Дорогой широкой Логинов Святослав

ГЛАВА 11

ГАЛОПОМ ПО ЕВРОПАМ

Широка страна моя родная

Народная песня

Места пошли не то чтобы голые, просто поля стали пошире и лес посветлей. Это в Новгородских краях можно сутками бродить по чашобе и человечьего жилья не сыскать. Плутают не только приезжие, но и старожилы, которым, кажется, каждая кочка должна быть знакома.

— У самого дома блудила-блудила… Знаю, что рядом, а места не признать! Уж я так наругалась, всех богов оскопила. И где меня чёрт кружил, до сих пор не пойму.

На юге тоже можно заблудиться, а всё лес уже не тот. Хотя, казалось бы, какие тут юга? Знаменитый чащами Муром, не говоря уже о Тамбове с его волками, поюжнее будет. Увы, посведены заповедные Муромские леса, прорежены так, что не узнать. Иного гринписовца послушаешь, так хоть вешайся; вообще, говорят, ничего не осталось. Впрочем, есть и добрые вести: пьяненький мужичок на рынке рассказывал, будто бы в один прекрасный день бригада лесорубов сдала делянку прям-таки идеальную, словно не вырубка это, а полянка лесная. Лесники поморщились и говорят: «Хотите ломаться — дело ваше, но штраф мы оформим на полную катушку». Мужики ругаться не стали, пожали плечами, будто бы так и надо. А через день возле лесничества остановились три навороченных джипа, вылезли оттуда навороченные бритоголовые мальчики и такого наворотили, что не приведи судьба. Доходчиво и очень больно объяснили мелкому лесному начальству, в чём его обязанности состоят. Получать, мол, будете не по сорок пять, а просто по пять рублей с куба, и чтоб к весне на делянках молодые сосенки зеленели. А иначе снова приедем и по второму разу объясним для тех, кто с первого недопонял.

Разумеется, у простых лесорубов такой крыши не бывает, просто среди лесопромышленников нашёлся вменяемый человек, понявший, что бизнес его может быть прочен, если деревья не только валить, но и сажать. В противном случае в лесокомбинаты средства вкладывать не имеет смысла. Остатки можно и на старых пилорамах докромсать.

Правда, нет — кто скажет? Пьяненькому мужичку веры не больно много, а где трезвого взять? Русский человек, если пить бросает, немедля хочет правды взыскать, а взыскующему правды веры ещё меньше, чем пьяному. Вот когда увидим на делянках сабанный плуг, а ещё лучше — ряды посаженных сосёнок, тогда и поверим. А покуда хотя бы мечтой потешимся. Где ты, бритоголовый защитник, — не всё ж тебе невинных бить, побей разок и виноватого.

Так или иначе, асфальтовый каток упрямо двигался на юг, и Москва, казалось, уже за ближайшим холмом. Ещё одно усилие, и вальцы примутся трамбовать брусчатку Красной площади. Простым машинам въезд туда запрещён, а катку почему бы и не проехаться? Это же спецтранспорт, поди определи, зачем его пригнали? Может, власти стоянку для кремлёвских автомобилей вздумали устраивать возле Спасской башни, а для этого нужно заасфальтировать устарелую брусчатку. С них, с властей, станется. Один Синюхов мог бы заподозрить неладное, но непреклонный подполковник, по всему судя, остался в Новгородских краях, а путешественники, чиркнув по краю Ярославщину, въехали во Владимирскую область. До Москвы оставалось меньше двухсот километров.

* * *

Районные отделения милиции прежде всего привлекают прохожих стендами «Их разыскивает милиция». Хмурые фотороботы глядят из-под стекла, пугая прохожих врождённой уголовностью, а то, что о каждом сказано лишь, что разыскивается он за совершение тяжкого преступления, добавляет настроению таинственно-детективный оттенок. Погляди на мрачную физиономию и отгадай, какое именно тяжкое преступление совершил выставленный гражданин, а какое покуда не совершил, но уже задумал и лишь ножик подбирает поострее.

Второй тип милицейских стендов — наглядная агитация ГАИ (как уже говорилось, ныне эта почтенная организация называется как-то по-другому или даже по-третьему). Тут на нечётких чёрно-белых фотографиях красуются вдребезги разбитые «жигулята», а порой и их хозяева, но никогда не появляется вдребезги разбитых асфальтовых катков. Короче, Юра рассматривать милицейские стенды любил.

