Дорогой широкой Логинов Святослав

ГЛАВА 6

ГЛУБИНКА

Вьётся белая тонкая нитка

По ковру зелёных полей…

Народная песня

Город Любытино строился в те времена, когда города строили тщательно и с любовью. Поставлен он при впадении речки Белой в многохитрую Мcту. Предки наши отличались силой и здоровьем и не боялись лишний раз пройтись в горку и потому поставили Любытино возле воды, но на сухих холмах. Хотя, возможно, всё было наоборот: потому наши предки и отличались силой и здоровьем, что не боялись лишний раз пройтись в горку. В любом случае, расположен город красиво, а старая церковь на речном берегу словно не людьми построена, а выросла сама по себе в полном согласии с природой. Возможно, таково имманентное свойство старинных зданий: изменять ландшафт, подстраивая его под себя, а быть может, люди в былые годы тоньше чувствовали природу и даже каменные дома умели строить в согласии с законами жизни.

Задерживаться в Любытино Юра не собирался, и без того времени потеряно много, давно наступил июль, одуванчики отцвели, и в Бредберёво закончился недолгий рабочий сезон. У Юры скоро заканчивается отпуск, а Москва не только не приблизилась, до неё, пожалуй, стало дальше, чем в первый день путешествия.

Расспросили о дороге, посоветовшшсь со встречными водилами и решили ехать через Боровичи и Окуловку на Тверь. Там придётся снова выезжать на недоброй памяти М-10, но оставалось надеяться, что в тех краях товарищ Синюхов уже не всевластен.

Оба городских моста — через Мcту и Белую — пересекли без приключений; никаких знаков, ограничивающих вес транспорта, возле переправы вывешено не было.

Дорога поднималась в гору, красивый город Любытино, где не только юноши, но и пожилые староверы знают толк в любви, оставался внизу. Уплывала назад дорога, обсаженная древними плакучими берёзами, современницами графа Аракчеева и Штабного городка первого округа военных поселений. В этих местах даже деревья живут дольше обычного, и с какой стороны ни въезжай в Любытино, непременно встретит тебя деревня с оригинальным названием: Бор, Борок, Борки, Черезборицы, Боровщина, Новый Бор… И дело не в том, что у дедов была убогая фантазия, когда надо, то и Гнильником нарекали село, и Моровским. Просто очень хорошие леса шумели некогда в этих местах, да и сейчас ещё кое-какие невырубленные остаточки имеются. А рубят здесь лес издревна, недаром Зарубино — деревня большая, а Дубровочка и Поддубье — махонькие.

К вечеру миновали деревню со старорусским названием Очеп и назавтра рассчитывали попасть в Боровичи. Боровичи тоже стоят на мстинских холмах, а между ними — болото, образовавшееся там, где в доисторические времена протекала переменчивая Мcта. В урочищах у речки Мошень и сейчас можно видеть оплывшие остатки некогда крутых берегов. Только мало охотников бродить по необитаемому треугольнику, ограниченному деревнями Комарово, Трубец и Засоболье. Даже когда грохнулся в новгородские Бермуды какой-то совершенно не опознанный падающий объект, военные не стали особо выяснять, что это было. Засосало инопланетного гостя в моховую няшу — и пусть его.

Дорога проходит самым краем болота, километров шесть совершенно пустого шоссе, строго по нивелиру рассекающего мокрый лес. Лети — не хочу хоть сто пятьдесят восемь километров в час. Однако не всем удаётся развить на пустынном участке такую скорость.

Сначала Юра решил, что машина у обочины просто стоит, а пассажиры вышли по нужде на свежий воздух: мальчики направо, девочки налево. Однако слишком уж долго машина не уезжала, и в то же время каток не мог нагнать её. Наконец, приблизились настолько, что смогли рассмотреть происходящее.

Трудно сказать, что именно случилось со старым «Москвичом», механизм этот столь неприхотлив, что может ехать, даже когда на запчасти уже не годится. И всё же укатали сивку крутые горки, и остановилась гордость советского автомобилестроения в неприятной дали от всех центров автосервиса. Теперь недавние пассажиры путешествовали пешим по-конному: один сидел за рулём, а двое других, толстая тётка и мальчонка лет двенадцати, толкали автомобиль по направлению к Боровичам, до которых оставалось больше пятидесяти километров.

