Время колоть лед Хаматова Чулпан

ГОРДЕЕВА: Хорошо. Спрошу по-другому. Надо ли, чтобы “спасибо” говорила именно ты. Или возьмем шире: зачем вмешивать в политику людей, по определению от нее далеких? Если в стране нет ярких политиков, способных зажечь народ, то это не проблема “мастеров культуры” и не вы должны ее решать.

ХАМАТОВА: Власти пользуются инструментами, которые достались им исторически. И Ельцин так же поступал, и все те, кто были до него. Чего ты хочешь от меня? Чтобы я налаживала в стране политический процесс? Он таким мне достался. И детям, которые лечатся в больнице, он тоже достался именно таким. Ни они, ни я не виноваты.

ГОРДЕЕВА: В отличие от них, ты можешь сказать: “Нет”. Ты можешь не участвовать в политике.

ХАМАТОВА: Знаешь, меня очень раздражают в последнее время вот эти типа умные и типа хорошо понимающие, что к чему, люди, которые снимают с себя ответственность и перекладывают ее на меня. Я не умею этого делать.

ГОРДЕЕВА: Именно поэтому я и считаю, что заставлять тебя “это делать”, то есть в том числе записывать слова поддержки или даже обыкновенное “спасибо”, так или иначе связанное с политикой, – цинично.

ХАМАТОВА: Ты ставишь сейчас оценку кому? Им?

ГОРДЕЕВА: Им, конечно.

ХАМАТОВА: Пожалуйста. Я не буду их оправдывать – у них такие инструменты. У меня – такое положение. Тогда меня можно считать жертвой с первой минуты, когда я вляпалась в историю под названием “Соберите денег на детей”. Количество унижений, компромиссов и всего прочего, что мне приходилось делать, ни в коей мере не сопоставимо с этим роликом. Может быть, то, что я пережила из-за ролика, было самое трудное. Но вообще весь мой путь – это постоянное состояние унижения и попытки оправдаться.

ГОРДЕЕВА: Я правильно понимаю, что, по сути, тебе и вправду было за что сказать “спасибо” Путину? Но по форме – это не тот формат, который ты бы выбрала, будь у тебя выбор.

ХАМАТОВА: Именно так. Но пути назад уже были отрезаны. Таким образом стало возможно появление этого ролика. Накануне записи я всё-таки советуюсь с людьми, которые мне дороги. Я спрашиваю, что мне делать, как быть.

ГОРДЕЕВА: С кем ты советуешься, кто и что тебе говорит?

ХАМАТОВА: Можно, я скажу, что мне посоветовал Юрий Борисович Норштейн? Потому что его слова, по сути, были самой важной, опорной точкой в принятии моего решения. Юрий Борисович сказал: “Если вы понимаете, что ваша совесть чиста, надо выполнить то дело, к которому вы так долго идете и еще будете идти, с достоинством нести свой так называемый крест. И те люди, кто вам настоящие друзья, останутся с вами на всю жизнь, а те, кто не настоящие, – и бог с ними”. На следующий день я поехала записывать первый ролик.

ГОРДЕЕВА: Их было два?

ХАМАТОВА: Да. И это тоже было мое решение. Так вот, запись первого ролика оказалась не записью, а черт знает чем: в процессе съемки какая-то девушка задавала бессмысленные вопросы, из которых должна была сложиться моя “речь”. Я согласилась на запись с единственным условием: дать мне посмотреть то, что получится после монтажа. Когда мне это прислали, я пришла в ужас: это был прямо вот, знаешь, настоящий бред и по содержанию, и по картинке. Я выглядела как невменяемая – в шапке, больная, бледная. И я сказала “Нет, это не годится. Раз уж я приняла решение снять ролик, давайте мы это переделаем. Мне не нужна интервьюерша, я сама напишу текст и сама всё скажу”. Текст этот и все его варианты до сих пор есть у меня в дневнике: недавно наткнулась, так внутри всё похолодело. Я всё написала, села перед камерой, сказала. Хотя вид там у меня всё равно какой-то забитый. Может, потому, что я больше всего боялась такого пионерского задора и пыталась серьезно, по-честному объяснить, за что мы Путину благодарны. А может, сказалось подавленное состояние. Словом, вышло как вышло. Дальше началась параллельная и не слишком связанная с записью ролика история, когда вы, мои друзья, ничего мне не сказав, решили меня спасти. Вот после этой истории, как мне кажется, родился миф о том, что меня пытали.

ГОРДЕЕВА: Я была убеждена, что тебя заставили, потому что ни одной секунды не верила в то, что у тебя есть хотя бы один шанс отказаться.

ХАМАТОВА: В какой-то степени ты права. Потому что отказаться, Катя, было бы очень круто. И просто. Взять и сказать: я не хочу в это лезть, не хочу это всё разгребать потом, я отказываюсь. Да? Но я хорошо знаю, как бы потом со мной общались все эти губернаторы, от которых по-прежнему зависят дети в регионах, которым помогает фонд. Я общалась тогда и общаюсь сейчас с представителями власти на местах, и я знаю, какое для них значение имеет тот факт, что я записала ролик в поддержку Путина, что Путин принимает участие в жизни фонда.

ГОРДЕЕВА: Какое?

ХАМАТОВА: Огромное! Это плохо? Да, это плохо. Но, к сожалению, это та система, в которой я сейчас живу.

О да, мне бы хотелось, чтобы никто ни на кого не оглядывался, жил по совести и по чести, не думал о своем личном благе, принимал самостоятельные решения и мог бросить перчатку правды в лицо вышестоящему начальнику. Но у нас это не так. И не было так никогда. По крайней мере, я не помню. Так что сделали вы с Катей Шерговой, мои дорогие подруги, когда поняли, что я не откажусь?

ГОРДЕЕВА: Мы с Катей Шерговой, главой пресс-службы нашего фонда, понимали, что ролик так или иначе будет записан. Его увидят. А обстановка уже была накалена. Уже существовало это страшное слово “нерукопожатность”, миазмы ненависти всех ко всем распространялись с невероятной скоростью. И ролик был, конечно, зоной риска: люди, которых мы считали “своими”, первыми бы “прошлись” по тебе. И потому мы с Катей почти всех, кого знали, предупредили о том, что такой ролик появится.

ХАМАТОВА: В зоне риска была не столько я, сколько репутация фонда среди людей оппозиционно настроенных, которые тоже очень помогали фонду.

ГОРДЕЕВА: Ты – это и есть репутация фонда, Чулпан.

ХАМАТОВА: А как вы всё это провернули?

ГОРДЕЕВА: Мы поделили всех, кого знаем, на две части. И с одними говорила Катя, а с другими – я.

ХАМАТОВА: Что вы говорили?

ГОРДЕЕВА: Что записан ролик. И что самое благоразумное – промолчать. Потому что жизнь фонда неотделима от власти, точнее, от тех решений или их отсутствия, которые представители власти принимают, что построена клиника и за нее надо сказать “спасибо”, что бессмысленно и неверно было бы раздувать очередную кампанию против кого-то, в данном случае против тебя.

ХАМАТОВА: Кому ты звонила?

ГОРДЕЕВА: Первым делом я позвонила Диме Муратову. Ему звонить было не так страшно. И он даже слушать никаких объяснений не стал. Он сказал: “Я птицу (он тебя так называет) люблю бесконечно. Я ее в обиду не дам. Поцелуй ее”. Почти все, Чулпан, поняли сложность положения. Но в одном издании появилось типа расследование. Журналистка раскопала всю эту историю с роликом (хотя о том, что ролика было два, речь не шла, а значит – расследование не самое лучшее). Оттуда, видимо, пошли гулять слухи и про угрозы, и про шантаж, и про выкручивание рук. Хотя, если ты спросишь меня, то я всё равно считаю, что ролик тебя заставили записать. Это не твоя идея и не твое намерение.

ХАМАТОВА: Ты, выходит, согласна с пародией, которую сделала на “Дожде” Собчак?

ГОРДЕЕВА: Нет. Но я видела тебя, когда ты приехала ко мне домой после записи второго ролика. Я помню, как ты плакала. Я помню, что на Кате Шерговой, которая в тот вечер тоже приехала ко мне после “рейда” по знакомым журналистам, не было лица. И я помню, как няня моих детей, посмотрев на нас троих, сказала: “Я ничего не понимаю в политике, но тех, кто с вами такое сделал, уже не люблю”.

ХАМАТОВА: Я была просто счастлива, что у меня такие друзья. Я, правда, не очень понимала, зачем вы это делаете, но догадывалась, что, возможно, бить меня станут не так сильно. И камней будет поменьше. Я всё же большой в этом смысле оптимист. Или идиот. Мы все, наверное, идиотки. Вот я вспоминаю ретроспективно тот вечер: мы сидим со стеклянными глазами, смотрим друг на друга, пьем виски. И нам кажется, что мы уже победили, что всё самое страшное позади. А всё только начинается. Что в этот момент происходит у тебя на НТВ?

ГОРДЕЕВА: Пока всё это тянется, я подбираюсь к финалу съемок фильма “Победить рак”. Распад НТВ движется полным ходом; уже выяснилось, отчего в новогодние праздники начались зачистки: уволили одного из лучших энтэвэшных корреспондентов Пашу Лобкова – руководство видело его на одном из “болотных” митингов накануне Нового года. О своем увольнении Паша узнает, не получив зарплату в конце месяца: звонит в бухгалтерию с вопросом, а там ему отвечают: “Какая зарплата? Вас уволили”.

