Дорогой широкой Логинов Святослав

— Почему это тебе разбираться? — возмутился младший брат.

— Ну хорошо, бросаем монету: орёл — я, решка — ты.

Рублёвик из Юриного кармана взлетел и упал на пол орлом вверх.

— Вот так, — сказал Юра. — Бог не фраер, правду видит.

— Опять спорите? — спросила мать, входя. — О чём на этот раз?

— Да вот, — ответил старший сын, поднимая рублёвик, — решали, что сначала делать: за дровами скатать или картошку окучивать. Получается, что сначала за дровами. У Жиркова на вырубках никак много дров должно валяться.

— Так и на Пахомовом болоте не меньше. Сейчас куда ни сунься, всюду дровы набросаны. Было бы на чём возить.

— На болото не поеду, а то, чего доброго, увязну… — покривив душой, отказался сын. — К Жиркову вернее.

— Ну, как знаете, — согласилась мама и принялась разливать по кружкам парное молоко. — Позавтракайте и езжайте.

Богородицу братья оставили батрачить на хозяйстве, а сами, захвативши на всякий случай топор и двуручную пилу, поехали к Жиркову. На первой же вырубке бросили каток и дальше отправились пешком.

— Топор не бери, — предупредил Гриша. — Я что, дурной, с топором на разборки идти? — Юра даже обиделся. — Я этого шибздика голыми руками порву, пусть только попадётся.

Шибздик попался им на полпути через лес. Молодой парень, постарше, конечно, Гришки, но Юры явно помоложе, с руками, густо покрытыми знаковой татуировкой, и пропитым лицом. Шибздиком он не выглядел, хотя против братьев казался жидковат. Юра, человек вовсе не уголовный, работая в дорожном строительстве, где собирается особенно много человеческого хлама, тюремные татуировки читал с полувзгляда. Да и возраст тоже подсказывал, что за убийство парень не сидел, но во всём остальном тип он пренеприятный. Себя идущий издали обозначил песней, которую коверкал самым блатным образом:

Гриша бесшумно канул в кусты. Разборка честная, один на один, третьему маячить на виду незачем.

— Эй! — крикнул Юра. — Ты, что ли, Санька Баклан?

— Ну? — певец приостановился.

— Баранки гну, папаня! — ответил Юра и, посчитав, что дальше говорить не о чем, ударил.

Предупреждённый недоброжелательным приветствием, Санька успел отшатнуться, и кулак лишь скользнул по скуле, оставив на бледной коже красную метину.

Ни переспрашивать, ни пытаться уладить дело словами Санька не стал. Он сразу выдернул из кармана нож и, пригнувшись, пошёл на Юру.

Двухметровый Гришуня вырос сзади, перехватил отнесённую руку и со словами: «Брось нож, дурашка!» — обезоружил бандита. Затем он отпустил вывернутую руку и легонько подтолкнул Саню навстречу оскаленному Юрию: мол, иди и дерись как положено.

— Мужики, вы чо?.. — запоздало вступил в переговоры Саня.

— А вот чо! — на этот раз удар достиг цели, Саня отлетел прямиком в Гришины объятия, и честный спортсмен, ничего не добавив от себя, вновь направил уголовника на импровизированный ринг.

Третий удар навеки избавил Санину челюсть от самой возможности пульпита и других неприятных хворей. Нокаут был полный, и Гриша позволил досрочно освобождённому упасть. Юра подошёл, ворохнул лежащего носком ботинка.

— Глянь, документы у него при себе? Гриша вытащил из нагрудного кармана потёртую справку.

— Голубев Александр, семьдесят седьмого года… Так вот, говорили — баклан, а он — голубок. Но в общем — понятно, если что — найдём.

— А может, не надо и искать? — спросил Юра, заметив, что битый очнулся и прислушивается к разговору. — Делов-то: добьём и в ельничке прикопаем.

— Ну его, — в тон брату ответил Гриша. — Лисы разроют — вони будет!.. А так своими ногами уйдёт, и всё шито-крыто.

