Дорогой широкой Логинов Святослав

ГЛАВА 7

СКАЗАНИЕ О ДЕРЕВНЕ ЗЕЛЕНИХЕ

Вижу горы-исполины,

Вижу реки и моря —

Это русские картины,

Это Родина моя!

Народная песня

Ночью, прячась, словно преступники, пересекли путешественники анизотропное шоссе Боровичи — Пестово и углубились в такие болота, где разве что вертолёт не завязнет, да и то потому, что поверху летит. Мстительная Мcта делала здесь новый изгиб, словно соревнуясь, кто кого переупрямит: она или Юра, которому вновь не удалось попасть на нужный берег. Чтобы выехать к Окуловке, Мcту нужно пересекать в Боровичах, а именно туда и не пустил путешественников бдительный капитан Синюхов.

Что касается анизотропности, то всякий водила, таскающий дачные домики, баньки и строительные вагончики из Пестова в Петербург, подтвердит, что, согласно указателям, от Боровичей до Пестова сто двадцать километров, а от Пестова до Боровичей — сто тридцать. Откуда берутся или куда деваются лишние десять вёрст — тайна, покрытая мраком, и дорожное начальство никому её раскрывать не собирается.

Оказавшись на восток от Боровичей, путешественники попали в озёрный край, мало чем уступающий Карелии. Многие десятки озёр синеют в этом краю: озеро Чёрное, озеро Белое, озеро Светлое и озеро Тёмное, озеро Сухое и разве что озера Мокрого нет. Впрочем, знатоки говорят, что озеро Меглинское, самое большое из всех, в переводе с древнерусского и означает как раз Мокрое.

У одного из таких озёр остановились путники на ночёвку. Разожгли костёр, подвесили над огнём чайник, купленный в сельмаге, сами тем временем принялись привычно сухомятничать.

— Не понимаю я наших озёр, — произнёс Юра. — Непутёвые они какие-то.

Говорил он с набитым ртом, не дожевавши чёрствую горбушку. Не очень разборчива получалась такая беседа, но Богородица не жаловался. А мать и особенно Верка частенько ругали Юру за дурную привычку, но перевоспитать не могли. «Если уж всё равно челюстью шевелишь, то использовать это надо на полную катушку», — повторял невоспитанный моторист.

— Чего ж так? — спросил Богородица, но лишь после того, как расправился с откушенным.

— А сам посуди: ежели озерцо махонькое, то в нём и щука водится, иной раз до двух метров, и окунь вот такущий, и всякой сорной рыбы миллион. А в огромных озёрах, где хоть на пароходах плавай, ничего нет, только снеток с полмизинца. То есть, и другая рыба тоже имеется, но на глубине, где её без сетки не взять.

— А ты что хотел? Если рыбе прятаться от рыбака негде будет, её всю съедят. Для того и нужны большие озёра, чтобы рыбак не дремал. Озеро — это глаз земной, в него смотришь, в самую душу земную заглядываешь. Воду пьёшь, напиться не можешь…

— Да ну, озёрная вода тиной пахнет. Воду лучше всего из кипеней брать или родниковых речек.

— Озёрная тоже хорошая, так бы всю и выпил, — Богородица поднялся, подошёл к урезу воды, на колени опустился, приник губами к воде…

Раздался долгий, хлюпающий, булькающий звук, громкий, на грани треска и грома, словно озеро вздохнуло, колыхнувшись от самого дна до поверхности… и поверхность, стремительно удаляясь от пересохших Богородицыных губ, начала проваливаться сама в себя. Озерцо, и без того невеликое, от силы полсотни метров в поперечнике, съёжилось, и через минуту лишь несколько луж осталось на обнажившемся каменистом дне. Здоровенная щука, застрявшая в одной из этих луж, билась, не понимая происходящего, и взмучивала хвостом ставшую мелкой воду.

— Выпил!.. — ахнул Юра. — Манька, ты что же это вытворяешь?

— Я не пил! — ответил Богородица, удивлённый не меньше Юры. — Я не успел. Она сама убежала.

— А кто говорил, что всё может? Нет уж, признавайся: выпил озеро, как есть, одним глотком!