Но на этот раз невинное развлечение обернулось шоком и стрессом. Поверх выцветших фотографий была прикноплена ксерокопия приказа. Во Владимирской области начинался месячник безопасности дорожного движения. Стандартное, в общем-то, мероприятие, но в самом конце документа имелась приписка, заставившая Юру судорожно глотнуть и попятиться, словно он собственный фоторобот увидал на стенде среди ламброзовистых морд особо опасных преступников. Текст приказа гласил: «Особо обращаю внимание на необходимость тщательной проверки колёсных и гусеничных тракторов, асфальтоукладчиков, асфальтовых катков и иной дорожной техники. Контроль за выполнением приказа возлагаю на себя. Начальник ДОБДД Владимирской области полковник Синюхов».

И хотя месячник должен был начаться лишь через два дня, Юра опрометью бросился к катку и всю ночь безостановочно мчал к ближайшей административной границе. И лишь миновав придорожную стелу, успокоился немного и запел народную песню: «Так и знай, я уеду в Иваново». Зачем нужен город невест женатому мужчине, у которого уже дочь невеститься начала, Юрий ответить не мог, а то, что мимо Москвы он пролетел со свистом, понял лишь через неделю, когда, объезжаючи по кромке запретную Владимирскую область, попал не в Подмосковье, как ожидал, а в Нижегородский край. Так оно бывает: в Новгород или Ростов, хоть Великий, хоть в Нижний на Дону, судьба пропускает с лёгкостью, а в Москву — ни-ни! Не смог Коля Ключник к первопрестольной ключик подобрать, и красуется она как за семью замками, недоступная простому путешественнику.

Каток разравнивал безымянный просёлок между неозначенных на крупномасштабных картах деревень, Богородица сосредоточенно водил пальцем по купленному наконец школьному атласу. Недавно путешественники заработали немного денег на трамбовке силоса и смогли позволить себе эту покупку.

— На Муром нам дороги нет, — рассуждал Богородица, — там нас менты караулят, а на Касимов проедем запросто. Оттуда — на Рязань, там развернёмся и по трассе на Москву. Всего-то триста километров, если круглые сутки ехать, в четыре дня уложимся.

— Не буду я разворачиваться, — упрямо сказал Юра. — Сам говорил — мимо Москвы, мол, не промахнёшься. Ну и где та Москва? Вот пускай теперь она ко мне едет.

— Ты же вроде обещал по старому следу не ходить, а поворачивать в любую сторону можно было.

— Обещал не ездить и не еду. Но и назад тоже не поверну.

— И куда приедешь?

— А откуда выехал. Земля — она круглая, ещё немножко, и мы её всю околесуем.

Так было дано опрометчивое слово, и повесть, доселе правдивая и едва ли не документальная, понеслась феерическим галопом к закономерному концу. И уже ясно, что никто в последних строках последней главы не закричит подобно Александру Радищеву: «Москва! Москва!», и остаётся гадать, где именно остановит судьба путешествие из Петербурга в никуда.

Рассказывают, что каток с непреклонными путешественниками видали во многих городах и весях, будто бы Юра с Богородицей были участниками всевозможных событий, в том числе и тех, что произошли задолго до их рождения. Лихие фантазёры ссылаются при этом на изобретение Коли Ключника, но сам Николай всё отрицает, утверждая, что на Юрину машину никаких приспособлений не ставил. Доподлинно известно лишь, что броневой асфальтовый каток глухой ночью укатывал свежеположенный гудрон на улице Хиросимы в Волгограде, а всё остальное — выдумка, хотя и не злостная, имеющая основанием своим вполне понятное желание воскликнуть: «Во наши-то, куда добрались!» Так что Катовицкое воеводство не имеет никакого отношения к «ДУ-62», и в «Софийском временнике» за 1518 год упоминается совершенно другой каток.

Что касается автора, то он нигде, кроме русского Северо-Запада, подолгу не живал, иных обычаев не ведает, говоров не знает, а выдумывать — неохота. И без него довольно выдумщиков. Так что простите великодушно за скомканный финал, но сами мы в южных краях не местные, а врать не приучены даже ради красного словца.