Феномен контрастности семейных пар известен широко. Всякий знает, что если жена — бой-баба, то муж у неё непременно плюгавый огрызок. Зато если муж поперёк себя шире, то супруга окажется болезненно миниатюрной. Причины этого явления наукой не изучены, хотя всякий имеет по этому вопросу своё мнение. Одни полагают, что толстый супруг заедает исхудалого, другие подозревают существование закона сохранения суммарной массы супружеской пары. Есть и вовсе фантастические идеи, которым не место на этих страницах. Во всяком случае, распределение ролей у встреченной пары было вполне ожидаемым: могучая супруга, навалившись всей тяжестью, толкала забарахлившую машину, а измождённый муж с несчастным видом сидел в салоне и держался за руль. Мальчишка был копией папы и существенного вклада в движение не вносил.

Поравнявшись с ползущим экипажем, Юра высунулся в окно и крикнул:

— Эй, болезные! На буксир взять?

— Отвали!.. — пропыхтела тётка, удваивая усилия. Очевидно, ничего хорошего от гнилого мужского племени она не ждала и предложение помощи восприняла как неумную издёвку.

Юра пожал плечами. И без того слишком многих ему приходилось подвозить, вытаскивать из ям и колдобин и, вообще, использовать технику не по назначению. В одной деревне даже пришлось дробить вальцами поленья, поскольку немощная хозяйка не могла нащепать лучины на растопку. Тогда он раскрошил полполенницы, снабдив старушку щепками на десять лет вперёд. В деревне асфальтовому катку дело всегда найдётся, так что была бы честь предложена, а навязываться он не собирается. Охота тётке переть машину своими силами — исполать ей.

Мужичок за рулём затравленным взглядом проводил удаляющийся асфальтовый каток. Бедняга, можно представить, что ему уже пришлось выслушать от дражайшей половины и что ещё предстоит.

— Может быть, всё-таки помочь им? — спросил Богородица.

— Возвращаться не буду, — отрезал Юра. — И вообще, если я их повезу, что они сами делать будут? Они же люди, им обидно будет, если их проблемы кто-то за них решит.

Богородица вздохнул и не стал настаивать.

Болото кончилось, но дорога по-прежнему лежала прямая как стрела. Сколько глаз видел, она была пустынна, и тем большей неожиданностью прозвучал заливистый свисток милиционера.

— Капитан Синюхов! — представился подошедший. — Что, товарищ водитель, так и будем нарушать? Знак для кого поставлен?

— Какой знак?.. — простонал Юрий.

— Даже не заметили… — покивал капитан, — а знак стоит на видном месте. Обгон здесь запрещён. Ну что, вспомнили?

— Да кого я могу обогнать на своей машине? — взмолился Неумалихин. — Скорость у меня не та, чтобы в гонки играть!

— Какая у вас скорость бывает, мне известно, а обогнали вы только что автомобиль «Москвич». Вот он, прекрасно отсюда виден, так что не советую отпираться.

— Он и не едет вовсе! — закричал Юра. — Мотор у него не работает, его пассажиры толкают!

— О моторе в правилах обгона ничего не сказано. Автомобиль движется, и этого достаточно.

На мгновение перед воспалённым Юриным взором возникла сладостная картина: гневно ревущий дизель, отчаянный синюховский вопль, стальные катки вминают в асфальт полосатый жезл, с прощальным писком выходит воздух из расплющенного свистка, в дорогу навеки впечатаны капитанские звёзды, раскатанные до размера маршальских…

Юра судорожно глотнул и раскрыл бумажник.

— В следующий раз накажу строже, — предупредил капитан, пряча сотню. Как близко было его производство в маршалы, капитан Синюхов не заметил.

Только отъехав на приличное расстояние, дал Юра волю обуревавшим его чувствам. Нормативная лексика не способна передать смысл тех выражений, которые бывалый дорожник произносил вслух. Богородица молча страдал, но, видя Юрино состояние, не вмешивался и мораль не читал. Наконец, им встретился узенький просёлок, уводящий прочь от неутомимых милиционеров, асфальта и дорожных знаков, к деревне Клин, в которой никогда не жил Пётр Ильич Чайковский.