В кулуарах ходят дикие слухи, но телик – это же катушка, нет времени остановиться: я дописываю сценарий первого на нашем телевидении научно-популярного фильма о раке, большую часть денег на который дал телеканал НТВ, время от времени веду новую тогда программу “НТВшники”. В Москве и кое-каких городах идут митинги. И программы дирекции праймового вещания, в которой я состою, их освещают. Причем освещают честно. В конце января увольняют Колю Картозия, директора этой самой дирекции, моего непосредственного начальника, человека, который помог мне пробить фильм “Победить рак”. Он вызывает меня в кабинет: “Я еще никому не говорил, но меня уволили”. И я понимаю, что как приличный, порядочный человек, как Колин друг я должна уйти вместе с ним, за ним. Но, с другой стороны, я понимаю, что у меня на стадии монтажа фильм, за который мы так долго бились.

ХАМАТОВА: И если ты уйдешь, то фильма не будет. Как Картозия принял твое решение?

ГОРДЕЕВА: Это было не мое решение, это как раз он предложил в ответ на мою попытку уволиться: “Не вздумай! У тебя фильм. Его надо доделать”.

ХАМАТОВА: Еще у тебя в тот момент двое маленьких детей, один из них грудной.

ГОРДЕЕВА: Об этом я не думала, если честно.

ХАМАТОВА: Да, а я тебе позвонила и сказала, чтобы ты подумала!

ГОРДЕЕВА: Видишь ли, до зимы двенадцатого года всё так складывалось в моей профессиональной жизни, что даже мысли, что я вдруг могу остаться без работы, что мне нечем будет кормить детей, не возникало. Работа была всегда: любимая, круглосуточная, на износ. Представить себе, что однажды наступит день, когда каждый уволенный “из телевизора” человек останется не просто без работы, но в принципе не у дел, было невозможно.

Оказалось – возможно. И довольно быстро. Нас “разрушили” за три месяца. Уволили Картозию. Вслед за ним тут же ушли несколько ребят. Не прошло и недели, как кабинет Картозии занял новый человек – воплощение пошлости и дурновкусия, до тех пор бывший на вторых-третьих ролях, но вдруг оказавшийся у руля дирекции, которую не он построил и не он собрал. Довольно быстро стало понятно, что теперь главными будут передачи про сиськи-письки, перемежаемые политическими темами, спущенными сверху.

ХАМАТОВА: Но ведь это было и раньше, давай не приукрашивать прошлое, даже если оно тебе дорого.

ГОРДЕЕВА: Было. Но, понимаешь, мы в каком-то смысле жили в “доме Павлова”: у нас была дирекция, которая позволяла себе производить те передачи, которые считала нужным. В то же самое время на том же самом телеканале творилось разное. Но мы старательно делали вид, что это не с нами, не про нас, мы в этом не участвуем.

ХАМАТОВА: Неужели вы не понимали, что телеканал в восприятии телезрителя – всегда что-то единое, зритель не разбирает по частям: вот Катя Гордеева, она хорошая, а вот такой-то, он подлый человек и делает подлую программу? Ты же понимаешь, что в двенадцатом году, который ты вспоминаешь как пик своей карьеры, ответить на звонок человека с НТВ, дать интервью, принять в чем-то участие – это страшный репутационный риск. Никто не хотел с вами иметь дела.

ГОРДЕЕВА: Но ты озвучивала часть фильма “Победить рак”.

ХАМАТОВА: Потому что его делала ты. С НТВ я не стала бы связываться.

ГОРДЕЕВА: Да, задним числом я понимаю, что мы плыли на “Титанике”. И оправдываться теперь было бы странно. Тогда мы были уверены, что нам надо оставаться в профессии во что бы то ни стало. И делать дело, которое мы делали, так, как мы умели и хотели делать.

ХАМАТОВА: Что было дальше?

ГОРДЕЕВА: Дальше были президентские выборы, после объявления результатов которых Путин плакал. На следующий день после выборов мы с оператором Димой Крыловым отправляемся в командировку, попадаем по дороге в аэропорт в аварию и довольно долго и причудливо добираемся в Питер. И все эти два дня мы играем в игру: всех людей, встреченных на своем пути, мы спрашиваем, за кого они голосовали.

ХАМАТОВА: И что?

ГОРДЕЕВА: Гаишник, человек, который в нас врезался, человек, в которого врезались мы (авария была на три машины), девушка в кассе, менявшая нам билеты, таксист, доктор в Питере, которого мы снимали, все-все-все на вопрос “Вы вчера голосовали за Путина?” отвечали “нет”. Единственный человек, который голосовал “за”, была гардеробщица в одной петербургской федеральной клинике. Но это – отступление. Если двигаться хронологически, то, когда мы вернулись в Москву, у меня отобрали рабочий кабинет и даже стол, за которым я сидела. В дирекции бардак и ощущение, что нас не просто теснят, но уже вытеснили. Одновременно с этим на НТВ выходит эпический фильм “Анатомия протеста”, из которого следует, что оппозиция ходит на митинги или стоит в “Белом кольце” за какие-то печеньки – их якобы раздают в иностранных посольствах. При этом недели за две до выхода “Анатомии” в эфир я видела на служебной парковке у Телецентра, как директор криминальной дирекции НТВ парковал бутафорский автозак. Я его еще сфотографировала и показывала коллегам. И мы все, наивные, хохотали: “Надо же, Юрий Юрьевич себе приобрел автозак. Видимо, чтобы не отрываться от реальности”.

Оказалось, автозак был куплен дирекцией криминальных программ как реквизит. Они постановочно снимали подложный фильм про оппозицию.

ХАМАТОВА: Почему тебя это удивило? Разве на том же НТВ не выходило до этого множество фильмов, которые врали, причем врали безбожно, и про политиков, и про артистов и про кого угодно, кого “заказали”?

ГОРДЕЕВА: Не знаю… Может быть, я удивилась, впервые увидев такой фильм, касающийся меня персонально: я ведь была на этих митингах, я знала людей, которые туда ходили, которые имели отношение к организации. Глупо говорить, что ни о каких печеньках речи не шло. Думаю, этот фильм так всех взволновал потому, что он оклеветал каждого из тех, кто так или иначе верил в возможность поворота к лучшему зимой две тысячи одиннадцатого – две тысячи двенадцатого годов. Поворота не случилось. А грязь полилась. Фильм “Анатомия протеста” вызвал негодование. И вся прогрессивная и как бы демократическая общественность объявила бойкот НТВ. А это – март. У меня три недели до эфира фильма “Победить рак”. Я фактически живу в “Останкино”. Приезжаю домой переодеться, поцеловать детей. И возвращаюсь обратно монтировать. И вот, когда я вхожу в “Останкино”, то иду через ряды протестующих против НТВ людей, которые в меня плюют. Это сильное чувство. Они кричат: “Позор! Позор НТВ!” А я иду и вжимаю голову в плечи. Потому что мне надо торопиться на монтаж, и я не могу остановиться, повернуться к ним и сказать: “Ребята, да я вообще тут ни при чем!” Ты бы, наверное, остановилась и сказала…

ХАМАТОВА: Наверное, нет. Вернее, сейчас, вот зная, как всё было со всеми нами, – точно нет. А тогда – не знаю. Может быть, попробовала бы.

ГОРДЕЕВА: А я не попробовала даже. Я осталась доделывать фильм. А бойкот НТВ ширился и рос. Перед эфиром у меня должно было быть интервью на радиостанции “Серебряный дождь”. Накануне оттуда звонят: “Простите, мы отменяем эфир. Дело в том, что мы объявили НТВ бойкот”. Я рыдаю. Как-то об этом узнает телеканал “Дождь”. И они зовут меня на интервью. Я прошу: “Давайте, пожалуйста, поговорим о фильме «Победить рак» и только о нем. Это важно, потому что у нас в стране больше трех миллионов онкобольных, не знающих, куда бежать и откуда ждать помощи. Этот фильм сделан для того, чтобы хотя бы информационно им помочь”. Они, конечно, соглашаются. Я прихожу на эфир. Девушка-ведущая обращается к зрителям: “У нас в гостях Катерина Гордеева, у нее сегодня выходит фильм «Победить рак», но поговорить мы хотим о другом недавно вышедшем на НТВ фильме…” И начинается разговор об “Анатомии протеста”, о бойкоте, обо всем об этом. Причем, если честно, я к тому моменту фильма этого не видела и даже не выучила правильно название. Все время называла “Антология протеста”. Говорят, гендиректор НТВ был в бешенстве.

ХАМАТОВА: Смешно.

ГОРДЕЕВА: Но самое смешное было, когда ведущая, Юлия Таратута, зачем-то предложила мне обратиться к Путину. И я послушно говорю: “Если нас смотрит Владимир Владимирович, я хочу к нему обратиться. Владимир Владимирович, посмотрите, пожалуйста, мой фильм”.

ХАМАТОВА: Посмотрел?