* * *

Горы Юре не понравились. Это ж надо такое придумать: навалить столько камня, что и скрепером не вдруг разровняешь. Склоны, обрывы, вершины — чёрт знает что! На весь Петербург одной Поклонной горы слишком хватает, а тут — безобразие, да и только! На месте карачаевца Ашура Юра не стал бы таскать мешками землю на бесплодные вершины, а поехал бы в Ростов Великий, где со времён грозного царя мужики хлеб почти не сеют, а живут с огородов. Лук там родится не хуже, чем в горах, были бы руки да желание.

Не хотелось тащиться через горы, и зрело в груди обещание: дайте срок, утрамбуем вас так, что останется сплошная Среднерусская возвышенность. Но пока, раз горы встали на пути, приходится ползти по горам.

За очередной никчемушной скалой открылась узкая долинка с кипучей речушкой средь камней. Дорога, перестав жаться вдоль каменной стены, легко сбегала в долину и пересекала речку по изящному однопролётному мосту. Красивый мост, бетонный, рассчитанный, разумеется, не на полторы тонны, так что всякий автопоезд, даже с платформой для особо тяжёлых грузов, мог безбоязненно въехать на него. Да и сама река, порожистая, но мелкая, вся как есть казалась сплошным бродом. И всё же дорога, такая просторная, была перекрыта. Полосатый шлагбаум перегораживал проезд, рядом стоял такой же полосатый столб с орлом на верхушке. Птичка была явным мутантом, она гордо раззявила клювы на двух головах, одной башкой поглядывая на запад, второй — на восток. Мутантный орёл сидел на колу, щёлкая клювами на своих, задирая хвост на чужих, и хищную силу его веско поддерживала шеренга красиво камуфлированных солдат.

И от этого строя прямо к нарушителям государственной границы шагал до оскомины знакомый сотрудник МВД. Он ещё издали приложил руку к козырьку парадной фуражки, готовясь представляться, хотя начальство, как известно, в представлении не нуждается, начальство нужно знать в лицо.

Юра как замороженный полез в бумажник, где сиротливо ютилась последняя сотенка. Синюхов что-то говорил, стоя с приставленной к виску ладонью, словно собирался застрелиться разом из пяти пальцев. Юра не слышал, что ему говорят, помрачённого рассудка достигли лишь последние слова:

— …командующий парадом генерал-полковник Синюхов!

Синюхов оторвал ладонь от козырька и вытянулся во фрунт.

— Здравствуйте, — растерянно сказал Юра.

— Здрав, жлав, гав-гав! — слаженно проскандировал строй.

Оркестр грянул встречный марш.

— Не ожидал вас здесь встретить…

— Ура! Ура! Ура!!!

Юра стоял возле своего катка с нелепо протянутой сотнягой, а генерал-полковник Синюхов уже говорил речь, обращаясь не то к путешественникам, не то к воинским шеренгам. Мелькали по-нехорошему знакомые слова: ограниченный контингент, интернациональный долг, лучшие из лучших. Оркестр грянул «Прощание славянки», шлагбаум пополз вверх. Теперь в небо смотрели два полосатых столба: один с птицей, второй покуда — без.

— Так я могу ехать? — глупо спросил Юра.

— Разумеется!

— И сто рублей не возьмёте?

— Какие могут быть деньги в такую минуту? Оставьте на память.

Каток медленно въехал на мост. Сводный хор в сопровождении оркестра и многократного горного эха провожал уезжающих строевой песней:

— Не нравится мне эта песня и вообще всё происходящее не нравится, — сформулировал Юра своё мнение.

— Мне тоже не нравится, — согласился Богородица. — Песня у них хоть и громкая, а не воодушевляет. Поэтому их через мост и не пускают. А мы свою споём, народную.

И Богородица запел вполголоса, но решительно, словно подпольщик на конспиративной квартире:

— Поёшь-то ты хорошо, а едем мы куда? — впервые усомнился Юра в правильности выбранного пути. — Неохота мне ни контингентом быть, ни ограниченным. Боюсь, не сыщем мы на этом пути правды.

— Ты же сам говорил: Земля — круглая. Был бы путь прям, а правда всюду сыщется. Главное, знать зачем едешь и чтобы грех на сторону не кренил. А синюховское напутствие — чёрта ли в нём? — не бери в голову. Асфальтовый каток — единственный вид бронетехники. который не вызывает у нормальных людей желания взяться за гранатомёт. Так что рули прямо, а там — прорвёмся!