— Да не пил я, гадом буду, не пил! Как на духу говорю!

— А почему в озере воды нет? Только что была, сам видел, а стоило тебе хлебнуть — и пожалуйста!

— Я откуда знаю, почему нет воды? Утекла куда-то. Нечего на меня всё валить…

— Ладно, — смилостивился Юра. — Это знаешь что?.. Это озеро под землю ушло. Так и называется — карстовое озеро, потому что у него подо дном пещеры промыты, и вода может уйти туда вся разом. У нас озеро Сухое есть, так оно каждый год под землю уходит осенью и ползимы без воды стоит. А потом вода возвращается вместе с рыбой. Это недалеко, отсюда километров сорок будет. Вот и это озерцо тоже, наверное, из карстовых. А ты к нему удачно подгадал, ещё бы немного, и тебя вместе с водой в понору уволокло. Там глубина знаешь какая — дна нет!

— Понял… — протянул Богородица. — Вот оно что значит… а я-то гадал…

— Ну да, карстовое озеро.

— Я не про это. Ты, может быть, слыхал, стоял когда-то на свете град Китеж. Хороший город был, а когда к нему татары подступили, он в озеро ушёл вместе с людьми и всеми домами. Наверное, тоже озеро было карстовое, вода из него в стародавние времена убыла, люди у самой поноры построились, а потом вода вернулась и затопила. А как по новой убудет вода, то опять появится на Земле град Китеж.

— Вот ещё не хватало — полный город утопленников…

— А это смотря по тому, кто их на сухом встретит. Могут утопленниками обернуться, могут живыми людьми. Это уже от нас зависит.

— Всё равно, подземные да подводные прелести меня не радуют. Вот тут, совсем уже близко, есть озеро Рыдоложъ. Про него тоже всякое болтают. И что дракон в нём живёт, который людей живьём глотает, иной раз вместе с лодками. Другие просто говорят, что само озеро каждый год жертву требует и не успокоится, пока в нём кто-нибудь не потопнет. А озеро большое и красивое, четыре километра в длину. Экспедиция туда приезжала, я ещё школьником был, так бегал к ним, выспрашивал из любопытства. Потому и знаю про карстовые озёра всё как есть. Нет там никакого ящера, а есть западина на дне, понора, вроде этой. Как дожди большие пройдут, так она начинает подобно сифону работать, и кто в воронку попадётся, того утаскивает. А там уже и костей не сыщешь. У нас тут под землёй целые реки текут, вдвое против тех, что поверху. Пещеры до самой Волги идут на четыреста километров. Там не то что татары, сам капитан Синюхов тебя не найдёт. Вот и весь тебе град Китеж.

— Я понимаю, — мягко не согласился Богородица, — только про град Китеж ты зря говоришь. Он лишь с виду утопший, а придёт время — люди вернутся. И озеро Рыдоложь — тоже. Понора там, конечно, есть, но и ящер тоже имеется. Древний динозавр там живёт. Вообще-то, он по всем пещерам плавает, а кормиться в Рыдоложь выныривает. Называется ихтиозавр. Есть ещё другой, плезиозавр, с длинной шеей, но он где-то в Шотландии обитает, про него даже в газете писали. И другие динозавры хранятся каждый в своём озере, всякой твари по паре.

— Тьфу ты! — отмахнулся Юра. — У тебя получается не край родной, а склад допотопного зверья.

— А ты как думал? У господа всё сочтено и ничто не пропадает. Повыведут люди друг друга, и снова придёт время динозаврам. Тут-то они из озёр и вылезут. А там — снова людям черёд настанет. Вот для этого град Китеж в озеро и опущен. Про запас.

— Это верно, — произнёс Юра, вставая. Привычным движением он вытащил из инструментального ящика монтировку, взвесил на руке, кивнул Богородице: — Пошли!

— Куда?

— Щуку добывать. Про запас. Вишь, как она бьётся… ещё доскачет до западины — ищи её там! Достанется какому-нибудь динозавру, а мне тоже хочется, я жареной рыбки давно не ел.