* * *

Русский Северо-Запад — места издревна изобильные комаром; не чета истощённому Подмосковью или Поволжью, балованные жители которых впадают в истерику, если в зоне слышимости жужжит хотя бы пяток долгоносых кровопийц. Где уж им, бедолагам, шагу не умеющим шагнуть без ДЭТы и «Раптора», подсчитывать комариное поголовье статистическими методами! А метод прост и не лишён изящества. Статистик должен раздеться до пояса, присесть на пенёк и, не торопясь, плавными движениями давить комаров, вздумавших полакомиться исследовательской кровью. Разумеется, нужно засечь время и, не сбиваясь, считать раздавленных кровососов. Если удаётся убить менее ста двадцати комаров в час, то можно утверждать, что комаров в этой местности пренебрежимо мало. Серьёзное комарьё начинается при плотности более шестисот комаров в час. Впрочем, здесь уже нужно быть профессионалом: движения рук должны быть мгновенны, но не пугаюши, давимый комар определяется на ощупь, ибо каждого разглядеть нет времени. Рекорд — 800 км/час. Следует особо отметить, что это высшее достижение исследователя, для плотности комариного поголовья пределов нет.

Просёлочная дорога, окантованная двумя глубокими заиленными, вовек не просыхающими канавами, была для комаров местом желанным, где еда и жильё сходились вместе, радуя комариную душу. Запах одуванчиков, льющийся из выхлопной трубы, разумеется, никого не отпугивал, плотность комаров превысила 700 км/час и приближалась к границам применимости метода. Кабина катка для голодного комара не преграда, так что путешественники и не пытались спрятаться, а ехали с распахнутыми дверцами. Богородица, не желавший убивать даже кровопийц, осторожно отмахивался ивовой веточкой и молча страдал, Юра чувствовал себя получше, поскольку втихаря намазался остатками солярки и к тому же комаров за одушевлённый предмет не считал и, время от времени отрываясь от рычагов, бил поганцев почём зря.

За подобными развлечениями время течёт неспешно, но неотвратимо, экспедиция дрейфовала где-то на границе Любытинского и Боровичского районов, удаляясь от всех центров цивилизации одновременно. И тем удивительнее было встретить здесь человека, какого и в крупном городе на свободе не вдруг увидишь. Человек стоял при дороге. Он был почти гол, бледное тело прикрывали только сатиновые трусы до колена. Люди вежливые называют такие трусы семейными, отмечая тем самым их необычайную вместимость. Человек стоял на одной ноге, в позе цапли, и держал на, поднятой к небесам руке трухлявый обломок берёзового ствола длиной около двух метров. На звук мотора стоящий не отреагировал, лицо оставалось сосредоточенным и отрешённым, очки в тонкой стальной оправе придавали медитирующему вид значительный и интеллигентный.

Проехать мимо казалось совершенно невозможным, Юра приглушил мотор и спрыгнул на землю.

— Здравствуйте, — сказал он.

Ответа не было.

Богородица обошёл стоящего, придирчиво разглядывая его, как тонкий ценитель рассматривает экспонированную скульптуру.

— Бревно зачем? — потребовал ответа Юра.

В вопросе не содержалось угрозы, но обертона голоса и поза моториста подсказывали всякому, не лишённому смекалки, что на вопрос лучше ответить.

— Равновесие, — уронил слово голый.

— Зачем равновесие? — продолжил беседу неугомонный путешественник.

— От комаров.

Комары и впрямь покрывали бледную в гусиных пупырышках кожу едва ли не сплошным слоем. Даже глядеть на страдальца было свёрбко и хотелось чесаться, как блохастой собаке.

— И долго? — сыскал подходящий вопрос Юра.

— Уже, — с этим словом встречный уронил бревно, разлетевшееся от удара в кучу трухи, и принялся осторожно сдувать с натруженного тела усосавшихся комаров.

Богородица, взявшийся было за свою веточку, опустил её, понимая, что только помешает неведомому действу. Все ждали объяснений, и любитель равновесия, вздохнув, пояснил:

— Вообще-то я сексолог, а здесь провожу проверку одной гипотезы.

Юрий Неумалихин родился в те давние времена, когда секса у нас не было, но с тех пор прошло тридцать три года, народ стал образованным и к народившемуся сексу относился с пониманием. Вот только в действиях встречного ничего сексуального не замечалось, так что объяснение показалось насмешкой.