— Как знаешь… — Юра тоже просмотрел справку, сложил и сунул в карман лежащему. — Ну-ка ты, недоделанный, поднимайся.

Саня лежал, профессионально согнувшись, чтобы прикрыть печень от возможного удара ногой.

— Я сказал: «поднимайся!» — повторил Юра. — Так что, голубок, не вводи в искушение, а то у меня кулак только-только раззуделся.

Саня, поняв, что ему лучше слушаться, медленно поднялся, утёр кровавые сопли.

— Слушай сюда, — медленно проговорил Юрий. — У тебя есть полчаса, чтобы унести ноги. Узнаю, что ты остался в районе — поотрываю всё, что у тебя лишнее болтается, и съесть заставлю. Я это без шуток говорю. Вопросы есть?

Саня молча затряс головой, показывая, что вопросов нет.

— Тогда пшёл отседова!

Саня покорно двинулся в сторону Жиркова.

— Куда?! — взревел Юра.

— Вешши вжять, — прошамкал Саня.

— Какие у тебя вещи? Справка при себе, и мотай, пока я добрый. Зубы, вон, можешь подобрать.

Подбирать зубы Саня не стал. Пошёл, куда указал Юрий, а отойдя шагов на десять, сорвался и побежал.

— Жми! — гаркнул вслед Гриша, а Юра оглушительно засвистел.

Назад ехали, волоча на прицепке пяток зачаленных берёзовых стволов. Дома вовсю кипела работа: Богородица поправлял повалившийся забор, мать, освобождая неожиданному помощнику фронт работ, выкашивала наросший за два месяца бурьян. Тын — или трын-трава — именно так называют наросший вокруг огородного тына бурьян. На удобренной землице вымахивает он вдвое против сорной травы, растущей на пустыре. И когда не доходят руки выкосить недоброго соседа, когда не только огород, но и дом зарастает репейниками и крапивой, о таком хозяине говорят, что ему уже всё трын-трава, даже на себя самого рукой махнул.

Однолемешный плуг тоже был вытащен из сарая, и упряжь, чуть погрызенная мышами, но ещё справная, разложена рядом. Прежде в деревне была лошадь, теперь — нет, надо в Горку идти, одалживать коня у соседей.

— Так обойдёмся, — сказал Юра. — Я на катке тихохонько проеду вдоль борозд, а Гришка за плугом пойдёт. Управишься?

— Вот ещё, катком план трамбовать!.. — не согласился брат. — У нас специальное упражнение есть: сбрую надеваешь, только не кожаную, а резиновую, и бежишь. А тренер за гужи держит и тебя притормаживает. Так что управимся без лошади и без катка. Заодно и разомнусь, а то засиделся в пассажирах.

— Давай! — с готовностью согласился Юра. — Давненько я на тебе землю не пахал! На борозду!

Взвалили на плечи упряжь и плуг и двинулись для начала к ближнему огороду, где у матери была высажена скороспелка. Подошли и остановились в недоумении. Картошка, вроде бы прополотая в срок и объезженная один раз, представляла зрелище катастрофическое. Вместо пышных кустов с гроздьями белых, розовых и сиреневых цветов, которые так нравились в шестнадцатом веке знатным дамам и ради которых и привезли в Европу картофель, торчали жалкие обглодыши, не обещающие ни красоты, ни урожая. Каждый стебель, любой ещё не догрызенный лист был на-красно покрыт оранжевыми личинками колорадского жука. Шёл чудовищный, спешный жор.

— Который уже год так, — вздохнула мама, — и обираю их, проклятущих, и табачной пылью сыпала, а всё не в прок, только больше становится. Картошку хоть вовсе не сажай.

— А дустом не пробовала? — спросил Гриша.

— Где его взять, да потом сама же и нанюхаюсь, ещё раньше жука помру. Говорили, надо жуков в литровую банку набрать, на водке настоять, разбавить в ведре воды и этой водой план опрыскать. Уйдут, мол, жуки. Как же, уйдут, вон их сколько набежало, видно, моя картошка для них самая вкусная.

— Так собирать — сила не возьмёт, — сказал Гриша, брезгливо разглядывая скопище насекомых. — Тут их Мамаево нашествие.