* * *

В ближайшей деревне разжились сведениями о дороге и подсолнечным маслом, жарить изловленную щуку. Получалось, что Новгородскую область они проехали из конца в конец и теперь им предстоит въезжать в тверские земли. По пробитой трактором тропе выбрались к Новому Муравьёву, а там уже, без остановки, крепкой езженой грунтовкой ринулись в тверичи. Просто самим не верилось, что Москва столь резко приблизилась. Ведь Тверская область с Московской лежит впритык, и значит, можно смело считать пройденной половину дороги. Всего-то и месяца не прошло, а уже куда умотали! Быстрота и натиск — вот наш девиз!

Переночевали в полуразваленном сенном сарае, гниющем на развилке со старой тракторной колеёй. «Беларусь» во влажное время да в мягкой земле хорошую колею оставляет. Бывает, трактор один раз проехал, а путь несколько лет виден. Если, объясняя дорогу, скажут, что тропой езжено, значит, там много ездили и колею выбили такую, что лучше пробираться по закраинке. А когда трактором ехато, то в этом месте один раз когда-то трактор прокатил и натропил дорожку зоркому пешеходу.

По этой дорожке было езжено, но давно, а последние года три, в лучшем случае — ехато, да и то, может, просто старый след не заплыл.

Утречком отогнали каток на ехатую тропу, подальше от нескромных глаз, Богородица остался на хозяйстве, а Юра пешочком вернулся в Муравьёве за дополнительными сведениями и молоком. Вернулся, добывши и то и другое. В лагере уже вовсю кипела деятельность. Каток ворчал, нарабатывая «бредберёвку» для нового перегона, щука шипела в масле на дне много повидавшего котелка, которому на этот раз пришлось служить сковородой.

Сели завтракать, но не успели остудить и по первому куску щучины, как из-за кустов, сконденсировавшись из густого утреннего тумана, явилось до оскомины надоевшее видение в милицейской форме и с кобурой на боку.

— Майор Синюхов! — козырнул милицейский товарищ, подходя. — Ваши документы?

С задушенным, беззвучным стоном Юра протянул потрёпанное удостоверение моториста асфальтового катка.

— Нарушаем? — ласково спросил майор, изучая корочки с таким интересом, словно видел подобное впервые в жизни.

— Да что же я нарушаю? — взмолился гражданин Неумалихин. — Я и вовсе стою, никуда не еду, и дороги тут нет, просёлочек разве, да и с него я свернул! Ну что я тут могу нарушать?

— В несознанку, значит, уходим? — протянул милиционер. — Печально, очень печально…

Будь Юрина воля, он бы ушёл хоть в несознанку, хоть в Оптинскую пустынь, лишь бы не видеть своего злого гения. Но в данном случае он и впрямь не мог догадаться, какое правило нарушил на этот раз. Каток стоял, урча на холостых оборотах, и даже тропа, на которую они свернули, устраивая лагерь, оставалась в стороне. Юра затравленно оглянулся, ища взглядом свежевкопанный знак «Стоянка запрещена», но и такого в округе не обнаружилось.

— А ваши документы? — поинтересовался майор, оборотившись в сторону Богородицы. — Вы, кстати, как, тоже сознаваться не будете?

Богородица виновато улыбнулся и продемонстрировал пустые карманы. В правом была большая дыра, левый цел, но и в нём ничего похожего на документы не оказалось.

— И всё-таки, чем мы тут занимаемся? — задал наводящий вопрос майор Синюхов.

— Беседуем! — с готовностью ответил Богородица.

— Мы, трое, конечно, беседуем, — печально согласился гражданин начальник, — а вот вы, двое, нарушаете закон о самогоноварении. И злостно, между прочим, с применением тяжёлой техники.

Каток поник кабиной и словно тарахтеть стал тише. По всему видать, недалёкий механизм ожидал, что сейчас на его вальцы будут надеты стальные наручники, и покатит он этапом в места столь отдалённые, что там и слова «асфальт» никто не слыхивал.

— Вот этого не было! — твёрдо сказал Юра. — Мы пополняем запас топлива.