— Секс надо без трусов, — угрюмо сказал Юрий. Сексолог изумлённо вскинул брови, задумался на пару секунд и воскликнул:

— А вы знаете, ведь в этом что-то есть! Я никак не мог понять, почему результат получается отрицательным, а возможно, объяснение именно в том и состоит. Благодарю вас за помощь, коллега!

— И всё-таки, — Юрий решил не отступать, — что за равновесие и почему от комаров?

— Видите ли, в таком положении легче терпеть комариные укусы. Попробуйте просто постоять раздетым в этих местах или стоять на одной ноге с тяжестью в руках — разница ошеломительная!

— И что, потенцию повышает? — спросил любознательный моторист.

— Нет, что вы! У меня более глубокие научные интересы, — сексолог натянул старенькие джинсы и рубаху, видимо, собираясь уходить.

— Давайте мы вас подвезём, — радушно предложил Богородица, — а вы нам тем временем расскажете о вашей гипотезе.

— Зачем же затруднять вас? Вы поезжайте, а я рядом пойду. Я, вообще-то, по складу ума перипатетик и привык размышлять, прогуливаясь.

Что такое перипатетик, Юра не знал и потому не стал перечить. Путешественники уселись на привычные места, перипатетик-сексолог пошёл рядом, держась вровень с катком. Умная машина, понимая, что мешать лекции не следует, тарахтела тихо и заинтересованно, создавая впечатление гулкой аудитории, заполненной учащимся народом.

— Одной из важнейших проблем бытия, — начал рассказ высокоучёный попутчик, — является вопрос взаимоотношения полов. Это утверждение бесспорно, ведь если не будет сексуальных отношений, то не станет и людей, а значит, исчезнут и проблемы бытия. С давних времён считалось, что человечество с точки зрения сексологии представляет собой очень простую систему. Всего два пола: мужчина и женщина; и женщине, чтобы родить ребёнка, необходимо переспать с мужчиной…

— Некоторым не обязательно, — вставил реплику Богородица.

— О клонировании и партеногенезе дискутировать не будем, — пресёк вольнодумство докладчик, — говорим лишь о нормальных способах размножения. А нормальный способ для человеческих особей — половой. Как уже было сказано, люди делятся на два пола — мужской и женский, это известно всем, и лишь некоторые фантасты пророчески полагают, что система гораздо сложнее. Я недаром употребил слово «пророчески», поскольку мною доказано, что человек включён в довольно сложные сексуальные конгломераты. Я имею в виду комаров. На человеке паразитирует немало существ, но все они рассматривают наш организм лишь как пищевую базу или среду обитания. Даже клоп постельный и вошь лобковая не имеют прямого отношения к сексуальной жизни человека. Иное дело — комар. Вы знаете, что комары человека не кусают, они просто неспособны на такое?

— Ну да? — возразил Юрий, размазав по щеке комара, особо нахально опровергавшего измышления перипатетика.

— Совершенно точно, уверяю вас! Комары, я имею в виду самцов, полные вегетарианцы, кровь пьют только комарихи — особи женского пола.

— Бабы всегда этим отличались, — философски заметил Юра.

— Но и комарихи пьют кровь вовсе не из кровожадности. Обычно они довольствуются цветочным нектаром, занимаясь мирным опылительским трудом. Но когда это изящное насекомое собирается завести детей, оно просто вынуждено пить кровь. Если комариха не напьётся крови, она останется бесплодной. То есть действие это, — лектор вздел руку с сидящей на ней долговязой рыжей комарихой, — носит откровенно сексуальный характер. У нас с вами двое родителей — отец и мать, а у всякого нормального комара их трое — отец, мать и донор, давший свою кровь во имя рождения новых поколений.

— Папа, мама и доня, — задумчиво сказал Богородица.

— Вот именно, доня! — подхватил сексолог. — Замечательно точное, верное слово! Ласковое и красивое… Я уверен, оно войдёт в наш язык! Надеюсь, теперь вы понимаете, что комариный укус сродни половому акту, а когда мы давим комара, мы убиваем любящую женщину.

— Это что же получается? — Юра въезжал в ситуацию медленно, но основательно, подобно своей машине, — когда эта стерва меня кусает, я не просто покусан, но ещё и Верке своей изменяю? Вот с этой долгоносой? Тогда Верка права, что у неё фумигатор круглые сутки фурычит, даже зимой!

— Не надо упрощать. Вступая в контакт с комаром, вы выступаете не в качестве мужчины, а как доня. К тому же, уничтожая прелестное насекомое, вы, возможно, убиваете собственную дочь.