ГОРДЕЕВА: Не знаю. Накануне выхода фильма в эфир мне позвонил мой друг Антон Носик, ныне покойный. Начал говорить про бойкот, спрашивать, как я могу продолжать работать на таком канале. И тут у меня сдали нервы. Я орала на Антона. Я ему высказывала за всех и за всё, что наболело. Я говорила, что он не имеет права быть моим моральным камертоном и что, на мой взгляд, фильм о раке, который я делаю для того, чтобы помочь людям, столкнувшимся с этим диагнозом, обрести почву под ногами, важнее политики. Носик внимательно меня слушал, сопел. Я разошлась, орала и, не попрощавшись, бросила трубку. Антон написал мне письмо с извинениями. Потом написал большой пост в своем блоге о том, что бойкот бойкотом, но фильм Гордеевой смотреть надо. И люди ему поверили.

Фильм прошел на НТВ двадцатого, двадцать первого и двадцать второго марта, в нем было три серии. Двадцать третьего у меня день рождения, мы празднуем и фильм, и день рождения, и всё на свете. А четвертого апреля мне звонит журналист из Forbes и спрашивает: “А вы знаете, что Владимиру Кулистикову продлили контракт еще на шесть лет, а одновременно с этим – вроде как условие – вы и еще несколько человек должны быть уволены с телеканала?” Я отвечаю: “Нет, я там работаю еще. У меня фильм вышел, у него рейтинги хорошие”. Он: “Ну, вы поинтересуйтесь, пожалуйста”. Я говорю: “Конечно, поинтересуюсь”. А это день зарплаты.

ХАМАТОВА: Я смотрю, у вас там все эпохальные решения принимаются под зарплату.

ГОРДЕЕВА: И мне приходит зарплата в несколько раз меньше той, что должны платить по контракту. Я записываюсь на прием к Кулистикову. И он без всяких обиняков мне говорит: “Наступили новые времена, нужно определяться, с кем ты. И высоко нести знамя конкурентной борьбы”.

ХАМАТОВА: Так и сказал?

ГОРДЕЕВА: Так и сказал.

ХАМАТОВА: А что это значило? Переведи.

ГОРДЕЕВА: Не знаю. Но он сказал, что на телеканале есть, к примеру, программа “Говорим и показываем” с Леонидом Закошанским (так я узнала о существовании этой программы), где обсуждают семейные скандалы всей страны. “А ты, – спросил меня Владимир Михайлович Кулистиков, – смогла бы ты так?” Я честно ответила, что не смогла бы. Он обнял меня и сказал: “Спасибо тебе, старуха, за понимание”. На следующий день я уволилась.

ХАМАТОВА: Какой ты ему щедрый подарок преподнесла: без скандала, по собственному желанию, мать-одиночка двоих детей, которую бы черта с два они смогли уволить…

ГОРДЕЕВА: В мае я уже не работаю на НТВ, а в июне заканчивает свое существование дирекция праймового вещания. К сентябрю на НТВ почти не останется моих друзей, близких мне людей. И начнется совсем другая история. А где в этот момент ты?

ХАМАТОВА: Я, зажмурившись, пережидаю все плевки и камни, обрушившиеся на меня, и жду возможности скрыться, исчезнуть из публичного пространства. Но у меня вдруг звонит телефон. Это пресс-секретарь Путина Дмитрий Песков. Он спрашивает довольно прямолинейно: “Чулпан, вас, говорят, утюгом пытали? Такие слухи ходят. Не могли бы вы прийти в Белый дом и поговорить на эту тему?” Я отвечаю: “Могу только после спектакля”. – “Ничего, мы вас подождем”. И вот одиннадцать вечера, снег, сугробы по пояс, я карабкаюсь к Белому дому. Со мной приезжает Гриша Мазманянц, потому что ехать одной мне страшно до полусмерти. Гриша остается курить в машине, а я долго ищу нужный подъезд, выключаю телефон и вхожу в здание.

Долго иду по пустынным темным коридорам Белого дома. И прихожу к Дмитрию Пескову. Мы разбираем ситуацию: как так получилось, откуда взялись эти слухи. И вот тут-то я с радостью понимаю, какие у меня прекрасные друзья. Потому что я слышу, как Песков спрашивает меня: “Почему мне Венедиктов говорит, что мы – палачи последние, что мы вас заставляли, пытали вас каленым утюгом?” Я отвечаю: “Не знаю, почему Венедиктов так решил”, и как-то абсолютно простодушно объясняю ситуацию: видите ли, мои любимые друзья предполагали, что меня будут бить, поэтому решили смягчить силу удара.

На что он замечает: “Ах вот как, ну всё понятно”. Я прошу: “Только давайте больше не будем мутить эту воду, не нужно делать ни в ту, ни в другую сторону никаких оправдательных движений… Я на грани нервного срыва, а может, уже давно в нем бултыхаюсь”. И выхожу.

В молчании доезжаем с Гришей до дома. Дома меня ждет скандал. Человек, которого я люблю, негодует: “Ты должна была определиться, ты должна была внятно сказать: ты с теми или ты с этими!” А я не понимаю, кому и почему я должна? Я не хочу ничего признавать, я Владимира Путина лично не знаю, я не могу и не хочу давать ему оценку. То, что построена клиника, – это хорошо. Какие-то другие его поступки – это плохо. Я не хочу никаких обобщений.

Мы долгое время не разговариваем друг с другом. Но потом всё утихомиривается. И когда у меня появляется “окно” в несколько дней, мы с моим возлюбленным решаем отправиться в путешествие. Я хочу всё стереть из подкорки и как-то восстановиться. Мы летим в Кёльн. Там берем машину и едем куда глаза глядят, в сторону Франции. Однако в разговорах мы всё равно возвращаемся к этому ролику, продолжая ругаться и выяснять, что я кому должна или не должна. Доходит до того, что мне приходится обратиться к психологу. Дальше происходит вот что: я стою посреди Домской площади, зависнув на телефоне с психологом. И тут мне по второй линии звонят из Кремля: “Вы сейчас же должны записать ролик о том, что вас не заставляли и не пытали, что вы всё сделали по собственной воле и совести”. Тут я уже в полном бешенстве ору: “Идите к черту! Я ничего не буду записывать! Я сделала то, что сделала. Всё, тема закрыта. Я не отрекаюсь. Но и ни перед кем оправдываться не буду”. Возвращаюсь к разговору с психологом. А через час выясняется, что это был розыгрыш, звонили пранкеры. Этот разговор потом выложили в сети.

Я, зажмуриваясь, переживаю и это. Наше путешествие продолжается: мы по-прежнему едем на машине, куда глаза глядят, и останавливаемся в неизвестной французской деревне на ночь. Утром мой возлюбленный, отрываясь от экрана телефона, осведомляется: “Ты видела?” И радостно показывает мне ролик с Ксенией Собчак в главной роли. Я в ужасе смотрю, как она там играет меня и как меня пытают, не помню уже чем, чем-то похожим на каленое железо. А потом звучат слова: “Ладно, с Хаматовой разобрались, ведите Венедиктова”. И я недоумеваю: “Ксения, зачем тебе это?” Но зажмуриваюсь и стараюсь об этом не думать. Я же уехала, чтобы обо всем забыть!

На следующий день мы переезжаем в другую французскую деревеньку, останавливаемся на заправке. Мой друг, смеясь, говорит: “Представляешь, открываем сейчас газету, а там ты”. А это такая глубокая-глубокая не просто французская, а фламандская даже деревня. Здесь свой язык, свои газеты… Глушь! И шутка выглядит смешной. Но, пока я жду его на заправке, машинально беру со стенда какую-то газету. И, Катя, ты только вообрази: в провинциальной фламандской газете на первой полосе – мой портрет! Я ни одного слова не понимаю. Но я вижу свою фотографию, кадр из этого ролика, и в подписи под ней различаю слово “Путин”! И теперь уже сама говорю: “Представляешь, я возьму другую газету, а там – опять я”. Ровно это и происходит. Мой друг пытается взять эти газеты с собой, а я кричу: “Выкинь, выкинь, пожалуйста!” Потому что я не могу больше жить в этой реальности, я уехала, сбежала сюда от нее. Он газеты выбросил. Теперь жалею. Надо было сохранить для истории.

ГОРДЕЕВА: У тебя была возможность объясниться с Собчак по поводу ролика?

ХАМАТОВА: А зачем? Я-то была уверена, что мне с ней объясняться не надо – нет повода. А потом просто случилась “Ника”.