— Да уж… У нас даже байку рассказывают: Ползёт по дороге колорадский жук, а навстречу ему Бонапарт.

— Куда, жук, ползёшь?

— На войну. Решил Москву повоевать.

— Не ходи. Я ходил на Москву — так побили, что и опомниться не могу.

— Меня небось не побьют, я жук храбрый, броня на мне крепкая, пойду на Москву. Пополз дальше, а навстречу Гитлер.

— Куда, жук, ползёшь?

— Да вот, решил Москву повоевать.

— Не советую. Я ходил на Москву, так и костей не собрал, не то чтобы Москву взять.

— А я возьму. С тем и дальше пополз.

Лето прошло, вот Гитлер с Бонапартом сидят при дороге и видят, что жук обратно ползёт.

— Эй, жук, как дела? Москву взял?

— Не, не взял. Зато пол-России раком поставил.

Гриша вежливо посмеялся деревенскому анекдоту, Богородица, не жалея рук, уже перемазанных ядовито-оранжевой слизью, давил вредителей, а Юра мрачно сказал:

— Мы ещё поглядим, кто кого раком поставит. Манёк, не мучайся зря, я сейчас с этой американской помощью разберусь.

Отсутствовал Юра недолго и вернулся, как и следовало ожидать, на катке. Мощная машина, бронированная не хуже колорадского жука, раскатисто ревела и сотрясалась мелкой дрожью. Это, создавая волны вибрации, работал кулачковый механизм. Особый режим уплотнения, при котором валец то вовсе не касается поверхности, то наваливается на все шестнадцать тонн с притопом. Теперь оставалось проехать по огороду так, чтобы многотонная тяжесть досталась жуку и совершенно не затронула картошку.

Никакой другой моторист с подобной задачей не справился бы, лишь такой мастер, как Юрий Неумалихин, на своём катке, который и не каток даже, а Каток — машина одухотворённая и почти живая. И то не везде удаются подобные вещи, а только в родных местах, на маминой делянке.

Окурив собравшихся цветочным дымом, каток пополз вдоль борозды. Кулачковый механизм молотил жуков, не щадя ни старых, ни малых; картофельные кусты позади катка распрямлялись и расцветали на глазах. Среди жучиной популяции началась паника.

— Геноцид! Геноцид! — неслись возмущённые крики. — Сельхозорудие массового поражения! Это хуже ядрёной бомбы! Страшнее химической атаки!..

Несколько взрослых жуков успели развернуть крылья и унеслись куда-то, должно быть, жаловаться. По счастью, Гаагский трибунал иски от колорадских жуков покуда не принимает, а на мнение американских правозащитников, которые непременно вступятся за своих соотечественников, Юрию Неумалихину было традиционно наплевать. Желаете шуметь, господа американьеры, шумите на здоровье, а если хотите, чтобы вас услышали, извольте вместо маловразумительных терминов «политкорректность» и «толерантность» подобрать понятные русские слова.

В пять минут ближний и дальний планы были очищены от эмигрантов из штата Колорадо. Юра отогнал каток в сторонку, выключил мотор. Гриша разбирал упряжь, примеривая её на свою фигуру.

—Земля всё-таки чуток притрамбовалась, — сказал Юра, подходя. — Придётся тебе попотеть. Или давай каток запрягу.

— Сам управлюсь, — ответил брат.

Увидали бы иностранные болельщики, чем занимается недавний лидер знаменитой велогонки, умом бы тронулись от этакого зрелища. А в деревне и не такое видывали. За пару часов братья объехали не только ближний огород, но и на дальнем плану картошку окучили. Тренировочка вышла хоть куда, домой Гриша вернулся взмокший не хуже лошади.

Забор к тому времени был починен, мама на кухне скоблила картошку, молодую — подкопанную специально ради приезда сыновей, Богородица сидел напротив и на обломке оселка точил ножи. Судя по всему, согласие в доме царило самое полное.