— Ежели дочь, то какого чёрта она меня домогается? Грех это.

— Повторяю, не надо упрощать. Ну какой спрос с насекомого? Для него наши моральные императивы — звук пустой. К тому же праведный Лот, если не ошибаюсь, тоже с дочерьми сожительствовал.

— Наверное, они у него комарихами были, — предположил Богородица и добавил невпопад: — А ещё этот праведник дерево вырастил, из которого потом крест срубили. Сосну, кедр и кипарис скрестил, селекционер!

— Мы, кажется, отвлеклись, — напомнил лектор, — а ведь я обещал рассказать о сути моих экспериментов. Идея чрезвычайно проста: если комариный укус является формой полового акта, то человек должен получать от него сексуальное удовлетворение. И то, что мы не наблюдаем этого явления, показывает нашу неразвитость. Мы подобны фригидным женщинам, которым дурное воспитание и ложные понятия не позволяют жить полнокровной жизнью.

— Зато уж комарихи живут полнокровно, — не удержался от комментария Юра.

Сексолог не слышал. Он добрался до сути своей теории, и теперь его уже ничто не могло остановить.

— Величайшая задача, какая может стоять перед человеком моей профессии, научить людей получать сексуальное наслаждение от комариных укусов. Да, это больно, но ведь недаром существуют садо-мазохические комплексы, мудрая природа заложила в нас всё, потребное для полноценной жизни! И я уверен, что когда-нибудь люди и комары сольются в радостном экстазе, открыв новые гармонии и неизъяснимые наслаждения! К сожалению, пока ничего не получается. Возможно, вы правы, в контакт нужно вступать нагишом. Укусы в районе гениталий и впрямь могут вызвать сексуальное возбуждение, — сексолог вздохнул, с тоской глядя на единственное не пострадавшее покуда место, и добавил: — Подлечусь немного и попробую.

— Ничего не получится, — тоном знатока сказал Юра. — Сами посудите, вы один, а их мильон. Куда вам с ними управиться? Ежели мужик в женскую баню ввалится, он что — удовлетворение там получит? Шайкой по башке он получит. То же и с комарихами. Заебдят они вас, и все дела.

— Да… — учёный был ошарашен. — Подобное рассуждение мне в голову не приходило. Я буду думать.

— Думайте, думайте, — покивал Богородица. —

Это бывает полезно.

Встречный, задумавшись, отстал. Некоторое время его можно было видеть бредущим по обочине. Он размахивал руками, спорил сам с собой и в рассеянности давил облепивших его соискательниц крови.

— Бедолага, — сказал Юра. — Настоящих баб ему не хватает, что ли?

— Тоже ведь человек, — вздохнул Богородица. — Помочь бы ему, но он сам хочет до сути добраться.

Каток прибавил скорость, и бредущий скрылся за поворотом. Одни комары продолжали атаковать путешественников, причём-казалось, что делают они это особо назойливо. Юра ненадолго оторвался от управления, с интересом принялся разглядывать поджарую комариху, уместившуюся на запястье.

— Доня, донюшка, — с нежностью сказал он. — А ну, вали отседова, пока цела.

* * *

Хорошая грунтовая дорога куда как приятнее разбитой асфальтовой. Здесь тишина, покой, свежий воздух и степенная неторопливость. Старенький лазовский автобус, что пылит навстречу, никогда не развивает больше сорока километров в час и разъезжаться с ним одно удовольствие. Незнакомый водитель кивнёт сквозь стекло, льготные пассажиры приникнут к окнам, стараясь разглядеть, кто едет, куда и зачем. Иное дело на асфальтке. Тяжеленные фискары с полномерным грузом брёвен торопятся вывезти стратегическое сырьё куда подальше, словно боятся, что кто-то другой успеет продать русский лес раньше их. Асфальт под непосильной ношей трескается и проваливается, дорога расплывается, словно зимник в апреле месяце. На образовавшихся ухабах летят подвески случайных легковушек, но скорости никто не сбрасывает, всем нужно, все торопятся. И асфальтовый каток уже не может двигаться безостановочно, его простой душе чудится асфальтоукладчик впереди, работницы с совковыми лопатами, матерщинник-бригадир и неустанный труд по выправлению дороги. Хорошо, хоть против одной русской напасти средство имеется. Исправление дураков — вне компетенции асфальтового катка; да и дороги тоже все не укатаешь, но стремиться к этому — наша задача.