На этот раз в спор опрометчиво вступил милиционер.

— Моторные катки, насколько мне известно, — веско произнёс он, — используют дизельное топливо.

— Совершенно верно, — с готовностью согласился Юра. — Именно запас дизельного топлива мы и пополняем.

Товарищ Синюхов принюхался, словно ищейка, берущая след.

— Вы хотите сказать, что это солярка? — с весёлым азартом спросил он.

— Какая же это солярка? — казалось, Юриными устами говорит сама невинность. — Это спирт. В зимнее время солярка на морозе загустевает и уже не годится в качестве топлива. Механизаторы обычно зимой добавляют в солярку бензин, но вы же понимаете, что это нарушение правил эксплуатации дизельного двигателя. Добавлять следует спирт, причём количество спирта определяется мотористом непосредственно во время работы. Никаких норм не существует, содержание спирта в топливе может достигать ста и более процентов.

— То есть, по-вашему, сейчас зима? — торжествующе спросил милиционер.

— Товарищ майор, — доверительно шепнул Юра, — сейчас вторая декада июля.

Майор Синюхов с силой выдохнул воздух. Противозаконные ароматы, доносящиеся от передвижного самогонного аппарата, кружили ему голову и путали ясность мысли.

— Если сейчас июль, то зачем вам спирт? — нашёлся спросить он.

— Запас карман не тянет, — веско объявил моторист Неумалихин. — К тому же допускается использование зимнего топлива в тёплый период.

— Хорошо, — начал сдавать позиции майор. — Положим, использование спирта в качестве дизельного топлива законно. Но речь идёт не об использовании, а о самогоноварении. Не станете же вы отрицать, что гоните здесь спиртные напитки, используя в качестве самогонного аппарата вашу машину?

— Какие напитки? Какой самогонный аппарат?.. — в голосе нарушителя зазвенело такое удивление, что ему хотелось поверить. — Каток асфальтовый, трёхвальцовый, «ДУ-62», работает в режиме автозаправки. А мы вот молоко пьём, в соседней деревне купили, в Ново-Муравьёве. Хотите молочка?.. — Юра протянул поражённому Синюхову железную кружку, в которой и впрямь было налито молоко.

Такого удара милицейские нервы не выдержали.

— Ну, как знаете, — пробормотал майор, попятившись от кружки, словно в ней ему предлагали культуру холерного вибриона. — Но если я поймаю вас с вашим товаром на трассе… Короче, вы об ответственности предупреждены и если что, пеняйте на себя!

Майор скрылся за кустом, следом взвыл мотоциклетный мотор, и страшное видение сгинуло.

— Надо же?.. — удивился Богородица. — Без штрафа обошлось.

— Зато теперь нам на большую дорогу и показаться нельзя, — печально резюмировал Юра. — Я-то надеялся, что как дадут нашему сержанту майора, то он в кабинете засядет и больше мы его на трассе не увидим. Ан не тут-то было! Активист, ядрён-батон.

— Ничего, — утешил Богородица, — на земле тропочек много. Глядишь, иная и до Москвы доведёт.

— До Москвы отсюда через Тверь ехать. Город большой, откуда там тропочки?

— Ну а эта куда ведёт? — спросил Богородица, указав рукой на полузаросшую дорожку.

— Говорят, к Зеленихе, — поделился Юра раздобытой недавно информацией. — Зелениха эта на самой границе с Новгородской областью стоит. Дальше места знакомые, я там прежде жил, мама у меня там в Найдёнке живёт.

— Вот и поехали.

— Так ведь не в ту сторону!

— К маме заехать всегда по пути, — убеждённо сказал Богородица.

* * *

Деревни не было видно долго. Вроде бы и перелесок кончился, начались поля, традиционно нераспаханные, а в этих местах даже некошеные, так что весь урожай одуванчиков пропал втуне. Потом вроде бы снова лес показался.