15 апреля 2012 года на двадцать пятой церемонии вручения наград лауреатам кинопремии “Ника” соучредители благотворительного фонда “Подари жизнь” актрисы Чулпан Хаматова и Дина Корзун были удостоены специального приза. Его вручали народная артистка Грузии Тамара Гвердцители и народный артист России Евгений Миронов. Когда на сцену Крокус Сити Холла выходили Корзун и Хаматова, зал встал и несколько минут аплодировал стоя. Дождавшись тишины, Евгений Миронов произнес: “Вы не ограничились одноразовой помощью, а осознав объем катастрофы, вы взяли на свои хрупкие плечи огромный груз ответственности. И за вами уже целая армия ваших друзей, волонтеров, которые поверили в вас и ваше дело. Вы первыми подняли цунами неравнодушия и среди простых людей, и среди больших начальников. И на этой волне открылись уже десятки других фондов, которые пытаются заниматься тем же, чем вы, помогать самым нуждающимся. Ведь отношение к детям и старикам – это лицо цивилизованной страны. Милые девочки, спасибо, что вы сделали это лицо намного симпатичнее”. Миронов на пару шагов отошел от микрофона, но тут же вернулся и продолжил: “И еще. Для меня это большое открытие. Я не знал, что заниматься добрыми делами – это так невыгодно. Мало того, что вы занимаетесь этим двадцать четыре часа в сутки в ущерб и профессии своей, и своим детям, так еще и находятся какие-то бездельники, авантюристы и просто ублюдки, которые, сидя дома на диване, хотят вас как-то укусить, обидеть. Дорогие мои девочки, знайте, что за вами стена не только из тысяч спасенных вами детей, но и из всех нас, коллег ваших, которые безмерно вас уважают и любят. И эта «Ника» – доказательство этой любви и преклонения перед вами”. Когда речь Миронова закончилась и новая волна аплодисментов стихла, ведущая церемонии Ксения Собчак, сославшись на невозможность задать вопрос в другое время и в другом месте, неожиданно спросила Хаматову: “Если бы ты не занималась благотворительностью, ты бы поддержала кандидата в президенты Владимира Путина или осталась бы в стороне от политической деятельности?” В зале раздался свист.

Миронов выхватил микрофон у Чулпан и крикнул Собчак: “Зачем вы это делаете?” Началась перепалка. К микрофону подошла Хаматова и сказала: “Ксюша, давай не будем это обсуждать, это же праздник кино!” КАТЕРИНА ГОРДЕЕВА

ХАМАТОВА: Честно говоря, когда Ксюша на сцене обратилась ко мне, я решила, что она будет извиняться за свой подлый ролик в интернете. У меня даже сомнений не было: вот сейчас она попросит прощения.

И вдруг я слышу слова: это единственная ее возможность спросить что-то у меня… Но ведь это вранье! Она ни разу не пыталась со мной связаться. Я стою на сцене и отвечать ей могу только в контексте такого же скандалообразного кидания перчатками, потому что оправдываться я не собираюсь, мне не в чем оправдываться. Но люди в зале, которые, открыв рот, следят за происходящим, – они же ни в чем не виноваты! Зачем было их вовлекать в эту подлую историю? Поэтому я как-то попыталась, в очередной раз зажмурившись, всё это закончить.

Спустя несколько месяцев, в июне 2012 года, Ксения Собчак пригласила Чулпан Хаматову объясниться в свою программу “Собчак живьём”. Но эфир оказался не менее скандальным.

Программа началась с выяснения отношений по поводу случившегося на “Нике”:

“К. СОБЧАК: Спасибо, что пришла. Спасибо, что дала возможность пообщаться с тобой в правильном месте для вопросов. Вопрос первый не может быть другим: если бы ты не занималась благотворительной деятельностью, поддержала бы ты кандидата в президенты Владимира Путина или бы ты воздержалась от участия в политической деятельности?

Ч. ХАМАТОВА: Ты понимаешь, я вообще не расцениваю этот ролик как политическую деятельность. Если бы я не занималась благотворительной деятельностью, я вообще не знаю, кто бы я была на сегодняшний день, жила бы я в стране России и вообще что бы я делала? Это уже настолько нерасчленимые вещи. Поэтому я не могу тебе ответить на этот вопрос. Именно потому, что я занимаюсь этой деятельностью, я сказала, что я буду голосовать за Путина, потому что у меня были конкретные результаты его работы. И для меня это много. Для кого-то это его обязанность, «он должен» и так далее. Для меня это много. Для меня, для врачей, для детей, которые там лечатся, для меня это поступок, это большое событие, потому что его не должно было быть в принципе, и все нам говорили: «Слушайте, ну, это всё понятно, деньги распилятся, поделятся». Что и происходило (страна из бюджета выпадала, впадала). В общем, мне кажется, что нельзя только так однозначно мазать всё одной краской. И те же самые избиратели – они должны знать еще о каких-то других сторонах будущего народного избранника.

К. СОБЧАК: Это правда. Слушай, ну вот всё-таки, возвращаясь к «Нике». Такой был резонанс после этого, столько было вокруг этого разговоров, дискуссий. Мнения так полярно поделились. Скажи, а ты считаешь, что это был неуместный вопрос там?

Ч. ХАМАТОВА: Абсолютно, да.

К. СОБЧАК: А почему?

Ч. ХАМАТОВА: Для меня это было абсолютно неуместно, потому что сама по себе премия – она была очень нелепая. И я, и Дина это абсолютно понимали. У меня нет «Ники» за кинематографический вклад. Дине повезло – у нее есть. И когда Вадим Абдрашитов и Гусман сказали, что они хотят нас как-то вот этой «Никой» вот так вот поддержать, было понятно, что это, как бы к кинематографии не имеет никакого отношения.

К. СОБЧАК: А хотелось больше за кинематографию получить или?..

Ч. ХАМАТОВА: Ну, в принципе, это было бы более логично. Мы поговорили с Диной и поняли, что как-то отказываться как-то, наверное, странно. Эта премия – она может, там, принести… Как-то сразу договорились, что она свою «Нику» отнесет в фонд, а я свою «Нику» отнесу врачам, и это будет, ну, такой красивый жест и еще и, конечно, благодарность за то, что коллеги вот так вот хотят просто поддержать в тот момент, когда, наверное, эта поддержка была очень нужна.

И я приехала после спектакля, естественно. Мало чего понимала. И когда встал зал, я, честно говоря, расплакалась, потому что я уже была такая, готовая после спектакля, с абсолютно расшатанной психикой. И когда я увидела этот стоящий зал, стоящего Германа-старшего и всех остальных, я поняла, что я сейчас, ну, не могу нормально, адекватно, как-то иронично на всё это реагировать. В меня это попало. И вдруг ты со своим вопросом, и я, честно говоря, даже не сообразила, что происходит, потому что сама по себе «Ника» за эту деятельность – она как-то так, не в Красную армию. И еще ты. И я понимала, что Первый канал, и сейчас надо Ксении отвечать откуда-то с Адама, со всех вот этих вот…

К. СОБЧАК: Понятно.

Ч. ХАМАТОВА: И спасибо большое Жене Миронову, который поступил, ну, на мой взгляд… Я думаю, что ты думаешь так же… как джентльмен, который кинулся, как лев, спасать…

К. СОБЧАК: Я так не думаю.

Ч. ХАМАТОВА: Нет, я думаю, что ты думаешь. У него абсолютно сработал…

К. СОБЧАК: А ты считаешь, он был уместен со второй частью своей речи? Честно.

Ч. ХАМАТОВА: Я…

К. СОБЧАК: Бездельники, авантюристы и ублюдки – так он назвал людей, которые сидят в интернете и что-то там делают.

Ч. ХАМАТОВА: Но он же не всех так назвал. Я думаю, что среди тех, кто сидит в интернете, есть и такие, которых он назвал. Странно, что все это как-то приписали на себя.

А Женя Миронов был рядом со мной очень долгое время, мы вместе выпускали спектакль, когда всё это произошло и когда вся эта лавина покатилась. И я думаю, что он просто… Не думаю, а уверена, что он просто вот так как-то решил высказать, показать свое плечо и свою поддержку. Для меня это был мужской поступок.

И в тот момент, когда я заикалась и попыталась сообразить, что сейчас вообще говорить в этой ситуации, когда надо загнать эти слезы радости и благости обратно и как-то что-то ответить, и понимала, что я не могу подобрать слова, и он кинулся ответить, для меня это просто такой настоящий какой-то, красивый, джентльменский поступок.

К. СОБЧАК: Мне просто кажется, что он говорил о вполне понятных вещах и о той кампании, которая началась в интернете после ролика предвыборного, в котором ты снялась. И мне кажется, что это был такой, совершенно толстый намек на тонкие обстоятельства”.

Это – расшифровка первых пяти минут эфира.

А вот – последние пять минут. Они и послужили поводом для нового скандала.

“К. СОБЧАК: А чего ты боишься?

Ч. ХАМАТОВА: Я боюсь? Ну, я очень много чего боюсь. Я боюсь, что мои дети будут жить в стране, в которой будет очень страшно жить или опасно жить. Наверное, это главное, чего я боюсь на сегодняшний день.

К. СОБЧАК: А какая она (эта страна), в которой будет страшно жить твоим детям?

Ч. ХАМАТОВА: Ну, какая-то неспокойная.

К. СОБЧАК: То есть ты хочешь, чтобы твои дети жили в стабильной стране? Без революций?

Ч. ХАМАТОВА: Без революций. Это могут быть какие-то там ментальные изменения. Без революций. Нет, я революций не хочу категорически, потому что в революцию и во все эти войны полетят ни в чем не повинные головы, и я считаю, что это неправильно. Без революций. Сделать всё, что возможно, но чтобы этого не допустить, с обеих сторон.

К. СОБЧАК: А ради того, чтобы не было революций, любой компромисс для тебя приемлем? Ну, образно говоря, вот, я не знаю, о геополитике ты имеешь какое-то представление или нет? Вот в Северной Корее примерно понимаешь, что происходит? Там люди, которые едят траву, город внутри города, где живут чиновники и живут совсем другой жизнью, люди без света. Я просто там была, поэтому я знаю, о чем говорю. Вот, если заострить выбор, вот, либо жить в такой стране, как Северная Корея, например, либо революция.