Впрочем, сейчас странники продвигались грунтовкой, чистой и почти не разъезженной. Недавно по ней проходил грейдер. Он засыпал лужи, срезал ухабы, и теперь оставалось пройтись не слишком тяжёлым катком, чтобы дорога оказалась приятнейшим местом в округе. Так они и ехали, совмещая приятное с полезным. Деревня, которая открылась их глазам, также относилась к числу приятных.

Человек, изрядно побродивший по русским деревням, умеет определять такие вещи с полувзгляда. Если обочины при въезде обкошены, если в палисадниках красуются совершенно ненужные в хозяйстве цветы, если в общественном колодце имеется, пусть пробитое гвоздиком, но вполне общественное ведро, значит, в этой деревне живут хорошие люди. Разумеется, и здесь пьют, когда постоянно, когда запоями, но чёрное слово в таком посёлке слышится реже, чем в иных местах, никто не шастает ночью по соседским огородам, а дом, уходя за водой, можно не запирать, лишь щепку воткнуть в накинутую клямку — знак, что хозяин отлучился ненадолго. Зато если перед плетнями кучится необкошенный бурьян, в канаве спит надравшийся с утра мужик, а встречные старухи не здороваются, бегите из такого населённого пункта стремглав, ничего хорошего кроме плохого вы тут не обрящете.

Почему-то неприятными сёлами бывают, как правило, бывшие центральные усадьбы колхозов. Очевидно, таково имманентное свойство власти, пусть даже самой ничтожной: отравлять всё вокруг себя.

Но эта деревня была не такой! Конечно, и здесь при въезде темнели развалины коровника и шиферных сенных сараев, словно древний трицератопс валялся павший трактор, но всё же дома гляделись прилично, сохраняя память о былой краске, а на огородах кроме обязательной картошки виднелась и свёкла, и капуста, и даже кабачки. В неприятных деревнях, как известно, сажают только картошку, да и та наполовину бывает выкопана ночными гостями.

Дорога через деревню в самой серёдке оказалась перегорожена. Большая тракторная телега была подогнана к одному из домов, да так удачно, что проехать мимо не смог бы даже мотоцикл с коляской. Телега, как и положено механизмам такого рода, хранила остатки навоза, сенажа, дров и вообще всего, что перевозилось в ней за последние полгода. Хотя сейчас всё это богатство было по возможности выметено, а железный кузов устлан свеженарезанным еловым лапником.

Юра приглушил мотор и спрыгнул на землю — узнать, долго ли его собираются задерживать. Ни трактора, ни тракториста возле саней не было.

Из дому выбежала тётка лет шестидесяти и горестно всплеснула руками при виде катка. Очевидно, она тоже ждала трактор.

— Ну что ты с ним сделаешь, с проклятущим! — воскликнула она. — Без ножа режет!

— Что случилось? — спросил Юра, чувствуя, что здесь без его помощи не обойдутся.

— Бабу Нюру хороним, — призналась тётка, — а Колька, аспид, должен покойницу на кладбище везти. Плату вперёд взял, две бутылки, да тут же и выжрал. Трактор за гумна угнал и дрыхнет на сене. Пробовали добудиться, да где там. Только бормочет невесть что. Обождёт, говорит, ваша Нюра, ей теперь торопиться некуда.

Тётка пригляделась к трезвым лицам путешественников, к суровой машине за их спинами и вдруг, озарённая идеей, затараторила:

— Жаланненькие, а может, вы нам поможете? Что вам стоит? Зацепите тележку с гробом да оттащите до кладбища. Кладбище тут близко, двух вёрст не будет. А уж мы бы вам поставили честь по чести, как людям…

— Хорошая была бабка Нюра-то? — спросил Богородица.

— Бабка-то хорошая, девяносто пять лет прожила, никто не жаловался. Четверых детей вырастила.

— Ну, коли так, то давайте, — согласился Юра.

Вообше-то, асфальтовый каток не приспособлен для буксировки, но у Юриного катка над третьим вальцом был приварен крюк: перетащить в случае надобности гудронный котёл или ещё какую несамоходную мелочь. И трос в хозяйстве имелся. Тросом этим зацепили телегу, развернули вдоль дороги и стали ждать провожающих.

