Манаус. Может быть, я неправильно произношу это слово. Это по-испански, наверное.

«Или по-португальски», – подумала Грейс, но озвучивать свое предположение не стала.

– Он находится прямо посреди тропического леса. Проехать на машине туда нельзя. Только самолетом долететь или по воде лодкой. Мы думаем, он прибыл на судне, но еще не уверены до конца. Постепенно мы дойдем и до этого. И нам еще интересно, как ему удалось выбраться из Штатов. Но пока что мы остановились на судне. Там большой порт. Мендоза прибыл туда в субботу. Он звонил мне сегодня утром. Говорит, там есть оперный театр. Большое розовое здание прямо в центре города. Они привезли его на корабле по частям лет сто тому назад. Мой друг чуть не спятил от счастья. – О’Рурк неожиданно и не к месту хохотнул. – Мендоза обожает оперу. У него пунктик. Один раз даже меня затащил в Линкольн-центр, когда у него жена приболела. Это были самые ужасные четыре часа в моей жизни.

К своему удивлению, Грейс тоже рассмеялась.

– А какая была опера?

– Боже, я и не помню. Там еще лошадь выводили на сцену, но и это не помогло. А я хотел сказать, что это поразительно – оперный театр на Амазонке.

Грейс откинулась на спинку стула. Голова ее была забита всевозможными срочными делами. Ей не терпелось поскорее закончить стирку и упаковку вещей. Коробки ожидали, когда их наполнят и отправят по назначению. Грейс хотела, чтобы полицейский ушел.

– «Фицкарральдо», – сказала она. – Это фильм о том, как строили оперный театр в джунглях на Амазонке. Я слышала об этом раньше.

– «Фиц…»

Она продиктовала название по буквам, О’Рурк достал блокнот и записал его.

– Я скажу ему. Мендоза захочет посмотреть этот фильм. – Он оглядел кухню. – Похоже, у вас уже все распланировано.

– Да. Кое-что отправится в Коннектикут, но очень многое я отдам на благотворительность. Придется избавиться от очень большого количества разных вещей. Я полагаю, вы уже увидели все, что хотели?

О’Рурк внимательно посмотрел на нее.

– Я имею в виду вещи Джонатана. Но если вам что-то нужно, скажите мне прямо сейчас.

– Нет, все в порядке. Ну, разумеется, если у вас появится нечто такое, что мы должны будем увидеть…

Грейс кивнула, но она уже сделала все, что могла. На этом их пути расходятся.

– Ну, что ж, – сказал полицейский, поднимаясь со своего места. – Тогда я пойду.

Она тоже встала, испытывая облегчение.

– А где ваш мальчик? – поинтересовался О’Рурк по пути ко входной двери.

– С дедушкой и бабушкой. У него сейчас весенние каникулы.

– Ах да, я знаком с вашим отцом. Мы еще в декабре с ним беседовали.

– Нет, – поправила его Грейс. – С другими дедушкой и бабушкой. Он у родителей Джонатана на Лонг-Айленде.

О’Рурк остановился и посмотрел на нее.

– Это… что ж, я удивлен. Когда мы разговаривали с ними, они сказали, что ни разу не виделись ни с ним, ни с вами.

– Мы вместе ужинали в Нью-Йорке в прошлом месяце. Вечер прошел довольно спокойно, и они пригласили его погостить на пару дней. Генри сам захотел к ним поехать.

Полицейский кивнул. Его шея была так неумело выбрита, что казалась пятнистой.

– Это хорошо. Они неплохие люди. И им пришлось многое пережить.

«Нам всем пришлось многое пережить», – пронеслось в голове Грейс. Только зачем говорить об этом вслух?

Она открыла дверь. Полицейский вызвал лифт.

Грейс стояла у полуоткрытой двери, чувствуя себя неловко. Момент получился любопытный, и она не знала, как сейчас следует себя вести по протоколу. Она стояла вот так же на пороге своего собственного дома с тех пор, как научилась стоять, и ждала, когда приедет лифт и заберет гостей – подружек из песочницы, нянек, гостей с вечеринки. Когда-то очень давно она вот так провожала своих ухажеров, высовываясь в коридор, чтобы видеть их как можно дольше, пока не приедет лифт. Как правило, когда провожаешь гостя, начинаешь с ним болтать просто так, ни о чем, но этот случай не подходил под разряд «как правило», и у Грейс не было общих тем с детективом О’Рурком. Однако она не могла вот так просто закрыть дверь и уйти.