Впрочем, такими малыми островками лес на Северо-Западе не встречается, и если темнеет среди поля отдельная роща, то вернее всего там расположился тихий деревенский погост. Россыпь крестов, не покупных бетонных дур, а настоящих крестов, срубленных местным мастером; крашенные пожарной краской жестяные пирамидки со звездой наверху для тех, кто сумел вернуться с давней войны и окончить дни дома; редкая привозная плита для местного начальника, упокоившегося среди подчинённых, но даже в смерти остающегося начальником. Могилы стоят не рядами, а семьями: близкие люди рядом со своими родными, чтобы и после смерти не расставаться. Напоминая банные веники, темнеют засохшие берёзовые ветки, оставшиеся с Троицы после обязательного нашествия скорбящих родственников. Доцветают поблекшие бумажные и забитые сорняками живые цветы, лишь свечи неистребимых люпинов вздымаются над бурьяном, раскрашивая окрестность в праздничные сине-розовые цвета. Рдеет никем не собираемая малина; на всём покой, умиротворение, уют, и хочется самому поскорей расстаться с бестолковой жизнью, чтобы лежать здесь, забыв о прошлой пошлой суете.

Через несколько минут путешественники подъехали к тому, что показалось им кладбищем.

То, что они увидели, заставило сбиться с такта даже непрошибаемый асфальтовый каток. Если по совести, то открывшуюся картину можно было назвать кладбищем, но кладбищем страшным, с которого плачевная судьба сорвала покров умиротворения, бесстыдно выставив на всеобщее обозрение смерть, тлен и могильный холод.

Перед замершими в горестном недоумении людьми лежала деревня Зелениха.

Всего-то в ней оставалось семь домов, уставившихся на подъезжающих слепыми дырами выбитых окон. Непролазный бурьян скрадывал перспективу, казалось, дома просели и то ли выползают из-под земли, словно чудовищные поганки, то ли проваливаются под землю. Покосившиеся плетни, огороды, заметные лишь особо пышным цветением репейников, поваленные дворы и сараи, которые всегда рушатся первыми. И крапива, крапива, крапива…

И как насмешка, чтобы полнее стало сходство с кладбищем, в одном из палисадников среди купыря и лебеды безнадёжно доцветал куст тигровых лилий.

Как завороженные, Юра и Богородица спрыгнули на землю, разом скрывшись чуть не с головой. Проламываясь среди неподатливых стеблей, двинулись к ближайшему дому — тому, перед которым сохранились цветы. Должно быть, именно здесь спасались последние робинзоны затерянного в лесу некогда обитаемого острова.

Дверь болталась на одной петле, и замок, выдранный вместе с пробоем, болтался на двери. По всему видно, предыдущие посетители некрополя не особо затруднялись моральными проблемами, проходя сквозь двери, словно через докучливую паутину, которую в лесу смахивают широким движением палки. Дом был вычищен основательно, только в горнице, куда выходило зеркало печи, оставалась железная кровать с пружинным матрацем. Кто-то, опоздавший к дележу, в сердцах вспорол матрац, так что поржавевшие пружины торчали в разные стороны диковинным железным цветком. А может, и не злобу срывал неведомый посетитель, а искал ухоронку с деньгами, что на чёрный день сберегала хозяйка.

По хлипкой приставной лесенке поднялись на чердак и там увидели единственный не растащенный ошмёток хозяйства. Верёвка, натянутая между стропил, и на ней скудное старушечье бельишко.

Как некогда знаменитые юмористы наши издевались с эстрады над убогой продукцией отечественной промышленности! И особенно доставалось женскому белью, многострадальным байковым панталонам с шерстяным начёсом. А того не подумали записные зубоскалы, что климат у нас не италийский и без тёплых голубых штанишек холодно жить в мёрзлых российских палестинах. И когда прилавки вместо голубой байки заполнились чёрными да белыми кружевными сексапилками, худо пришлось деревенским жительницам, тем, что своими ногами по морозу ходят, а не порхают из тёплого подъезда в салон иномарки. И берегли старухи осмеянные эстрадниками, снятые с производства панталошки, штопали, ставили латочки и заплатки. Старательно стирали на руках, с хозяйственным мылом, полученным в годы перестройки по талонам, рискуя жизнью, карабкались на чердак, развешивали на верёвке бабьи сокровища. А однажды уже не могли подняться наверх, снять высохшее бельё. И штанишки, отслужившие не один байковый век, но готовые служить и впредь, пятый год сохнут под прохудившейся крышей и ждут. Чудится, сама хозяйка висит меж стропил на бельевой верёвке.