Похороны — дело неспешное, ждать пришлось долго, так что аспид Колька знал, что делает, когда отправился спать на сено. Та же энергичная тётка, заменявшая, видимо, в деревне старосту, пригласила так кстати подвернувшихся мужчин в избу. Гроб ведь тоже надо выносить, а родным нельзя. А тут даже не двоюродные, а вовсе посторонние. Тоже удача.

Сели в кухонном углу, чтобы не мешать. Поминки, видимо, готовились в другой избе, здесь было пусто, полки с посудой накрыты полотенцами. К ним тут же подсела сухонькая старушонка, по всему видать — безвредная переносчица сплетен и слухов. Такая есть в каждой деревне, прежде они заменяли телевизор, а теперь просто доживают век, довольствуясь новостями деревенского масштаба.

— Отжила тётя Нюра, — произнесла она, покивав для начала головой. — Крепкая была старуха, сносу не видать, а всё отжила. Вон в Борках бабка Варя, тоже девяносто лет, так Нюра её иначе как девчонкой и не кликала. Всё, некому теперь Варварушку девчонкой звать, старшая будет во всём сельсовете.

— Чего ж без попа хороните? — спросил Богородица. — Батюшку бы позвать. Или ваша тётя Нюра из комсомолок будет?

— Было время, была в комсомолках. Своими руками церковь, что при кладбище, зорила. А теперь саму же и отпевать негде. А батюшка приходил… — старушка рукой махнула и едва ли не плюнуть хотела, но вовремя опомнилась. — Прежде у нас отец Михаил служил, добрый старичок, царство ему небесное. Бывало — приедет в деревню, так по всем домам пройдёт, с каждым о душе поговорит, а кого надо и построжит. Помер отец Михаил, в раю теперь. А этот новый, которого прислали, без рубля и лба не перекрестит. На «вольве» разъезжает, всё-то торопится, а куда — и сам не знает. Приехал с утра, семи часов не было, службу отбарабанил, рясу подоткнул — и за руль. Соседи стали собираться, а батюшки и след простыл. Я-то поспела, у меня хозяйства мышь в клети да таракан взаперти, мне дом обряжать быстро. А другие обижаются.

— Свят не поп, свята благодать, — сказал Богородица словно себе самому.

— И то верно. Отцу Сергию много денег нужно на «вольву» его да на попадью молодую. А у отца Михаила старенький «Запорожец» был, его на наших ухабах и растрясти не жалко.

— Дороги у вас вроде хорошие, — сказал Юра о своём.

— А то бы плохие, за наши-то денежки! Автобус к нам отменить пытались, ездят, говорят, одни только льготники, невыгодно мол. А где нам других взять, если вся деревня устарела? А начальник автопредприятия говорит: «Тогда дорогу чините, а на ухабах я последние автобусы гробить не стану». По двадцать рублей с дома собирали, дорогу равнять. Вот тебе и вся льгота.

Из горницы в кухонный угол шатнулся молодой парень, лет никак не больше тридцати. Глаза мутные, морда опухшая, какая бывает только у больных водянкой и безнадёжных алкоголиков, продолжающих пить, даже когда почки отказали. Поглядел бессмысленно и не сел, а едва ли не упал на лавку. Хотел что-то сказать, даже губами зашевелил, но слов не нашлось, ограничился междометиями матерного свойства.

— Иди, Ваня, к бабушке, иди, — приказала старушка. — Попрощайся с бабушкой.

Ваня послушно поднялся, качнулся в горницу.

— Тоже вот, жалко парня, — сказала старушка. — Внучок будет Нюрин. Прежде в городе жил, при матери, невестке Нюриной, да матка померла-то. А без матери Ванечка избаловался, запил и до сих пор не перестаёт. Наследство пропил, квартиру городскую. А потом сюда заявился, к бабке на хлеба. У тётки Нюры пенсия большая была: по возрасту, да ветеранские, да за войну. Ванечка бабушкину пенсию получит, макарон купит, масла постного на целый месяц, а остальное пропьёт. А теперь он куда? Пропадёт ни за грош.

— Работать пускай идёт, — сказал Юра безо всякой жалости.

— Так он работает! Водяником работает, а что толку? Сами посудите, водяник в каждой деревне нужен, а ставка одна на весь район. Между всеми одну ставку поделить, сколько получится? Никак. Ваня говорил, у него двенадцать рублей пятьдесят копеек в месяц очищается.