Ч. ХАМАТОВА: (Пауза.)

К. СОБЧАК: И всё-таки, что бы ты выбрала?

Ч. ХАМАТОВА: (После паузы.) Я бы выбрала Северную Корею. Я не хочу жертв. Значит, не хватает какой-то тактики и какого-то опыта, какой-то мудрости людям, которые против этого режима, вот и всё”[8].

На сайте телеканала интервью вышло с заголовком: “Я выбираю Северную Корею”. Эти слова многие критики ставили Чулпан в упрек. Впоследствии заголовок интервью на сайте был изменен, но к нему до сих пор прибегают как к аргументу в дискуссиях о политической позиции Чулпан Хаматовой. КАТЕРИНА ГОРДЕЕВА

ГОРДЕЕВА: Вы стали врагами с Собчак?

ХАМАТОВА: То, что произошло на “Дожде”, – это огромная подлость: мне присвоили слова и смыслы, которые мне не принадлежат. Исход моего интервью был предрешен еще до того, как я его дала: ответ, который подразумевал заданный Ксюшей вопрос, автоматически становился бы броским заголовком. “Хаматова выбирает революцию”. Или “Хаматова выбирает Северную Корею”. И тот и другой заголовок хорошо продается. Мне пришлось выбирать из двух страшных вещей. Выбор, который в принципе невозможно сделать: кровь и смерть или жизнь в тюрьме.

Понимаешь, я шла на это интервью с открытым забралом, мне казалось важным говорить откровенно, мне казалось, что и Ксюша, и телеканал “Дождь” хотят получить какую-то объективную картину мира, а всё свелось к броскому заголовку. Я считаю, что меня использовали самым подлым образом. Это стало для меня большим уроком.

Потом я еще давала интервью ее журналу, была фотосессия, гонорар за которую, довольно большой, был переведен в наш фонд. Мы с Ксюшей здороваемся, у нас нормальные отношения. Ну как нормальные: у меня с ней такие же отношения, как с любым чужим человеком, как, например, с Владимиром Путиным. Но я понимаю, что она относится к той категории людей, которые ради своих целей могут обманывать, использовать, провоцировать, совершенно не вдаваясь в детали того, что человек чувствует, как на нем это отразится и какие могут быть последствия. Знаешь, такое “вижу цель – не вижу препятствий”.

Я всегда буду держать в голове тот факт, что доверять этому человеку нельзя.

Глава 28. Новая жизнь

У Данхилла бархатный голос. Лает он редко, но если лает, то его приятно слушать. Данхилл, если так можно выразиться, русый. Но шерсть его длинная и лохматая, всё время цепляет то репейник, то колючку. Сам Данхилл любит поваляться и в песке у калитки, и в застоялой луже на просеке. От этого русая шерсть его отливает и рыжим, и серым, скатываясь в колтуны и обвисая сосульками. Но Данхилл безмятежен. И чрезвычайно влюбчив. Своему объекту Данхилл без сомнений ставит лапы на плечи, вытягиваясь во весь свой исполинский рост. И дарит слюнявый поцелуй, невзирая на протесты.

Тем летом в деревне, где стоит дом родителей Чулпан, пес Данхилл влюбился в меня. По утрам он встречал меня на крыльце, смотрел прямо в глаза своими – медовыми, нежными. Потягивался, ставил лапы на плечи и облизывал лицо от подбородка до макушки в одно движение.

Днем, когда мы помогали маме Чулпан Марине пропалывать аккуратные, бог знает чем усаженные грядки, Данхилл садился рядом и, раз в пять минут томно поскуливая, наваливался на меня всем своим ростом и весом.

Днем мы ходили купаться на пруд. Данхилл бежал впереди, пытаясь поймать раскрытой пастью то бабочек, то стрекоз, которые оказывались, как правило, проворнее Данхилла. За псом шли мы с Чулпан, за нами – дети: шестилетняя Арина и пятилетняя Ася. Деревня, где живуи родители Чулпан, недалеко от Казани. Лето здесь жаркое, медленное, тягучее. Мошкара замирает, ленясь перелетать с места на место, ждет ветра. А ветра – нет.

В пруду – ледяная вода. Данхилл с разбегу ухает в нее первым, взбивая зеленоватые брызги, пыхтя и отфыркиваясь. Он ныряет, гоняет видимую только ему одному рыбу, переворачивается в воде. И, наконец, выскакивает на берег, бесцеремонно обхватив меня лапами: “Ну пойдем же скорее, поиграем”, – так влюбленный обычно тащит в воду свою избранницу, чтобы вдоволь нацеловаться в водяной невесомости. Я отбиваюсь, хотя на стороне Данхилла преимущество в весе и напор. Все хохочут.

Степное солнце, перевалив через зенит, живописно разваливается на линии горизонта. В мягком предзакатном свете над полями встает пыльное марево проселочной дороги, по которой только что промчались веселые деревенские пацаны на мотороллере. Данхилл, вдруг встрепенувшись, со всей мочи устремляется за ними. Я не успеваю понять, что происходит, как с неистовым криком “Дааааанхилл!” за псом устремляется Чулпан. Заплакав одновременно, как по команде, пяти-шестилетние Ася и Арина пытаются догнать Чулпан, бегущую за Данхиллом. Они вопят: “Мама!!! Мамочка!!!”

В рыжей пыли ничего толком не видно и я не понимаю ни что происходит, ни куда и за кем из них бежать. Дети, потеряв из виду мать, останавливаются и ревут еще громче. Чулпан, кажется, догоняет мотороллер, но пацаны веселятся, сворачивают и снова разгоняются. Данхилл пытается срезать, бежит прямо на мотороллер. Чулпан спотыкается, падает, не успевает поймать Данхилла и снова бежит, истошно крича: “Пожалуйста, остановитесь, умоляю вас, остановитесь! Данхилл, ко мне!” Я делаю единственное, что могу и что приходит мне в голову: поворачиваю к себе девочек. Закрываю им глаза. И уверенно произношу: “Все будет хорошо, мама их догонит, мама его спасет”. Тут, кажется, до меня начинает доходить смысл происходящего. И я зажмуриваюсь.

Наступает тишина.

Слышно, как жужжит муха.

К жужжанию добавляются всхлипывания и чавканье. Мы с девочками открываем глаза – в оседающих клубах пыли на дороге сидит грязная, рыдающая Чулпан в обнимку с Данхиллом. Она целует его во все колтуны и сосульки, он облизывает ее лицо. Мы наваливаемся на них все втроем. И уже вместе плачем, обнимаемся, облизываемся. А потом – вместе моемся под садовым шлангом. Теперь, когда мне говорят слово “бесстрашие”, я вспоминаю Чулпан, несущуюся наперерез мотороллеру. КАТЕРИНА ГОРДЕЕВА

ГОРДЕЕВА: Что тебя по-настоящему пугает?

ХАМАТОВА: Трудно так сказать, Катя. Мы не знаем, что может оказаться для каждого из нас по-настоящему страшным. Этого-то и надо бояться. А мы боимся совсем других вещей. Но, наверное, больше всего я боюсь болезней и несчастий близких, в которых я не могу помочь. И еще упущенного времени.

ГОРДЕЕВА: Есть миллион примеров тому, как ты могла промолчать, но не стала. И тем самым навлекла на себя очередную порцию всенародного гнева, неважно, кто это – патриоты и путинисты, либералы и демократы, те, кто уехал, те, кто остался… А ведь ты могла бы просто промолчать. Не сделать что-то, куда-то не пойти. Не привлекать к себе внимание. Могла бы?

ХАМАТОВА: Могла бы, наверное. Но тогда, мне кажется, это была бы не я. И это опять, Катя, разговор о потерянном времени. Нам это время дано, чтобы двигаться вперед, чтобы успеть сделать намеченное именно для тебя. Мне кажется, преступно лениться или бояться, прятать голову в песок. Это какое-то нечестное, если так можно сказать, отношение ко времени: его пустая трата. Наверное, это самое обидное, что может случиться с человеком: потратить свое время впустую.

У меня сложные отношения со временем. Так было всегда. Я, скажем, не могу и никогда не могла носить часы – они сразу ломаются. Но дело, конечно, не в часах. Просто я так боюсь потерять время, что постоянно стараюсь его организовать, упорядочить, и тут же наталкиваюсь на сопротивление: как только я начинаю подминать его под себя, под собственные решения, строить, распределять, оно упрямится и делает всё наоборот.

Хорошо помню, как мы первый раз с ним столкнулись. Тогда на мой восьмой день рождения пришелся перевод часов на зимнее время. И вот три часа дня, я жду гостей, а их нет. Ни единого человека. Я ждала, ждала, а потом надела резиновые сапоги, вышла из дома и весь этот оказавшийся “лишним” час ходила под дождем, мокла среди желтых листьев и отчетливо понимала, что я никому на свете не нужна, моя жизнь прожита зря, раз на мой праздник никто не пришел. Я со всей силы пинала ногой в резиновом сапоге листья, как будто это они виноваты.