Второй дом, третий — везде одно и то же: пустые, ободранные стены, провалившиеся потолки, выбитые ударом ноги двери и оконные рамы, в клетях и кладовках скопившийся мусор, прохудившиеся кастрюли, проржавевшие чугуны, всякий хлам, которому в жилом доме порой дело находится, а человеку со стороны и с приплатой не нужно. Трухлявые деревянные корытца — кормить давно зарезанных овец, вытесанная из берёзового ствола ступа, в какой Бабе-Яге летать впору, на чердаках разобранные кросна, стащенные туда ещё живыми хозяевами. Жаль было выбросить, думали, пригодится… не пригодилось, трухлявится теперь вместе с гниющим домом.

На пригорке две корявые яблони, старые, задичавшие, как и сама земля вокруг. Ветви сгибаются под непосильным грузом мелких, кисловато-горьких яблок. Яблочный Спас скоро, а собирать редкостный урожай некому. Прежде старухи с корзинками приходили, резали и сушили яблочную дичку. Зимой варили терпкий узвар, вздыхали о городских внуках: им бы сушёного яблочка вместо семечек погрызть… а у самих уже зубов нет.

— Набрать бы… — сказал Юра, куснув сорванное яблоко и скривившись от нестерпимой кислоты.

— Зачем?

— А на горючку. Одуванчики отошли, мы с тобой сегодня последнюю «бредберёвку» отогнали; скоро ехать будет не на чем. А тут дичка пропадает. Мы бы с тобой кальвадоса нагнали. Я когда-то пробовал кальвадос — ничего, горит.

— Неловко как-то, словно у мёртвого взять.

— Неловко на потолке спать, одеяло сваливается. Яблони эти общественные — то ли колхозный сад был, то ли остатки барского сада, если прежде тут усадьба стояла. Но главное, что выросло и пропадает. Не дело это.

Юра стащил суконный подшлемник и принялся собирать падалицу, усеявшую землю вокруг замшелых стволов.

Набили давлеными яблоками бак, в котором прежде ходило вино из одуванчиков, долили чуток воды из найденного колодца, всыпали остатки дрожжей. Ох, и злой кальвадос получится из яблочной барды, — на таком хоть до края земли доехать.

Больше в мёртвой деревне делать было нечего, но всё же остановились у крайнего, совсем уже разрушенного домика. Должно быть, он опустел первым из семи домов, и сберегаемое ещё живыми соседями барахло не было растащено пришлыми людишками. Конечно, нога мародёра ступила и здесь, но когда брать хозяйское добро стало уже поздно. Разумеется, в красном углу валялись обломки божницы — образа всегда воруют в первую очередь, в сенях светлела оброненная сборщиками металла алюминиевая чайная ложечка, но всё же в доме оставалась и мебель, и всякие пожитки, успевшие истлеть и покрыться плесенью. В шкафу сохранялась какая-то посуда: суповые тарелки, разрозненные надтреснутые чашки, стеклянный графин без пробки, в выдвинутых платяных ящиках гнило что-то тряпичное. За печкой на гвозде нашлась до пролысин изношенная плюшевая душегрейка. В середине пятидесятых, в славную маленковскую пору, вошли такие душегрейки в моду, и ожившая деревня закупала их, сколь могла. И через четверть века носили душегрейки деревенские щеголихи; «плюшевый десант» — так называли в городах тёток с кутулями, что словно саранча налетали на богатые городские магазины, скупая всё подряд: мыло, нитки, колбасу, мясо, рыбу. В деревне всё нужно, а купить нельзя ничего. Кто жив, носит чёрный вытертый плюш и сегодня, пусть и не по праздникам. А воры, даже самые последние бомжи, на такой гардероб уже не зарятся: пусть себе гниёт, где висело.