– Послушайте, – внезапно начал он. – Я завтра буду ругать себя последними словами, если не скажу вам об этом сейчас.

Грейс ухватилась за дверь, стараясь держать себя в руках. Разные варианты слова «это», как ртуть, пронеслись сквозь нее, и ни один из них не был обнадеживающим. Ей не хотелось слышать ничего такого, за что он должен был бы отругать себя на следующий день, будь то обвинение в ее адрес или благодарность, или какое-то мудрое высказывание, связанное с ее нынешним положением. Но ей не хотелось также, чтобы он еще раз вернулся и все равно высказался.

– Я знаю одну семью из Браунсвилла. Они сейчас живут в Бруклине. – О’Рурк выжидающе посмотрел на нее.

– Допустим. – Грейс нахмурилась.

– Дело в том, что я в прошлом году арестовал одного из сыновей. Но мы скоро поняли, что он хороший парень, просто ему друзья попались не те. И тогда мы потеряли документы против него. Ну, – он опять как-то неловко хохотнул, – так иногда бывает.

Совершенно сбитая с толку, Грейс молчала и ждала, что он скажет дальше.

– В общем, они жили в приюте, а вот несколько недель назад получили квартиру. От города. Ну, вы знаете, когда дают дотации. И это здорово. Но только у них ничего нет. Они спят на полу. Я хорошо знаю эту семью. И это неплохие люди, говорю вам.

Грейс услышала, как лифт начал подниматься.

– Я хотел сказать, раз уж вы отдаете много вещей на благотворительность, и это здорово… Я просто подумал, ну, понимаете, если бы вы захотели…

– Хорошо. – Наконец до нее дошло. – Ну, конечно. Разумеется. Я с радостью. Все, что они захотят забрать. Просто замечательно. Тут есть и кровати, и постельное белье, и полотенца. А еще кастрюли и сковородки…

С его лица слетело напряжение, и он почти стал похож на счастливого ребенка. О’Рурк преобразился. Внезапно он стал выглядеть, как молодой человек, юный офицер О’Рурк. Порой так случается.

– Для них это было бы просто здорово. Вы даже представить себе не можете.

Они быстро договорились о встрече через день. О’Рурк должен был прийти вместе с отцом парня и двумя его сыновьями и заранее нанять грузовик.

– Это хорошая семья, – повторил О’Рурк. – Поверьте мне, я видел много дрянных семейств. А это хорошая семья.

– Я не сомневаюсь, – согласилась Грейс. Она уже не представляла себе, что такое хорошая семья, но он, наверное, знал, о чем говорил. – Просто так важные документы не теряют.

– Не теряют. – Теперь он казался немного робким. – Послушайте… Я еще вот что хотел сказать. Мы знали, что вам ничего не известно. После самой первой беседы это поняли. И мы себя чувствовали ужасно за все то, чему вынуждены были потом вас подвергнуть. Мы знали, что вы хороший человек.

Грейс почувствовала, как у нее запылали щеки. Она кивнула, не глядя на него.

– Я просто… выбрала не тех друзей… верно?

– Вы выбрали не того парня. Это случается сплошь и рядом.

«Как будто я сама этого не знаю», – подумала Грейс. Лифт уже подъезжал к этажу.

Позади полицейского заскрипели дверцы, и он сделал шаг назад, махнув на прощание рукой. Грейс продолжала стоять у полуоткрытой двери, пока он не скрылся из виду. Но не сразу вернулась в квартиру. Она еще постояла на месте, прислушиваясь к знакомым скрипу и щелчкам лифта, пока тот опускался. Наконец раздался скрежет дверцы, и лифт выпустил полицейского в вестибюль, в дождливый и мрачный день, клонившийся к вечеру, и на улицу, где она когда-то жила.