Став взрослее, я начала вести дневник. И веду его до сих пор. Это вроде не связано напрямую со временем и никак на него не влияет, но я хотела хотя бы попробовать приручить его. Дневник – это моя гауптвахта, мне не нравится его вести, но с его помощью я измеряю время и, вот уж и вправду удивительно, дневник – это самое очевидное доказательство того, что за черной полосой последует белая, а за белой – черная, что так будет всегда, до самого конца жизни, а потом, после конца, начнется другая жизнь. И там будет другое время. Или не будет?

Я уверена, что время нелинейно. Оно бывает быстрое, бывает медленное, бывает неумолимое. Самое быстрое – то, которое связано с взрослением детей. Это время не остановить, сколько бы ни пытался: вот фотография, где моя дочка только родилась, а вот – ей уже девять лет, а вот – она шлет селфи из подросткового лагеря. Так ужасно, что ничего из этого невозможно пережить заново, невозможно замереть, зависнуть на долгую бесконечность в объятиях своего ребенка. Со временем нельзя договориться. И десять минут мультфильма, которые в детстве тебе обещали за что-то (уроки, помытую посуду, уборку в комнате и хорошее поведение), – это совсем не десять минут до репетиции, что есть теперь у меня.

Мне хочется верить, что в старости время будет помедленнее, я на это очень надеюсь. Я, кстати, с детства мечтала быть не мамой, а именно бабушкой, даже в детстве играла не в дочки-матери, а в бабушки-внуки: я водила внука в музыкальную школу, разговаривала с ним, проводила время. Время.

Мне кажется, что именно будучи бабушкой или дедушкой можно полностью насладиться ощущением близости маленького человека. Без остатка. Без переживаний, что тебе нужно торопиться, убегать на работу, что-то кому-то доказывать. Но тут очень важен возраст духа. Вот я себя представляю бабушкой с молодым духом. И я верю, что рано или поздно такой и стану. Для этого мне надо упорядочить свои отношения со временем.

Но как упорядочишь, если его катастрофически мало? И его приходится тратить на незначительные, порой бессмысленные вещи. Например, суды. Сидя в суде, я прямо чувствую, как утекает впустую мое и моих друзей драгоценное время, которое мы могли бы потратить на что-то гораздо более важное и ценное: мы могли бы целовать своих детей, выпивать и болтать друг с другом, читать книги, придумывать спектакли, спасать больных, менять мир к лучшему. На это никакого времени не хватит, конечно, но это будет хотя бы правильным его распределением! Может быть, из старости все это сегодняшнее, сиюминутное будет выглядеть по-другому?

Я совершенно уверена, что там, в старости, нас ждет много чего интересного, много счастливых мгновений.

Главное, чтобы было время на то, чтобы услышать слова “Я тебя люблю” и возможность повторить их в ответ. ЧУЛПАН ХАМАТОВА

ГОРДЕЕВА: Ты не боишься старости?

ХАМАТОВА: Совсем не боюсь.

ГОРДЕЕВА: Ты же актриса. Ты работаешь лицом, телом…

ХАМАТОВА: Именно поэтому я не хочу в один прекрасный день сойти с ума из-за того, что молодость начнет необратимо таять. В конце концов, я же не модель, я – как говоришь ты и как я сама про себя думаю – актриса. И мне не кажется правильным рассчитывать только на внешность. Возможно, поэтому я сейчас нахожусь в некотором замешательстве, в поиске. Мне важно открывать в себе новые качества. Я хочу играть в комедиях, хочу играть старух.

А что касается внешности… У артистов лицо испытывает гораздо большие мимические нагрузки, чем у обычного человека. Поэтому и морщин будет больше, наверное. И, видимо, они появятся раньше. Я спокойно к этому отношусь. Вокруг так много красивых женщин, красивых актрис. Чего мне соревноваться? У меня есть совсем другая, гораздо более интересная возможность попробовать широкий диапазон – от красавиц и подростков до уродин и старух. Это круто. Не понимаешь?

ГОРДЕЕВА: Я, скорее, не про диапазон возможностей, а про обычную жизнь.

ХАМАТОВА: Так это и есть жизнь. Ты знаешь, ведь то, что со зрительской точки зрения кажется важным в актерской жизни – цветы, аплодисменты, поклоны, – это даже не верхушка айсберга, это верхушка верхушки. Самое интересное – то, что происходит у тебя в голове, у тебя в душе, даже со всем твоим телом во время подготовки к спектаклю: ты читаешь текст, узнаешь своего героя, проваливаешься в тоннель другой жизни, которую тебе предстоит прожить…

ГОРДЕЕВА: Ты замечала, что сама очень меняешься в зависимости от того, какую роль тебе предстоит сыграть: у тебя появляются жесты, словечки, интонации и даже какие-то поведенческие особенности, которых прежде не было?

ХАМАТОВА: А ты это замечаешь?

ГОРДЕЕВА: Да, мне видно. Еще я вижу, как ты стараешься не подавать виду, но всё равно обижаешься немного, когда, вспоминая какой-то период времени, объясняешь мне: “Мы выпускали спектакль”, а я просто киваю головой, будто ты сказала: “Мы ехали на автобусе”.

ХАМАТОВА: Нет, я не обижаюсь. Но мне действительно трудно всегда объяснить, каких душевных и энергетических затрат стоит погружение в новую историю. И с какой силой мне приходится себя вытаскивать, чтобы переключить голову и поехать, например, на встречу в фонд, или выпрашивать деньги, или еще куда-то. Это не тумблер, который ты – чик – выключил и переключился мгновенно. Подготовка к спектаклю гораздо сложнее, чем когда спектакль уже идет. Тут как раз всё понятно. После спектакля я действительно могу снять грим, умыться, переодеться и заниматься чем-то другим. Но процесс – это то, что совсем, к сожалению, невозможно объяснить людям извне. Правда, почему-то все важные события в моей жизни совпадают с репетициями. И я их так и запоминаю: когда мы репетировали это, произошло это. Такие вешки, зарубки. И все самые важные события в своей жизни я помню по спектаклям, которые выпускала.

ГОРДЕЕВА: Например?

ХАМАТОВА: Например, я выпускала “Укрощение строптивой” в Театре наций, когда сотрудники нашего фонда пришли с идеей самостоятельно подготовить фандрайзинговое мероприятие – аукцион. Идея была в том, что ребята сами придумывают сценарий, лоты, сами зовут гостей, сами всё организовывают, а мы с Диной просто приходим и ведем этот вечер. Единственная просьба, с которой они ко мне обратились, – договориться с площадкой. И мы страшно обрадовались, Дина Корзун прилетела из Лондона.

У ребят был чудесный замысел – провести необычное мероприятие для людей, которых мы называем патронами нашего фонда: верных друзей, советчиков, жертвователей. Но что это за люди? Это люди, которые уже везде побывали, почти всё на этом свете видели, их трудно чем-то удивить и почти невозможно поразить их воображение. Словом, самые серьезные и притязательные люди из тех, кого можно себе представить в качестве зрителей и участников аукциона, идея которого была в том, что мы предлагаем им купить нечто, что в обычной жизни нельзя купить ни за какие деньги. Я тогда выпускала спектакль и ни разу не попросила показать мне сценарий вечера, я его получила в ночь перед аукционом. Читать не было сил. Единственное, что я успела зацепить взглядом, – “в фойе перед началом аукциона гостей будет встречать фонтан из шоколада”. Это звучало как-то величественно: я представила себе красивое зеркальное фойе, бьющий во все стороны шоколадный фонтан, страшно впечатлилась. На следующий день надела красивое платье и пришла на аукцион. И стала искать фонтан. Но его не было. Во время репетиции я всё время выбегала в фойе в поисках фонтана. А потом мне сказали: “Так он же давно уже там стоит!” Фонтан оказался небольшой вазочкой для фондю. Надо ли говорить, что так же, как и я, никто из гостей вечера тоже не принял эту вазу за фонтан. Но самое страшное меня, Дину Корзун и Игоря Верника, которые должны были вести аукцион, ожидало впереди: нам предстояло продать лоты, которые никому из присутствующих не были нужны.

ГОРДЕЕВА: Что это были за лоты?

ХАМАТОВА: Послушай, когда я лично приглашала людей на этот аукцион, я по сто раз им повторяла, что их ждут самые необычные лоты, а теперь стояла, обтекая, и предлагала им шубу от какой-то там Петровны, дегустацию в винном магазине, экскурсию по пыльным залам шоколадной фабрики, велосипед и – вот это смешно – маленького ни в чем не виноватого пони, которого подарил фонду какой-то благотворитель и которого теперь некуда было девать. Всё это надо было продать людям, у которых давно есть свои собственные яхты, самолеты, виноградники и конюшни. К счастью, на аукцион пришло много наших друзей-артистов. Мы с ними старались образовавшуюся неловкость перевести в гротеск, в шутку, довести до абсурда. Например, пони продавали Юля Пересильд и Паша Акимкин, которые дурными голосами пели “У пони белая челка”. Я периодически настойчиво повторяла: “Ешьте, пожалуйста, ешьте, не стесняйтесь!”, пока сама не попробовала еду, оказавшуюся абсолютно несъедобной. Тут стало понятно, почему многие наши голодные гости бегают перекусить в соседний ресторан. Тут надо объяснить, что, устраивая благотворительный аукцион, ты всё равно стараешься на всём экономить: например, договариваешься с кейтеринговой компанией о бесплатном ужине. Со стороны компании это тоже благотворительный жест. Поэтому мы должны были им внятно объяснить, какие люди придут на ужин, а не просто попросить накрыть столы.