Простенок между окнами обвалился или был обвален каким-то посетителем, пытавшим дурацкую силу, в проломе виднеется подступающий лес. На стене в бумажных рамках висят фотографии родных. Смотрят из-под пыльного стекла солдаты в советской, довоенной ещё, форме — довелось ли им вернуться с великой бойни? — выцветают групповые, семейные портреты со стариками, сидящими в первом ряду, и колхозной молодёжью, которую опытный фотограф расставил позади. Лица напряжены и исполнены понимания важности момента. Для вечности позируют деды, чтобы память их на земле не простыла. Строго смотрят сквозь пролом в стене на заглохшие поля и подступающий лес. Забытые, никому не нужные скорбно глядят на забытую, ненужную землю.

В печном углу пол провалился, кухонный стол опрокинулся, из ящичка высыпался ворох бумаг. Большая часть погрызена крысами, устроившими среди домашнего архива своё гнездо. Бесконечные профсоюзные билеты, билеты ДОСААФ, ОсВод, ещё что-то добровольно-принудительное. Это зарплату платить колхознику необязательно, а взимать с него — святое дело! Страховое свидетельство за 1966 год на корову чёрно-белую восьми лет. Застрахована кормилица на сто двадцать рублей. Рядом — советского образца свидетельство о рождении, сообщающее потомкам, что Смирнова Александра Федотовна родилась в 1902 году в деревне Зелениха, Лесного района, Калининской области. Хотя какая там Калининская область в девятьсот втором году? И тут же, бок о бок, лежит пенсионное удостоверение Александры Фе-дотовны, ещё зелёное, не дающее никаких льгот, а только пенсию, начисленную по старости из среднего месячного заработка двадцать один рубль три копейки. Вся жизнь между этими двумя бумажками, вот только свидетельство о смерти куда-то задевалось. Но и без того ясно, что окончила свои дни Александра Федотовна всё в той же родной деревне Зеленихе.

Обрывок письма на тетрадном листке: «Здравствуй, Федя и Александра Федотовна. С приветом к вам Нюша. Прошу извинения, но приехать не…» — дальше крысиные зубы обстригли текст. Хотя что там читать? И так ясно: не приедут, можно и не ждать.

Вместе с важнейшими документами лежит чудом уцелевшая фотография, которую почему-то не поместили на стену, подсунув под стекло рядом с другими семейными портретами. Мальчишечка лет восьми в вельветовых штанах с лямочками и рубахе с длинным рукавом. На обратной стороне старательным школьным почерком выписано: «Бабушке на память. Андрей».

А ведь этому Андрею сейчас вряд ли больше сороковника… Наверное, жив и здоров. Где же ты бродишь, стервец, почему допустил этакое непотребство с бабушкиным домом? На Руси даже врагов незваных — и то, жалеючи, закапывают, прикрывают срамоту сырой землёй. А здесь как-никак — родные корни. Если уж совсем не нужен бабкин дом — приехал бы на день, разметал всё по брёвнышку, пожёг письма и портреты, чтобы и памяти о тебе, поганец, на земле не осталось. А до тех пор дом, и деревня, и едва ли не вся страна стоят подобно разрытой могиле, и кровь предков вопиет от земли.

Со снятыми шапками вернулись Юра и Богородица к ждущей машине. Юра положил тяжёлые ладони на руль. Дизель взревел, вальцы завибрировали, готовые вдавливать в почву и раскатывать, обращая развалины в пустое место, где хоть волейбольную площадку обустраивай.

— Нет, — остановил товарища Богородица. — Не нами это ставлено, не нам и с земли стирать.

Синий угарный дым бил из трубы. На полной скорости каток убегал от мёртвого селения. Остатки тумана, который всё ещё не мог рассеяться, растушёвывшти картину, деревня медленно тонула в призрачном озере. Чего ради будет она храниться под влажным пологом? И когда мы окончательно сведём себя с некогда родной земли, что выйдет оттуда на смену нам? Впервые Юра с Богородицей уезжали молча, без народной песни. Какая тут народная песня? Где тот народ?

ГЛАВА 8

МИНУС ЭЛЕКТРИФИКАЦИЯ

Чем дальше в лес, тем больше дров.

Народная мудрость

По мнению несведущих людей, асфальтовый каток — машина железная, главное в которой — масса, умение раздавить и раскатать. Недаром же поётся в народной песне: «Шестнадцать тонн — нелёгкий груз!» И если спросить несведущего человека, из чего состоят устрашающие движители катка — его двухметровые вальцы, то скорей всего услышим в ответ: «Из стали». Того невдомёк простаку, далёкому от проблем дорожного строительства, что из стали сделан только внешний контур вальца, ведь если отлить из металла весь массивный цилиндр, то он один потянет на все шестнадцать тонн. А у шестнадцатитонного катка этих вальцов ровным счётом три штуки, причём в нерабочем режиме третий валец держится на весу. Сомневающийся может наблюдать это своими глазами во время разгрузки дорожно-ремонтной техники. Так что не будет нарушением государственной тайны сообщить во всеуслышание, что вальцы асфальтового катка внутри полые. Оно и правильно, ведь если каток будет слишком тяжёл, то начнёт не уплотнять и трамбовать, а давить в крошку. Скажем, привезёт самосвал кучу щебня, выгрузит его на основание будущей дороги, а каток проедет, и станет вместо кучи щебня куча мелкого песка и пыли. А строить на песке, как известно, занятие бесперспективное. Так что слишком хорошо — тоже нехорошо; каток тяжёл, но в меру.

Самое главное, что в случае нужды каток можно утяжелять и облегчать. Если подойти к грозной машине сбоку, нетрудно обнаружить на стальной обечайке смотровой лючок. Когда машину требуется утяжелить, в лючок загружают песко-гравийную смесь и для пущей важности доливают воды. Хотя в обычном режиме вальцы оказываются пустыми или заполнены одной только водой. Что касается Юры, то он хранил в вальцах невосполнимый запас «бредберёвки». Именно туда поместились пять тонн сока, заработанного на давильных работах.

Так что не следует думать, что там, где проехал каток, всё раздавлено в лепёшку. Когда надо, умеет он пройти тихохонько, не потревожив травинки, листка не сдвинув.

Но сейчас, уходя от выморочной деревни, каток словно забыл о своих умениях и оставлял за собой плотную полосу утрамбованной земли. И даже в кусты вломился дуриком, напролом, словно трассу прокладывал. Юра и Богородица сидели понуро, и вывел их из забытья только внезапно оживший приёмник.

Старенький транзистор хранился в инструментальном ящике среди всякого барахла. Бывало, укатывая дымящийся асфальт, Юра слушал «Ретрорадио» или какую-нибудь другую, не перегруженную рекламой программу. Но с полгода назад у приёмника сели батарейки, и Юра никак не мог сподобиться купить новые. И вот теперь голос из ящика радостно произнёс: «Новости спорта! На велогонке Тур-де-Франс безусловным лидером остаётся российский спортсмен Григорий Неумалихин. Третий этап подряд он продолжает наращивать разрыв, никому не уступая жёлтой майки лидера. Впервые российский велогонщик сумел добиться та…» — транзистор захлебнулся восторгом и замолк.

— Манёк, ты слышал?! — вскричал разом очнувшийся Юрий. — Это же Гришка, братан мой, к которому мы в Москву едем! Я же тебе рассказывал — он спортсмен знаменитый, велосипедист, мастер спорта! Ну, Гриха, высоко взлетел, рукой не достанешь! А мы к нему, представляешь, на катке завалимся, принимай, мол, гостей! — Юра замолк, озадаченно потёр лоб и озвучил внезапно пришедшую в голову мысль: — Погоди, как же это так — мы к Гришке в Москву едем, а он в этой самой Тур-де-Франсе? Что же нам теперь, к Тур-де-Франсе сворачивать? Я туда и дороги не знаю.

— Ну, пока мы к Москве доберёмся, — философски заметил Богородица, — Гриша твой тоже, глядишь, домой вернётся. Наши скорости с евонными не сравнить.

— И то верно! — успокоился Юрий и, добыв из ящика приёмник, принялся трясти его. пытаясь добиться звука.