— Каков хозяин, таков и нож, — говорил Богородица, пробуя лезвие пальцем. — Нож тупой, и хозяин такой. А у тебя ничего ножи, не запущенные. Это сразу видно, в каких руках нож побывал.

— А как же без острого ножа в хозяйстве? — в тон отвечала мать. — Вот слушай, я тебе сказку расскажу про острый нож, А называется она «Как чёрт бабе вредил».

Богородица кивнул, продолжая водить лезвием по бруску, и под этот тихий звук мама начала рассказ:

Увидал чёрт, как баба обед готовит, и спрашивает:

— Скажи, баба, в чём твой главный секрет ?

— А чтобы нож был острым. Тупым ножом и капусту в щи не покрошишь.

Обрадовался чёрт, схватил точило и уволок.

— Я тебе стряпать помешаю! Притупился у бабы нож, а точила нет. Взяла баба старый сапог: ширк-ширк по подмётке — нож острей острого.

Схватил чёрт сапоги, что в доме были, и тож уволок.

— Ходите, дед с бабой, в лаптях, а ножа точить не смейте!

А баба, как нож: притупился, взяла глиняную миску: ширк-ширк по донышку — нож острей острого.

Чёрт осерчал, похватал миски, крынки да горшки и все как есть уволок.

— Вари, баба, в чугуне, ешь с деревянной миски, а ножа не точи!

А баба к печке подошла: ширк-ширк по шестку — номе острей острого.

Подступился было чёрт к печке, да только пуп надорвал. С тем и прочь ушёл, понял, что не совладать ему с бабой.

Богородица молчал, осторожно ширкал разделочным ножом по камню. Потом сказал:

— А так оно и есть. Если дело знаешь хорошо, никакой чёрт тебе не навредит. Человек только сам себе навредить может, а чёрт даже в этом не помощник. 

Мама кивнула, поставила картошку на плиту, залила горячей водой.

— Сейчас сварится, ужинать будем. Юра неприметно отозвал мать в сторонку, запоздало предупредил:

— Манёк, напарник мой, он малость головой повреждён, так ты не удивляйся. А так он хороший мужик, добрый.

— Ой, скажешь тоже! — мама замахала руками. Головой повреждён… Да если бы все люди, как твой напарник, были, то лучше и не нужно. Я с ним разговаривала, пока он забор чинил, — толковый дядька. Ты его слушай, он плохого не посоветует.

— И ещё… — упорно гнул своё Юрий, — этот, как его, Саня из Жиркова, он больше тут не появится. Я с ним поговорил, и он всё понял.

— Зачем ты?.. Он же убийца, он зарезать тебя мог!

— Небось не зарезал бы. Гришка рядом стоял, на двоих он бы не полез.

— Всё равно. Вот подожжёт теперь дом, что тогда?

— Я же говорю: он всё понял. Ушёл он отсюда и больше не вернётся. Он же понимает, что если с тобой что случится, я ему голову отвинчу.

— Не связывался бы ты лучше с ним!

— А я и не связывался. Поговорили и разошлись.

— Ох, не к добру это! И я, тоже хороша, язык распустила. Хорошо хоть ты драться не стал. Ты ведь не стал драться?

— Вот ещё, драться с таким — кулаки марать, хуже чем о колорадского жука. Я с ним поговорил, объяснил попонятней, и он ушёл. А если бы подрались, так его бы унесли, сама понимаешь.

— И говорить такого не моги!

— Не буду говорить, — пообещал сын, отходя от матери, которую не успокоил, а только взбудоражил сильнее.

На ужин ели картошку с чесночной толкушкой на постном масле. Больше никаких разносолов Юра не позволил; раз уж не привезли матери денег, так хоть объедать не будут. Очень уж не хотелось уподобляться пропойной деревенской молодёжи, живущей исключительно за счёт материных и бабкиных пенсий.

После еды, когда на стол был выставлен раскочегаренный по случаю приезда сыновей самовар, мама словно невзначай, а на самом деле с дальним подходом завела речь о Гришином будущем. Спортивную карьеру она серьёзной не считала, полагая её чем-то вроде школьной физкультуры; пятёрки Гришеньке ставят — и славно, а по жизни надо заниматься настоящим делом, которое будет кормить до самой старости. И конечно же, её беспокоило, что Гришенька — этакий красавец! — до сих пор ходит в бобылях.