Сейчас я чувствую себя виноватой: мы подошли к лакшери-мероприятию с теми же инструментами, с которыми ходили всегда и везде, с идеей экономии. И доэкономились до того, что фонтан из шоколада скукожился до взочки фондю, и так во всём. Как только кончился злополучный аукцион, я устроила “разбор полетов” тут же, за кулисами. К сожалению, у меня не нашлось ни одного слова благодарности или поддержки, я возмущалась организацией, убогостью лотов, фуршетом. Многие сотрудники захотели уволиться. Потом я перед ними извинилась и больше никогда не повторяла таких ошибок.

Ты понимаешь, в чем смысл: мы ведь собрали довольно много денег на этом аукционе, но собрать их можно было гораздо меньшей кровью: просто попросить. А если замахиваешься на мероприятие суперкласса, надо и организовывать его соответствующим образом.

ГОРДЕЕВА: Как ты действуешь теперь?

ХАМАТОВА: Теперь наши встречи с патронами всегда досконально продуманы и, не побоюсь сказать, неповторимы. Это во-первых. Во-вторых, я поняла, что для выяснения обстоятельств организации любого мероприятия, к которому я не имею отношения, я должна выдохнуть, продышаться, переночевать со всеми теми словами, что хочется выпалить сразу. А потом уже со всеми встречаться и разговаривать.

ГОРДЕЕВА: Получается?

ХАМАТОВА: Всё чаще – получается. И так жить гораздо легче. Ведь совершенно ясно, что нам в этой реальности – я имею в виду “Подари жизнь” – существовать друг с другом долго. И, видимо, до самого конца. И уж тут-то мы сможем создать чуткий и честный мир отношений, такой, о котором мы мечтаем и говорим в интервью.

Кстати, я давно хотела тебя спросить: а когда ты поняла, что твой мир – это именно фонд и всё вокруг, а не телеканал? Я спрашиваю потому, что со стороны это выглядело сознательным решением.

ГОРДЕЕВА: Что я решила бросить телик и уйти в безработицу и помощь фонду? Нет, конечно. Я такого решения не принимала. Но еще до всех событий, вынудивших меня уйти с телеканала НТВ, произошла история, которая, как я сейчас понимаю, во многом помогла мне осознать, что действительно важно, что будет самым важным в моей жизни. В сентябре две тысячи одиннадцатого года я начинала вести программу “НТВшники”. Туда пробовались разные пары, разные сочетания ведущих, но у нас с Антоном Красовским выходил на редкость слаженный многоплановый дуэт. И шла речь о том, что мы станем постоянными ведущими. И одна из программ стала, можно сказать, нашим звездным часом…

ХАМАТОВА: А, это тот выпуск, где была драка?

ГОРДЕЕВА: Именно. Тот выпуск мы вели все вместе: Антон Хреков, Паша Селин, Антон Красовский и я. И вот практически на ровном месте случилась стычка между олигархом Полонским и олигархом Лебедевым. Они сперва пикировались на словах, хотя и довольно едко, на грани. А потом Полонский как-то резко дернул рукой, может, даже замахнулся, не знаю, а Лебедев в ответ – он же бывший разведчик – среагировал, ударил. Короче говоря, настоящая удача для телевидения: почему-то всегда эти драки, поливания друг друга водой или соком воспринимаются как удача. И да, это всегда положительно влияет на рейтинг. Хотя, по-моему, выглядит отвратительно. Взрослые, елки-палки, люди знают, что их снимают несколько телекамер, что редакторы наверняка оставят это в монтаже – в одиннадцатом году ни о каких ток-шоу в прямом эфире уже никто не помнит, разумеется, – а они всё равно размахивают руками, дерутся. Это странно и производит какое-то болезненное впечатление. В общем, Полонский свалился с кресла, началась свара. Все побежали к этим креслам. А я стояла и повторяла, как учительница в школе, одну и ту же фразу: “Мужчины, взрослые люди, да к тому же и олигархи – неужели вам не стыдно!” Впоследствии меня и та, и другая сторона несколько раз попросит прийти в суд. Но я не пойду. Потому что противно. Я ни на чьей стороне. И не на стороне, кстати, редакторов, которые такие вещи очень любят, ставят в анонсы и всячески промоутируют, как бы намекая всем следующим героям программ: ведите себя так же, и мы вас тоже прославим. Но речь не об этом.

Этот “звездный” эфир случился в пятницу, имел сумасшедшие рейтинги, а в воскресенье, восемнадцатого сентября, умерла Галя Чаликова.

ХАМАТОВА: Как у тебя воспоминания странно связаны.

ГОРДЕЕВА: Я об этом не задумывалась раньше, но теперь вижу: да, связаны… Галечка умерла в воскресенье, ее отпевали и хоронили во вторник. А вторник – это на телевидении день, когда приходят все рейтинги: и по Москве, и по России, и ясна картина того, как прошла предыдущая неделя. И вот двадцать первое сентября – грустный солнечный день, какие бывают только ранней осенью. Я, вся опухшая от слез, еду в церковь Косьмы и Дамиана на отпевание. И думаю только о том, что совершенно не представляю, как я, лично я – не фонд, не мы все, не больные дети, не Галечкин муж Валя, – буду жить без Гали. Я корю себя, что у меня не хватило мужества попрощаться с Галей, я не могу себе простить, что не верила, что она может умереть. Я еду за рулем и от слез еле различаю дорогу. И вдруг звонок. Звонит гендиректор НТВ Владимир Кулистиков: “Старуха, привет! Ну я тебя поздравляю! Это было совершенно грандиозно! Это – огромный успех! Ты чувствуешь, что проснулась знаменитой?” – громко и раскатисто говорит Владимир Михайлович в трубку. И я, оторопев, спрашиваю: “Поздравляете – с чем?” Он получил рейтинги “НТВшников”, той программы с дракой, и был на вершине счастья. Его можно было понять. Рейтинги были нечеловечески высокие. Но я вдруг поняла, что это – какая-то не моя жизнь. Что в моей жизни нет ничего главнее, чем то, что Гали больше нет, она умерла. И любой человек, который дышит, как я, как я чувствует, который мой, – для него тоже не может быть ничего важнее Галиной смерти.

Возле церкви толпилась куча народу. Из самых разных областей и сфер жизни. И телевизионщики, и чиновники, и бизнесмены, и администрация президента. Их объединяло горе, которое так подкосило меня. В церкви народу было столько, что не протолкнешься, я осталась где-то у входа. Рассматривала огромный, смешной и немного несуразный зад коня святого Георгия, нарисованного в левом приделе. Потом Валя, Галин муж, расскажет мне, что именно этого смешного коня и именно этого святого Георгия когда-то изобразила Галечка: они с Валей вместе с другими иконописцами-волонтерами расписывали церковь Косьмы и Дамиана.

Похоронили Галю в очень красивом месте, в деревне Ромашково. На холме с видом на церковь. А потом мы все собрались в еще не открытом центре имени Димы Рогачёва.

ХАМАТОВА: Мы смотрели смонтированный тобой короткий фильм про Галю. И я всё думала, как же мы виноваты, что упустили Галечку. Ты знаешь, нельзя сказать, что к этому моменту ее телефон для меня был, как для многих, главным, чуть ли не единственным, по которому я звонила, чтобы спросить: “Что делать?” Наверное, уже нет. У нас уже были другие отношения: мы либо вместе принимали решения, либо я сама принимала решения, либо это Галя мне звонила с вопросом “Что можно сделать?” Но менее стыдно мне не становилось: ведь я, как и все мы, слышала, что у нее болит живот, что у нее есть проблемы, я знала о ее предрасположенности к этому заболеванию по семейной линии и ни разу, вот, Катя, буквально ни разу не допустила мысли, что Галя – не железный человек, что ее организм, хрупкий, тонкий, может не справиться. И не верила до самого конца: мне казалось, что Галя-то, конечно, как-нибудь выкарабкается, она не может нас бросить. Помнишь, как смешно и легкомысленно мы разрисовали с тобой свои беременные животы надписью “Подари жизнь”?

ГОРДЕЕВА: Мы разрисовывали животы, Лена Грачёва, директор AdVita, развлекала ее в общей рассылке лекциями по литературе. Лида Мониава, которая теперь возглавляет детский хоспис “Дом с маяком”, была с Галечкой до последнего вздоха, Оля Журавская, основавшая по Галиному завещанию фонд “Галчонок”, проводила с ней столько времени, сколько могла оторвать от своего новорожденного сына. У Гали, безусловно, остались ученики и последователи. И без Гали мы все как-то внезапно повзрослели. Больше всего это было видно по Грише Мазманянцу, который задержался в фонде еще на семь лет. И по Кате Чистяковой, которая так безутешно плакала на вечере памяти в ФНКЦ: потому что больше нет Гали, потому что мы все сказали: “Теперь, Катя, ты должна быть директором”.

ХАМАТОВА: И тогда – во всём трагическом всегда есть элемент комического – Катя Чистякова прочла нам целую лекцию о надпочечниках.

Это было так неожиданно… И, если бы не сама ситуация – вот мы сидим на поминках, – ужасно смешно. Наша тоненькая, серьезная и ответственная Катя Чистякова вдруг встала и сказала, что директором фонда она быть не может. Она последовательно – Катя всегда доходчиво и доступно выстраивает логику высказывания – приводила самые разные аргументы, почему она не может взять на себя такую ответственность. И самым, как ей казалось, убедительным было то, что она по профессии биолог и знает, что лидерские качества, необходимые для руководителя фонда, связаны с гормонами, которые выделяют надпочечники.

Все сидели и завороженно слушали Катю, которая увлеченно рассказывала про эти гормоны, а потом заявила: “Мои надпочечники, согласно всем анализам, эти гормоны не вырабатывают”.

Наступила длительная пауза. Все пытались это переварить. А потом мы ее усадили общими усилиями и, постаравшись сохранить серьезность, сказали: “Катя, несмотря на твои надпочечники, ты всё-таки будешь директором фонда. У нас нет никакой альтернативы. Ты нам нужна. Никому не показывай эти анализы”. И Катя стала директором. ЧУЛПАН ХАМАТОВА

Глава 29. В тупике

Днем 19 мая 2017 года в театр “Гоголь-центр” шли и шли люди, не слишком похожие на театральную публику. Да и сам театр вдруг переменился: как-то подобрался, сделался одновременно и строже, и мягче. Пришедших в театр гостей, около двухсот человек – девяносто семей со всей страны – встречали администраторы “Гоголь-центра” и волонтеры фонда “Подари жизнь”, ставшие в тот день одной командой. День этот назывался Днем памяти. Люди, пришедшие в театр, – мамы, папы, бабушки и дедушки, братья и сестры тех, кого больше на этом свете не было: детей, чей рак оказался непобедим.

День памяти когда-то придумала первый директор фонда Галина Чаликова. И о том, чтобы детская паллиативная служба, то есть помощь тем детям, чью болезнь уже не вылечить, в России стала возможной, Галя задумалась тоже одной из первых в стране. Когда часто бываешь в онкологическом отделении больницы, грань, отделяющая одних детей от других, очень видна: вот кому-то назначили новую химию, определили сроки трансплантации, уточнили протокол лечения, а вот кто-то другой – его перевели в новую палату, а маме сказали, что, видимо, надо ехать домой. Но как – ехать? Куда? Как там, дома, справляться с болью, которая, в случае финала онкологической болезни, неизбежна? И как справляться со своей болью, с дырой внутри, когда ребенок уходит навсегда?

Много лет назад Галя Чаликова участвовала в одной, можно сказать, преступной операции: в подмосковных Люберцах на руках у родителей кричал от боли маленький Жора. Никаких обезболивающих у семьи не было, рецепт, по тогдашним законам, можно было выписать только в будний день, а происходило это в длинные выходные, и навстречу семье никто не шел. На опубликованные Галей и ее друзьями в интернете вопли отчаяния неожиданно откликнулись самые разные люди: наркоманы и наркодилеры, их знакомые и знакомые их знакомых. Все они были готовы привезти наркотики, чтобы помочь ребенку избавиться от боли. Только никто не успел: Жора умер.

Отчаяние, до которого может довести детская боль, как-то вдруг обнажилось, сделалось публичным, касающимся всех, а не только людей, погруженных в больничную жизнь, перестало давать любую лазейку, возможность не замечать себя. И, в конце концов, всех сплотило.

Родители Жоры Винникова были одними из первых, с кем Галя Чаликова говорила о перспективе создания паллиативной службы при фонде “Подари жизнь”. Эта служба, ее врачи, медсестры и волонтеры сегодня работают как слаженный механизм, оставаясь с ребенком и его родителями до самого конца. И даже дольше. Когда ребенка больше нет, он живет в памяти: о нем говорят, его оплакивают, о нем помнят. Службой руководит Алла Кинчикова, Галина подруга, человек, готовый сорваться с места в любую точку страны, чтобы помочь: разговаривать, держать за руку, вместе бороться и вместе плакать. Алла лучше других знает, как родителям важно не остаться в одиночестве, один на один с бедой и пустотой. Именно поэтому важен День памяти: день, когда детей вспоминают все, кто их знал: рассказывают, смеются, плачут, обнимаются или просто молчат.

Когда Хаматова спросила Серебренникова, не будет ли он против того, чтобы родители умерших детей, врачи и волонтеры фонда собирались на День памяти в его “Гоголь-центре”, он опешил: “Зачем ты спрашиваешь? Конечно, да. Назовите день, когда вам будет удобно, мы всё организуем”.

19 мая 2017 года в фойе “Гоголь-центра” стояли свечи, волонтеры вместе с братьями и сестрами ушедших детей складывали из белых листов бумаги журавликов, а потом выкладывали ими прямо на полу гигантские сердца. В большом зале со сцены родители рассказывали о тех, кого они любили, музыканты пели песни, артисты читали стихи. Все вместе – плакали. И ближе к вечеру сажали цветы и выпускали в небо шарики: каждый означал конкретного ребенка, которого помнили и любили те, кто пришел. А может, и еще кого-то, чьи родные не смогли или не успели приехать. “Дети живы в нашей памяти. Пока мы помним – они живут”, – сказал кто-то из темноты галерки. И, кажется, все с этим были согласны.

Через четыре дня, днем 23 мая, в том же большом зале “Гоголь-центра” артисты, инженеры, звукорежиссеры, администратор, бухгалтеры, билетеры, постановщики и осветители театра сидели на нескольких уходящих под потолок деревянных скамьях галерки. Их телефоны молодые люди в камуфляже собрали в картонную коробку. Зал был закрыт, из него никого не выпускали. В самом театре шел обыск, обыскивали также квартиры Серебренникова, Апфельбаум, Итина и еще нескольких бывших сотрудников “Платформы”: так началось “театральное дело”.

Год спустя в “Гоголь-центр” снова пришли родители, братья и сестры, бабушки и дедушки детей, которых больше не было на свете. Пришли их врачи, медсестры, волонтеры. Раскрашивали картинки, сажали цветы, вешали на огромное дерево, установленное в фойе театра, открытки и рисунки для тех, кого любили, кого не перестали любить. С экрана Малого зала всем пришедшим улыбались дети: маленькие и большие, родные, любимые, не дожившие. Это снова был День памяти. Когда всё закончилось, в небо над “Гоголь-центром” снова взлетели несколько десятков белых шаров. Всё было так же. Как надо. Но Серебренникова на этом Дне памяти не было.

Весь год театр, чей художественный руководитель находился под арестом, старался не изменить ни одному его принципу. Здесь с той же готовностью бесплатно принимают родителей ушедших детей, сюда точно так же невозможно было купить лишний билетик на премьеру, здесь точно так же, как и все пять лет существования “Гоголь-центра”, всегда открыты двери, а в общем для артистов и зрителей буфете – встречи, мозговые штурмы, обсуждение последних новостей.

В этом театре выходят премьеры, устраиваются концерты, и, наконец, здесь проходит пятая, юбилейная церемония награждения почетным знаком “Гоголь-центр” его лучших работников. Церемонию ведет Кирилл Серебренников. Не лично, стоя на сцене: голосом в записи. И этой аудиозаписи зал – аплодирует. КАТЕРИНА ГОРДЕЕВА

ГОРДЕЕВА: У тебя незадолго до ареста Кирилла в “Гоголь-центре” вышел спектакль “Век-волкодав” по Мандельштаму в постановке Антона Адасинского, один из спектаклей цикла “Звезда” по произведениям поэтов Серебряного века. Когда Кирилл уже был под арестом, вышли ваши с Ингой Оболдиной “Две комнаты”, их поставил Евгений Кулагин. Театр с Серебренниковым и театр без него – это разные театры?

ХАМАТОВА: Кириллу удалось сделать невозможное. Это я говорю не потому, что Кирилл арестован и надо о нем, как об умершем, только хорошее, нет, совсем нет. Этот театр дышит. В нем живет энергия и редкостная сплоченность людей, для которых самое важное – жизнь театра, его работа, причем такая, какую требовал Серебренников, какая была принята здесь всегда. Ребята держат друг друга, держат театр. Знаешь, это со стороны не очень заметный, но, с моей точки зрения, настоящий подвиг. То, как Аня Шалашова, помощница Кирилла, сохраняет театр, его энергию, возможность развития и, главное, высоко поднятую голову, – это просто фантастика. Никто не объявляет забастовок или акций протеста, которые, вероятно, были бы понятны: наш режиссер арестован, и мы не будем веселиться и лицедействовать. Нет, ничего этого нет. Но есть потрясающий стоицизм: наш режиссер под арестом, но мы будем работать так, как он нас научил, как он хотел бы, чтобы мы работали. А когда он вернется, мы продолжим работать вместе.

ГОРДЕЕВА: Насколько отсутствие Кирилла, с твоей точки зрения, чувствительно?

ХАМАТОВА: Оно чувствительно, Катя. Все в театре меряется этим мерилом: что бы сказал Кирилл, как бы он отреагировал, как бы он себя повел.

ГОРДЕЕВА: Связь с ним у артистов есть?

ХАМАТОВА: В основном духовная, душевная. Но иногда через адвоката приходят письма, он пишет о спектаклях, которые играются или готовятся к выпуску. Разбирает, советует, поддерживает, ругает иногда.

Страницы: «« « ... 678910111213 » »»