ГЛАВА 12

ВМЕСТО ЭПИЛОГА

Жили были два гуся,

Вот и сказочка вам вся.

Русская народная присказка

Плохо не знать географии. Вот так едешь, горя не знаешь, а потом на пути оказывается океан, и всё — закончен поход, хотя океан и не Тихий, а Индийский. Он и поменьше и помельче (Марианская впадина, если автору не изменяет плохое знание географии, тоже в Тихом океане), но от этого не легче. На катке даже захудалого моря не форсируешь, не то что океан. Стой на бережку, чеши башку и решай, как дальше быть.

Тихий вечер опустился на долину Ганга. Издалека, под заливистые звуки гармошки доносилась народная песня: «Эх шудра я, Брахмапутра моя!» Индийский океан собачонкою свернулся у самых ног, льстя себя надеждою омыть кирзачи пришельцев.

Юра и Богородица сидели на хрустком ракушечнике, задумчиво глядя в сторону сказочного острова Ланки. Неподалёку расположился темнолицый йог. Он сидел в позе лотоса, невидящие глаза смотрели сквозь путешественников.

— Ты не беспокойся, — сказал ему Юра. — Мы сапоги в океане мыть не станем, мы же не юнцы зелёные, мы понимаем, что природу беречь надо.

— Скажите это на санскрите, и вы услышите правду! — произнес темнолицый знакомым голосом.

— Ба, земляк! — обрадовался Юра. — Не пропал, значит! А я о тебе беспокоился!

Йог не ответил, снова уйдя в созерцание астрала.

— Зачем беспокоиться, я же говорил, что он не пропадёт, — тихо попенял Богородица. — Русский человек, ежели знает, куда ему надо, никогда с пути не собьётся. Петли может класть хуже зайца по первой пороше, но до места всегда доберётся.

— А я вот до Москвы не доехал, — вздохнул Юра. — Что же я теперь, не русский?

— Русский, это уж точно. Только делать тебе в Москве нечего, потому и не доехал. С братом ты повидался, у матери погостил, а всё остальное уже и неважно.

— Я слово дал назад не поворачивать, пока Москвы не увижу.

— Слово — это серьёзно, — согласился Богородица. — Помочь бы тебе, а как?

— Чего спрашиваешь? Ты же всемогущий…

— Всемогущий-то всемогущий, а прикинь, если океан засыпать или Москву сюда перетащить, от такого всемогущества, знаешь, сколько вреда получится? Так что думать никогда не вредно, особенно всемогущему.

Богородица задумался глубоко, словно впал в нирвану заодно с любителем санскрита. Юра сидел, насвистывал что-то народное.

— Говоришь, слово дал не поворачивать? — спросил очнувшийся Богородица. — Так и не поворачивай. Я каток разверну, а ты прямо поедешь, к дому…

— А ведь это выход, — признал Юра. — Жаль, Москвы так и не повидал.

В джунглях что-то затрещало, и тяжеловесный слон, неся на холке невозмутимого индуса, выступил на берег. Следом, исходя на лай, бежала маленькая белая собачонка. Ежесекундно рискуя попасть под тяжеловесную ногу, она наскакивала на слона и тявкала, хрипела, заливалась!

— Ну что, — сказал Богородица, — поглядеть хотел? Гляди, вот тебе: слон и Моськва.

— Какая же это Моськва? — весело сказал Юра. — Это моя Любанька. Ишь ты, в какую даль за хозяином примотала!

Следом на Любанькой из непроходимой чащи танцующей походкой вышла повзрослевшая четырнадцатилетняя Надька.

— Привет, пап, — сказала она. — Вот ты где. Накатался? Тогда давай к дому, у мамы обед стынет.

И всё сразу стало просто, ясно и понятно.

— Манёк, заводи! — крикнул Юра, вскакивая на ноги.

Богородица споро развернул каток, выводя его на широкую, единственно верную дорогу, ведущую к дому, а поскольку слово «заводи» всякие значения имеет, то и песню завёл, народную, как полагается в начале пути:

Юра уселся на водительское место, положил привычные руки на руль.

— Надька! Домой поедем! Сигай сюда! Прокачу с ветерком!