— К тётке Тамаре внучка приехала погостить, Люся, помнишь её? Вот славная девонька! В институте учится в Новгороде.

— Люську помню! Такая вредина была! Я её рахитом ходячим дразнил. Худющая, и веснушек полный нос.

— Веснушки добрую девку только красят. А у Люси веснушек не так и много. Зато на щеках умилки: улыбнётся — сердце тает. А что худая, так это когда было! Пацанкой и вправду доска-доской была, а нынче ты её, поди, и не узнал бы, как расцвела: сиськи кофту рвут, талия обозначилась, фигурка ожопиласъ. Загляденье да и только! Я бы такую с радостью в невестки приняла.

— Ну мама, — рассмеялся Юра, — тебе бы в свахи идти! Такую красавицу расписала, что сам прямо пошёл бы да женился.

— А ты молчи! — прикрикнула мать. — Не для тебя пою, охальник! Ты уже своё отженихался. Верочка-то как поживает?

— Чего с ней станется? Она дома сиднем сидит, у неё скоро не только фигурка, но и всё остальное ожопится, — небрежно сказал Юра и вдруг понял, что по Вере он соскучился, а по Надьке и того пуще. А они, наверное, беспокоятся: не слишком ли загостился глава семьи в стольном городе Москве. Они же не знают, что Юра до Москвы ещё и не доехал.

И Юра произнёс, хотя и понимал, что слова его огорчат мать:

— Нам, вообще-то, уезжать надо. До завтра ещё побудем, а там и поедем.

— Уже? — растерянно спросила мама.

— А что делать? У Гришки гонка на месте не стоит. Ему велик надо чинить и догонять этого, как его, Кубарье. И мне пора, машина-то казённая, не могу я её навсегда забирать.

— Я думала, хоть до воскресенья побудете… А велик можно и тут починить, прежде вы сами велосипеды свои винтили.

— Не, у Гришки велик не простой, гоночная марка; с ключом «семейка» к нему лучше и не подходить. Да и разбил он его так, что только мастер разобраться может, что там к чему. Я, например, не понял. Колесо чуть не в узел завязалось.

— Мастер в Пестово есть, у рынка в ларьке «Металлоремонт». Спросите Колю Ключника, он вам любой узел распутает. Я ключ от замка потеряла, так он без образца новый ключик сделал, по замку.

— Золотой ключик? — спросил Гриша.

— Да нет, не очень. По-божески. Другие за такую работу столько берут, что и впрямь ключ золотой получается.

— Только ведь нам не ключ надо, а велосипед.

— Он и велосипед может, и зонтик, я же говорю — мастер. Теперь таких уже не встретишь, каждый свою гайку точит, а чтобы всё дело понимать — это только прежние мастера умели.

— Ладно, уговорила, — согласился Юра, — заедем к твоему мастеру, Я его вроде даже помню, он прежде в ансамбле на саксофоне играл.

Гриша слушал с сомнением, но не вмешивался. В яркой спортивной жизни ему встречалось много ключников-саксофонистов, и он привык не слишком доверять рассказам об их удивительном мастерстве. Но, в крайнем случае, велосипед он всегда успеет отнять у слишком самонадеянного ремонтника.

— Значит, уже уезжаете, — вернулась мама к тому, что огорчало её больше всего.

— Не переживай, — постарался успокоить Юра. — Я теперь часто приезжать буду. — Может, и Надьку уболтаю погостить. А Гришка… куда он денется! — откатает своё и тоже приедет, покуда баб-Дунина Люська со скуки все кофты сиськами не изодрала.

Посмеялись и пошли спать: Юра на диван, Гриша и Богородица — на сеновал.

* * *

Выехали хотя и на следующий день, но на ночь глядя. Дела, дела… всех не переделаешь, а главное, трудно вот так взять и уехать, только приехавши. Мама упрашивала переночевать ещё одну ночку и выехать с утра, как добрые люди, но с этим уже не согласился Юра. В шесть утра выехать не удастся, в лучшем случае — в десять, а это значит, что в Пестово они попадут далеко после обеда. И где тогда, скажите, искать мастера-ремонтника? Потом будут суббота и воскресенье — выходные дни, а там — понедельник — день тяжёлый, и кто знает, не простоит ли «Металлоремонт» закрытым до самого вторника.

— Как же вы, в темноте?.. — сокрушалась мама.

— Фару зажжём, — успокаивал старший сын.

— Ты же устал… не выспался!..

— Ничего. В очередь вести будем. Манёк вон уже приобык за моториста сидеть, а теперь и Гриха поучится. Он порулит, а я покемарю часок. Так и доедем посменно. Зато в городе будем к утру, и всё получится тип-топ.

Против тип-топа маме было нечего возразить.

Загрузили в каток гостинцев, поцеловали маму на прощание, в сотый раз пообещавши приезжать чаще, и тронулись в путь. Мама пошла провожать сыновей, как водится, до околицы. Вровень с катком поднялась на пригорок и там остановилась, дальше идти не положено. Даже в войну уходивших на гибель мужиков за пригорушек не провожали. Махали оттуда платками, призывая возвращение, но сами не шли.

— Ну что, — подал голос со своего ящика Богородица, — песню надо на дорожку?

— Народную… — согласился Юра.

Вислые берёзы, век назад высаженные вдоль улицы, скрыли деревню, и стало казаться, будто и нет здесь ничего и не было нихогда. Если бы не езженая тропа, никто вовек бы не сыскал укрытую в лесах потеряшку. Недаром дано ей такое чудесное имя. А дороге быть езженой, покуда ушедшие в незнакомую жизнь сыновья и внуки, найдя или не найдя себя в этой жизни, всё же возвращаются в Найдёнку, навсегда или хотя бы в гости.

Но одни несутся как очумелые и, не успев финишировать на очередном этапе, стартуют на следующем — скорее!., скорее!., не уступить жёлтой лидерской майки! — и некогда перевести дух, некогда заехать к точке самого первого старта, разве что благодетельное поражение позволит вернуться домой, чтобы зализать раны и набраться сил для нового рывка.

А другие, медлительные и упрямые, живут так, будто слово дали не сворачивать с выбранного маршрута и никогда не возвращаться пройденной дорогой. Хорошо, если жизнь одарит их простыми мудростями, что родные дороги пройденными не бывают, тысяча километров — не крюк, а к маме заехать — всегда по пути.

Сухонькая фигурка с рябиновой палкой в руке стояла на пригорушке, слепо глядя вслед отъезжающим. Что она может видеть больными глазами в такой дали? Разве что тёмное пятнышко катка… Едет кто-то, а кто — разбери-пойми. И куда едет? Уезжает или в гости надумал?..

Уже и уехавшие не различали позади ничего, кроме грозовой синевы леса, а женщина на прощальном пригорке всё стояла, глядя вслед.

ГЛАВА 10

ДАЛЬНЯЯ ДАЛЬ

Эх, дороги!

Народная песня

Через полчаса начало темнеть, воздух, не испачканный городской гарью, приобрёл прозрачную фиолетовость, небо над головой вызеленело, потом стало меркнуть, и над полосой заката открыла глаз Венера. Звёзд становилось больше, багровый отблеск умирающего дня, не желая бледнеть, истончался, словно впитываясь в землю.

— Церковь стоит, — произнёс Богородица и широко перекрестился.

— Где? — Юра тормознул и принялся оглядываться в поисках несуществующей церкви.

— Вон влево от дороги, на холме.

— Нет тут никакой церкви… — начал было Юра, но осёкся.

За неширокой мокрой ложбиной на холме стояла церковь. Виден был лишь чернеющий на фоне заката купол и крест на нём, немыслимо чётко врезавшийся в пламенеющее небо. Ошибиться было невозможно, но и поверить своим глазам — тоже.

Юра гулко сглотнул слюну.

— Нет тут никакой церкви, — повторил он вопреки очевидному, — и не было никогда.

— Вот же она, — указал Богородица не рукой, а подавшись вперёд всем телом. — Прежде, может, и не было, а теперь поставили.

— Кто?

— Люди, кто же ещё?

— В Охоне есть церковь, старинная, — подсказал Гриша. — Может, это мы её видим?

— Какое — видим?! До Охоны двадцать километров, а церковь там не на холме, её и вплотную не сразу заметишь. А в этой стороне Сидорово верстах в трёх. Но там никакой церкви вовек не бывало.

— А теперь, значит, есть.

— Сам посуди, в Сидорове — и церковь! Кому она там нужна?

— Людям.

— В Сидорове, — словно маленькому принялся объяснять Юра, — три человека живут, да и те на зиму по городам разъезжаются. Прежде ещё бабка Матрёна была, да померла недавно. И что же, трое дачников церковь строить начнуг? Да ни в жизть!

Купол с крестом молчаливо бросал вызов скептическим словам.

— Где двое соберутся во имя моё, — продемонстрировал Богородица знание Священного Писания, — там и я буду третий средь них.

— Ладно, — сказал Юра. — Я хотел к Эваново ехать, на Карелию, через Кордон. Так ближе получается, и дорога там, говорят, лучше. Но можно до города и через Сидорово, Барсаниху и Охону добраться. Лишних десять километров выйдет, но ради такого дела — не жалко. Поехали церковь смотреть.

— Смотреть можно и отсюда. Вон она как хорошо видна.

— Нет уж, поехали! — вся рациональная натура моториста асфальтового катка протестовала против увиденного чуда, и остановить Юрин каток теперь бы не смог никто.

Сворачивать к Сидорову не пришлось. Едва каток сдвинулся с места, хрупкое видение распалось, открыв свою тайну. Округлая вершина большого дерева в ближайшей ложбинке, а на холме — одинокий телеграфный столб с поперечной перекладиной. Представ поодиночке, они сразу обнаружили свою материальную природу. Только в час заката и с одной-единственной точки путник может видеть нерукотворный собор. Для всех остальных чуда не существует.

— Вот видишь, — произнёс Юра почему-то с сожалением. — Я же говорил, что никакой церкви тут нет.

* * *

Как всё-таки несправедливо устроен мир! Асфальтовый каток — механизм, во всём сродный асфальту, — но страха ради милицейского не смеет показаться на сколько-либо приличной трассе. И чем мирная машина сумела травмировать нежную душу майора Синюхова?

Глухой ночью, когда лишь точки бессонных созвездий прокалывают мрак, братья Неумалихи-ны и примкнувший к ним Богородица выбрались на большую дорогу. Вообще-то, от Карельского Пестова Юре следовало свернуть направо, через Вятку и Лесное спешить к Твери, но мастер, способный починить всё на свете, жил в городе Пестово, и Юра, не рассуждая, свернул налево. Не пешком же Гришке идти, когда старший брат с машиной рядом. Верный данному обещанию не поворачивать по собственным следам, он уже прикидывал в уме, как будет выбираться из неудобной ситуации. Вообще-то, в Москву можно и через Сандово ехать, поезда едут и даже раза два в неделю доходят. Крюк, правда, получается километров сто, не меньше. Впрочем, этих крюков уже была полная ноша и ещё будут. Российские дороги прямо не идут.

На рассвете, как и ожидалось, подъехали к городу. Каток миновал красивый столб с чеканной надписью «Пестово». На некоторый срок население города превысило 15 850 человек.

Город Пестово молодой, иные его жители старше самого города, а вот название древнее и непростое. Народная молва производит название города от медвежонка-пестуна, хотя на самом деле происходит оно от слова «пясть», то есть ладонь, сложенная горсточкой. Когда в одном месте словно в пясточке собралась и добрая пахотная земля, и луга, и хороший боровой лес, да тут же ещё и вода — озеро или речка, — вот такое место и зовут Пестовым. Таких мест на Руси немало, есть поблизости Карельское Пестово, есть Пестово Русское и в Тверской области деревня Пестово имеется, а в Московской области, говорят, стоит посёлок Пестово, с ударением на первом слоге, но тоже наверняка из той же дружной семьи.

К рынку подоспели вовремя: «Металлоремонт» был ещё закрыт, но хозяин, Коля Ключник, бывший саксофонист, известный в этом качестве всему городу, уже отвинчивал болты на железной шторе, готовясь к началу трудового дня.

Юра подогнал каток вплотную к ларьку, заглушил дизель и спрыгнул на землю.

— Доброе утро, — сказал он. — Мы по вашу душу.

Коля оглядел махину катка и, предупреждая вопрос, сказал:

— Болванок для бульдозерных ключей нет. С ними вообще последнее время перебои.

— А у нас не бульдозер, — поправил Юра. — У нас — велосипед.

Коля ещё раз оглядел каток и кивнул:

— Хороший велосипед. Прочный.

— К сожалению, не очень, — вновь поправил Юра, принимая от Гриши пострадавшую гоночную машину.

— Вы мне хотя бы ларёк дали открыть! — взмолился Коля.

— Так вы открывайте, мы подождём, — в голос согласились братья, но мастер уже склонился над велосипедом, разглядывая исковерканное переднее колесо.

Смотрел он долго и внимательно, потом спросил:

— Что я вам плохого сделал, что вы это мне привезли? Вы посмотрите, у него переднее колесо в спираль Мёбиуса скручено! Как вам это вообще удалось?

— Это оно само, — посетовал Гриша. — А нам бы его обратно раскрутить.

— Задача топологически неразрешимая, — произнёс Коля, самой лексикой доказывая, что недаром он считается одним из образованнейших людей на пестовском рынке. — Хотя раз оно так закрутилось, то можно и назад перевернуть. Будем думать.

Думал он долго, и чем дольше думал, тем несчастней становился. Современный гоночный велосипед машина нежная, с какой-нибудь «Украиной» Харьковского велосипедного завода его роднит только название. С тисками и кувалдой к нему лучше не подходить.

— …ну хорошо, — бормотал Коля, — это я, положим, растяну, даже знаю как… а тут как быть? Это тебе не железо, набело не загладишь, значит, сопротивление воздуха и скорость не та… Подвеску бы подвижную поставить, да некуда. С виду велик не велик, а халтурить не велит…

Наконец, Коля поднял голову и, виновато улыбнувшись сквозь усы, признался:

— Не, братцы, как было — не получится. Моцарта слабать, конечно, можно, он даже и ездить станет, но ведь вам нужно по-настоящему. Значит, ставить запасное колесо. Неужто у вас запаски нету?

— Откуда у него на велике запаска? — сказал Юра. — Гоночник, в нём всё лёгкости подчинено. Это у меня на катке запаска есть, а у него нету.

— У тебя, говоришь, есть запаска? — переспросил Коля. Он подошёл к катку, зачем-то померил штангенциркулем толщину обечайки, почесал в затылке и вновь уплыл в глубины инженерной мысли. Можно было разобрать только, как он бормочет: — Вилка узка, таскает по три куска, надо бы развесть, чтоб таскала по шесть.

Пословицы этой Юра прежде не слыхал, мама обычно говаривала: «Ложка узка, таскает по два куска, надо бы пошире, чтоб таскала по четыре». А вилка, значит, в любом формате оказывается на треть производительнее.

— Так! — заключил Ключник. — Помните мою доброту, сделаю всё как следует быть. Запаску с катка снимем и поставим на велосипед. Вилку малость придётся расширить, рулевую тягу тоже усилим, и всё у нас будет как надо.

— С ума сошёл? — спросил Гриша. — Я же с таким колесом с места не сдвинусь.

— Ты сначала дослушай, — категорически потребовал мастер. — Тебе с места сдвигаться и не надо будет, он тебя сам повезёт. Смотри, запаска у катка большая, ёмкая, там всё, что надо, поместится. Я там одну штучку поставлю…

— Мотор?! — гневно возвысил голос велосипедист.

Страницы: «« « 345678910 » »»