— Это что же за работа такая за двенадцать рублей? — спросил Юра, получавший в пятьсот раз больше.

— Водяником. Бащня водонапорная на горушке стоит, видели?

— Ну, — подтвердил Юра.

— Там насос в сарае стоит. Ванечка, если проснётся, утром его включает, а потом выключает, если не забудет.

— А если не проснётся?

— Тогда мы без воды сидим. А всё равно — бак ржавый, вода жёлтая. Просто по хозяйству годится, а на чай мы за водой к кипеню ходим.

— За такую работу, — сказал Юра, — я бы и двенадцати рублей пожалел.

В горнице заканчиваюсь прощание. Бойкая тётка, заправлявшая обрядом, позвала мужчин. Возле гроба, уже накрытого крышкой, сидел Ванечка, толстая женщина средних лет и зарёванная девчонка лет пятнадцати в платке по-бабьи.

Зеркало в простенке и портреты родных были завешаны чистыми полотенцами, а шторки перед иконами, напротив, раздвинуты. Обычно-то образа закрывают, чтобы не смущать святых зрелищем грешной жизни. Но сегодня их час пришёл. Вместо лампадки горела привинченная к киоту электрическая лампочка. Можно и не спрашивать: добрый отец Михаил дозволил, понимал батюшка, что девяностолетней старухе с огнём в красном углу возиться не с руки, того гляди — искру заронишь.

— Вроде бы четверо детей было? — шепнул Юра словоохотливой старушке.

— Так старший, Ванечкин отец, помер, младшенькая с дочерью вот сидит, а двое других приехать не смогли. Дела у них.

— Это что же за дела такие, чтобы о матери не вспомнить? — возмутился Юра, забывший, что и сам уже шесть лет не был в Найдёнке, с тех самых пор, как забирал у бабушки Надьку, которой пришла пора идти в школу.

— А вот этого не знаю. Один-то в Мурманске, плавает. Так он, наверное, в море. Или на пенсии уже? По возрасту вроде так. Значит, просто не доехал. А второй в Череповце. Тоже конец не близкий, может, и он не поспел.

Богородица с Юрой встали в головах, за две другие ручки взялись энергичная и словоохотливая тётки. Мужчинами деревня, видимо, вовсе оскудела, или же они все приходились покойной близкими родственниками. Ногами вперёд вынесли бабку Нюру, поставили в телегу, на которой прежде возили навоз. И многое ли изменилось? Землёй ты был, в землю и обратишься.

Всё происходило в молчании, лишь когда гроб уже встал на телегу, девчонка в платке вдруг запричитала бессвязно:

— Ой, бабушка!..

— Не плачь, Нюшенька! — разом загомонили старухи. — Не мочи дорогу, скользко идти будет!

Загрузили в телегу полубесчувственного Ванечку, подсадили рыхлую младшенькую дочь. Последней забралась Нюша. Прочие пойдут до кладбища пешком, вслед за медленно едущим катком.

— Свя-а-атый!.. — завела распорядительница, и все, сколько было народа, подхватили этот истошный крик: — Боже святый, крепкий святый, бессмертный, помилуй нас!

Остающиеся разобрали заготовленный лапник, принялись махать вслед умершей колючими ветвями, чтобы не вздумалось той вернуться с погоста в отчий дом. Едущие на телеге начали кидать на дорогу те же колючие веточки. Не вставай, бабка Нюша, из могилы, не навещай родной избы, хоть бы даже одноконечно разорил её опухший Ванечка!

Древним язычеством пахнуло в воздухе.

— Боже святый, крепкий святый, бессмертный, помилуй нас!

Каток шёл на малой скорости, чтобы самые дряхлые поспевали следом. В таком деле и впрямь торопиться некуда.

— Отстрадала старая, — тихо сказал Богородица. — Теперь в раю отдыхать будет, вроде как в пансионате для престарелых.

— Какой рай?.. Она же комсомолкой была, церкви разоряла, — не удержался от подколки Юра.

— Ну и что? — спокойно ответил Богородица. — Я тоже комсомольцем когда-то был. А потом воровал. В церкви, правда, залезать не доводилось, но ведь крал. На свете всё прощается, кроме душегубства.

Богородица помолчал, затем запел тихонько, чтобы не услышали провожающие: