Иисус. Историческое расследование Латынина Юлия

Почему Иисуса не побили камнями?

Итак, ответ Иисуса перед Синедрионом «я Мессия, и я буду сидеть одесную Господа» представлял из себя богохульство и прельщение Израиля, и в качестве такового был достаточным основанием для казни по иудейским законам: то есть побития камнями с повешением на дереве.

Тогда почему же Синедрион не казнил Иисуса — честь, которую Талмуд ему потом приписывал?

Марк, Лука и Матфей никак не объясняют этого парадокса. Иоанн утверждает, что Синедрион не мог казнить Иисуса, хотя и очень хотел, потому что смертная казнь в это время была прерогативой римлян (Ин. 18:31).

Это, мягко говоря, фантастическое утверждение.

Нигде в Мишне не говорится, что римляне хоть как-то ограничивали права не только иерусалимского, но даже и местных Синедрионов выносить смертные приговоры. Ровно наоборот — в ней множество страниц посвящено ритуальным тонкостям, связанным с вынесением этих приговоров, включая познавательные дискуссии о том, кто в случае повешения оплачивает веревку. Если верить Иосифу Флавию, автономия Синедриона доходила до того, что он имел право приговаривать к смерти даже римского гражданина, преступившего барьер, преграждавший язычникам вход во внутренние дворы Иерусалимского храма[360].

Многочисленные примеры того, что Иерусалимский Синедрион имел право выносить смертный приговор, мы встречаем и в Евангелиях.

Так, перед Синедрионом по обвинению в прельщении народа, которое влекло за собой смертную казнь, предстают Петр и Иоанн (Деян. 4:5). Судят их, как и полагается, днем и в храме. А сам Иисус спасает от смерти женщину, приговоренную Иерусалимским Синедрионом к побиванию камнями (Ин. 8:7). Во всех этих случаях авторам Евангелий — даже Иоанну — совершенно неизвестно о запрете выносить смертные приговоры.

Почему же первосвященники Анания и Каиафа, имея все процессуальные основания казнить Иисуса сами, передали его на казнь римским властям?

Ответ заключается в том, что у них не было выбора.

Закона, который запрещал Синедриону выносить смертные приговоры вообще, не было. Но закон, который запрещал Синедриону казнить Иисуса именно накануне Пасхи — был.

Дело в том, что по иудейскому закону смертный приговор за преступления, влекущие за собой смертную казнь, должен был выноситься только на следующий день после самого суда. В связи с этим было запрещено слушать подобные дела накануне Пасхи. «Дела, влекущие за собой смертную казнь, не должны быть начаты накануне Шабата или праздника» — гласит трактат Санхедрин[361].

Иначе говоря, самая вероятная причина, по которой Синедрион принял решение передать Иисуса Пилату, заключалась в том, что Синедрион не осмелился ждать.

И это снова подчеркивает экстраординарный характер происходящих событий. Иисус не был обыкновенный преступник, которого можно было судить установленным по закону порядком несколько дней. Он был лидер только что провалившегося мятежа, и никтов Синедрионе, ни Анания, ни Каиафа, не мог сказать, насколько сильны повстанцы и, более того, — сколько членов Синедриона втайне сочувствуют Иисусу.

Простейший способ решения проблемы был — передать Иисуса римлянам. Такое решение было, во многих смыслах, серьезным проигрышем.

Оно выставляло первосвященника марионеткою римлян. Оно пускало под откос всю тщательно выстроенную Ананией и Каиафой систему шантажа Пилата. Распятие оккупационными войсками превращало Иисуса из лузера в мученика и было проигрышем в административной войне.

Но зато это решение позволяло Синедриону покончить с Иисусом как можно скорее. Оно несколько уменьшало риск получить от его последователей сикой в бок, и оно обходило протесты тех членов Синедриона, которые втайне — или даже явно, как Никодим или Иосиф Аримафейский — сочувствовали Иисусу Мессии. Очень возможно, что второе, утреннее заседание Синедриона, о котором упоминает Марк, как раз и было посвящено вопросу о том, как обойти запрет о казни накануне Пасхи.

Тот факт, что Иисус был казнен не евреями за прельщение — как впоследствии уверял Талмуд, — а римлянами за мятеж, был весомым свидетельством той лихорадочной поспешности, с которой иерусалимские власти спешили избавиться от лидера вспыхнувшего в городе на Пасху восстания.

Суд Пилата

Итак, после ночного экстренного заседания Синедриона и второго — утреннего — Иисуса ведут к Пилату.

Допрос Иисуса Пилатом ничем не напоминает суд Синедриона. Пилат первым делом спрашивает его в лоб: «Ты Царь Иудейский?» Иисус на это отвечает уклончиво: «Ты говоришь» (Мк. 15:2).

Вопрос Пилата — именно тот вопрос, который задается лидеру неудавшегося мятежа. Римского префекта не интересует ни воскресение мертвых, ни тонкие теологические подробности Двух Властей в Небе. «Ты Царь Иудейский?»

Тут надо сказать, что объявление себя правителем Иудеи без согласия римлян уже было заведомым восстанием, вне зависимости от степени успеха операции, и де-юре, и де-факто.

«Это было, согласно Lex Julia maiestatis, принятому первоначально Цезарем в 46 г. до н. э. и повторно Августом в 8 г. до н. э., тягчайшее преступление, известное как crimen laesae maiestatis, т. е. преступление, наносящее ущерб величию императора»[362].

Иисуса начинают обвинять «во многом» (Мк. 15:3). Мы опять дорого бы дали, чтобы услышать эти обвинения. Но Марк опять не приводит из них ни слова. Он только сообщает, что Иисус молчит.

«Пилат же опять спросил Его: Ты ничего не отвечаешь? видишь, как много против Тебя обвинений. Но Иисус и на это ничего не отвечал, так что Пилат дивился» (Мк. 15:4–5).

Доселе Марк служил нам довольно верным, хотя и пристрастным источником.

Как ушлый адвокат, он не приводит слов тех, кто ложно обвиняет Иисуса «во многом», но он упоминает об их существовании: верный признак того, что Марк следует какому-то авторитетному источнику. Мы даже можем предположить, что этот источник был письменный и не очень благоприятный для Иисуса, ибо в устной передаче эти «многие» обвинения просто бы потерялись.

Он также сообщает нам поразительно верные детали: поспешный ночной суд и Синедрион, собравшийся на Пасху в доме первосвященника. Эти детали должны быть признаны верными потому, что они очень невыгодны для Марка: если бы он выдумывал, ничто не мешало бы Марку сказать, что Иисуса судили днем и в Храме.

Но на этот раз Марк подбирается к ключевой сцене. Он имеет дело с неоспоримым фактом: Иисус был распят, распятие было чисто римской казнью, и на эту казнь его осудил римский прокуратор Понтий Пилат.

И теперь Марк, которому очень хочется обелить римские власти, делает невероятный сюжетный поворот: он сообщает, что, несмотря на то, что Иисус был обвинен в crimen laesae maiestatis и не мог возразить ни на одно из обвинений, всемогущий римский прокуратор захотел отпустить Иисуса! Из торжественного въезда Мессии в Иерусалим и устроенного им погрома в храме Пилат каким-то образом вывел, что Иисус совершенно невиновен и что «первосвященники предали его из зависти» (Мк. 15:10).

У Матфея, писавшего спустя поколение, дело заходит еще дальше: Пилат просит у народа иудейского отпустить Иисуса и, получив отказ, умывает руки со словами «невиновен я в крови Праведника Сего». Иудеи в ответ кричат: «Кровь его на нас и на детях наших» (Мф. 27:24–25).

У Луки Пилат уже трижды говорит: «Я не нахожу никакой вины в этом человеке» (Лк. 23:4).

А в Евангелии от Иоанна, написанном в 90-х годах, с Пилатом случается и вовсе чудесная метаморфоза: он изо всей силы защищает Иисуса перед злобными евреями. Римский префект даже заявляет, что Иисус является их царем, на что евреи, более чем удивившись такой постановке вопроса в устах официального должностного лица, ответствуют: «нет у нас царя, кроме кесаря» (Ин. 19:15).

Но и Иоанн не предел! В дальнейшем образ Пилата претерпит еще более головокружительную метаморфозу: во множестве апокрифов Пилат вместе с женой будут обращаться в христианство, встречаться с воскресшим Иисусом и докладывать императору о своих встречах с Авраамом и Исааком, воскресшими в момент смерти Иисуса.

Долгую череду этих фантастических трансформаций увенчает душераздирающая по силе апокрифическая переписка Пилата, Тиберия и царя Ирода, которые все наперебой пересказывают христианские догмы и требуют предать смерти гонителей Христа. «И Царство перейдет к язычникам, ибо мы, народ Избранный, надругались над Праведником», — будет свидетельствовать лично Ирод в письме Понтию Пилату. Против личных писем, знаете ли, не попрешь: сам признался!

Иисус бар-Авва

Скажем прямо — сцена суда над Иисусом, в том виде, в котором ее описывает Марк, не говоря уже о Луке или Иоанне — невероятна.

Марк утверждает, что евреи из фтоноса, т. е. зависти — обратите внимание, как это близко к понятию ревности, — добивались казни Иисуса (Мк. 15:10). А римский прокуратор пытался его помиловать.

Это утверждение Марка стоит в шорт-листе номинаций на Самую Большую Ложь в истории человечества.

Даже если бы Иисус не захватывал Храма, даже если бы он не вступал при народном ликовании в Иерусалим, даже если бы он не был схвачен, разбитый и растерянный, скрывающийся в Гефсиманском саду после поражения, даже если бы его восстание, как это предполагает Реймарус, не удалось просто потому, что Иисус переоценил свои силы, и вместо громкого взрыва вышел пшик — даже и при всех этих условиях римский префект, спешно прибывший во главе своих войск в Иерусалим для подавления этого восстания, ни при какой погоде не мог отпустить его главаря.

Признание себя Мессией и Царем Иудеи уже по определению являлось актом мятежа, и даже если этот мятеж имел ничтожные результаты, то ничтожество результатов не извиняло противоправности намерений. Римский префект во времена Тиберия мог не больше отпустить человека, претендовавшего на статус царя Иудеи, чем следователь НКВД в 1937 году мог отпустить человека, объявившего себя «царем России» и не признававшего власть незаконных большевиков.

Но Марк не довольствуется тем, что рассказывает нам эту невероятную историю. Он прибавляет к ней еще и другую.

Согласно Марку, у римлян был обычай отпускать накануне Пасхи на свободу одного из заключенных. Понтий Пилат решает воспользоваться этой лазейкой, чтобы сохранить жизнь Иисусу, и выводит его к народу. Он предлагает толпе отпустить или его, или Варраву, разбойника, который «во время мятежа сделал убийство» (Мк. 15:7).

«Хотите отпущу вам Царя Иудейского?» — спрашивает Пилат. Народ, однако, начинает орать: «Распни его». «Какое же зло сделал он?» — спрашивает Пилат. В ответ несется оглушающий рев: «Распни».

«Тогда Пилат, желая сделать угодное народу, отпустил им Варавву, а Иисуса, бив, предал на распятие» (Мк. 15:15).

Обычай отпускать по приговору иудейской толпы узника, приговоренного к смертной казни, не известен никому, кроме евангелистов, нуждающихся в нем для обеления римских властей. Он противоречит логике, здравому смыслу и основным правилам римской государственности. Трудно себе представить, какая муха могла укусить римлян, чтобы в кишащей фанатиками и ненавидящей их провинции они отказались от права применять насилие там, где оно было нужней всего.

Пилат не раз имел дело с иудейской толпой: сначала в истории со значками, а потом в истории с водопроводом. И вот этот-то римский префект, который повелел избить мирную (по словам Флавия) толпу, протестовавшую против водопровода, неожиданно покорился ей, когда она кричала отпустить узника.

И кто был этот узник?

Мятежник.

Об этом свидетельствует сам Марк. Этого человека звали Варавва, и он «со своими сообщниками во время мятежа сделал убийство» (Мк. 15:7). И мятеж, и убийство имели место недавно: люди, приговоренные к высшей мере наказания, в Риме не ждали исполнения приговора на скамье смертников по двадцать лет.

Итак, согласно Марку, Пилат в одно и то же время осудил двух человек. Один из этих двоих был мятежник и террорист, который во время мятежа сделал убийство. Пилат, по просьбе иудейской толпы, его отпустил. Другой был мирный проповедник добра и любви, Иисус Христос. Пилат, по просьбе иудейской толпы, его распял.

Самуэль Брендон, которого мы тут часто цитируем, полагает, что восстание Вараввы не случайно совпало по времени с пребыванием в городе Иисуса. Он полагает, что Варавва был зилот, который пытался захватить Верхний город в то время, когда Иисус и его ученики пытались захватить храм. «Вовсе не удивительно, что Иисус мог скооперироваться с зилотами для подобной операции», — замечает Брендон[363].

Однако дело может обстоять куда проще.

Варавва — это не имя, а прозвище. Варавва — это бар-Авва, «Сын Отца».

Как же звали человека по имени Сын Отца, который поднял восстание в Иерусалиме в тот момент, когда там проповедовал мирный Сын Бога?

Некоторые древнейшие списки содержат имя Вараввы. Его звали Иисус[364].

Таким образом, в ту роковую для мира Пасху в Иерусалиме было два Иисуса: один Иисус Сын Отца был злобный мятежник, который со своими сообщниками «во время мятежа сделал убийство», а другой был мирный Иисус Сын Бога, и он-то никакого восстания не поднимал, а к смерти был приговорен по злобному навету иудеев.

Оставляя в стороне такое удивительное, почти мистическое совпадение мятежа Иисуса Сына Отца с мирной проповедью Иисуса Сына Бога, заметим только одно — всякий мятеж в Иерусалиме начинался и заканчивался в одной, центральной во всех отношениях точке — в Храме. А в Храме в это время, как мы знаем из Марка, у сокровищницы сидел Иисус.

Таким образом, мы имеем еще более невероятную и поражающую воображение картину: в то время как мирный Иисус Сын Бога командовал при входе в Иерусалим схватывать и избивать тех, «кто не хочет, чтобы я царствовал», мирно переворачивал столы храмовых менял и мирно заходил с немытыми ногами в запретные помещения — в это же самое время в том же самом Храме орудовал какой-то другой Иисус, Сын Отца, который во время мятежа учинил убийство; но оба Иисуса не имели отношения друг к другу, и — удивительным образом — первый во время своих проповедей даже не заметил деятельности второго.

Любому, кто работал с устными источниками информации, хорошо известна невероятная путаница, возникающая при попытке разобраться, кто, что и когда сделал, особенно если эта информация распространяется в среде умственно недалеких людей.

Именно этого эффекта испорченного телефона и добивается сознательно Марк.

Он пишет для аудитории, которая прекрасно знает, что персонаж по имени Иисус был распят при Понтии Пилате. Она знает, что этот Иисус «во время мятежа сделал убийство». Она знает, что толпа евреев, собравшаяся у места суда, требовала отпустить этого человека.

И Марк идет на невероятный пропагандистский ход: да, это правда! Просто Иисусов в этот день у Понтия Пилата было целых два. Один был мятежник Иисус Сын Отца, которого проклятые евреи требовали отпустить. Другой был пророк любви и мира Иисус Сын Бога, которого замечательный римский чиновник Пилат вынужден был казнить только под давлением проклятых иудеев.

Силоамская башня

Загадочный эпизод с Иисусом Сыном Отца — не последнее указание на восстание, случившееся в это время в Иерусалиме.

Другое такое указание приводит Лука. Он рассказывает, как некоторые люди, придя к Иисусу, «рассказали Ему о галилеянах, которых кровь Пилат смешал с жертвами их» (Лк. 13:1). Ответ Иисуса на это известие был однозначен: «Если не покаетесь, погибнете так же».

«Думаете ли вы, что эти галилеяне были грешнее всех Галилеян, что так пострадали? Нет, говорю вам, но если не покаетесь, все так же погибнете» (Лк. 13:2–3), — говорит Иисус.

Этот эпизод размещен Лукой в самом начале текста и как будто не имеет отношения к вступлению Иисуса в Иерусалим. Это не имеет решающего значения: Лука и Матфей часто расставляют известные им изречения Иисуса в произвольном порядке, особенно когда речь идет о ключевых высказываниях, которые надо вырвать из контекста вызвавших их компрометирующих событий.

Проблема заключается в том, что смешать «кровь галилеян с жертвами их» Пилат мог только в одном месте: в Храме. Ни в каком другом месте иудеи просто не имели права приносить мясных жертв. И произойти это могло только в одно время: на Пасху. Ни в какое другое время галилеяне в большом количестве просто не могли собраться в Храме.

Иными словами, войска Пилата ворвались в Храм на Пасху и устроили резню. Дело это, как вы понимаете, нешуточное. Аналогичная резня, устроенная за сорок лет до того сыном Ирода Архелаем, рассматривалась как тяжелый проступок и была одним из пунктов обвинений, выдвинутых против него непосредственно перед лицом императора Октавиана Августа[365].

Трудно себе представить, что Иосиф Флавий, который очень подробно рассказывает о правлении нелюбимого им Пилата, умолчал бы о подобной выходке. К тому же речь идет не просто о паломниках, а о галилеянах.

Слово «галилеяне» употреблялось в это время в Иудее в двояком смысле. Одно значило не только уроженцев Галилеи, но и приверженцев определенной религиозной секты, той самой, которую Иосиф называет «четвертой сектой» и к которой принадлежали и Иуда, и Иисус Галилеянин. О секте галилеян сообщает нам Гегесипп.

Галилеянами называл христиан император Юлиан Отступник.

Трудно себе представить, что войска Пилата в разгар резни спрашивали у паломников паспорта со штампом прописки. Под истреблением галилеян в Храме во время пасхального жертвоприношения, очевидно, имеется в виду истребление захвативших Храм сектантов. Однако мы, опять-таки, ничего не знаем о таком захвате Храма — если не предположить, что из наших источников исчезли сведения о таковом, осуществленном Иисусом Галилеянином.

Иисус не останавливается на том, что объясняет смерть убитых в храме галилеян недостаточной верой покойников. Он продолжает: «Или думаете ли, что те восемнадцать человек, на которых упала башня Силоамская и побила их, виновнее были всех, живущих в Иерусалиме? Нет, говорю вам, но если не покаетесь, все так же погибнете» (Лк. 13:4–5).

Силоамская башня находилась на юг от Храма и господствовала над силоамским водоводом, по которому проникли в Иерусалим войска Давида (2 Цар. 5:7). Вместе с Антониевой Силоамская башня была частью системы доминирующих над городом укреплений.

Если кто-то и мог погибнуть при паденииСилоамской башни, так это размещенная в ней правительственная стража. Для ревностных иудеев такое событие могло быть только поводом для радости. Падение башни с храмовой стражей или киттим было для них такое же духоподъемное событие, как падение Башен-Близнецов для арабского мира.

Наша проблема заключается в том, что падение Силоамской башни — так же, как и резня галилеян в храме на алтарях — было явно не рядовым событием. Хорошо охраняемые инженерные сооружения, служащие укреплениями для римского гарнизона во враждебном городе, сами собой не падают. Они могут упасть либо во время землетрясения, либо во время штурма.

Иначе говоря, Силоамская башня могла рухнуть на галилеян по одной причине: если вышеназванные галилеяне захватили ее, как Масаду, и укрепились в ней, а римляне подвели к башне подкоп или разворотили ее во время штурма. В то самое время, когда другие римляне смешивали в Храме «кровь галилеян с жертвами их».

Итак, высказывание Иисуса о Силоамской башне и избиении Пилатом галилеян в храме заставляет нас предполагать, что в правление Понтия Пилата в Иерусалиме произошли серьезные беспорядки, связанные с попыткой захвата по крайней мере двух ключевых укреплений: храма и Силоамской башни. По какой-то причине эти два важнейших для истории Понтия Пилата события не вошли в «Иудейскую войну» Иосифа Флавия — или были вычеркнуты из нее.

Однако еще показательнее, чем кровавая неудача этих беспорядков, реакция Иисуса на них. Иисус утверждает, что те, что погибли, недостаточно веровали.

Этот ответ имел глубокие корни в еврейской культуре. Именно недостаточной верой в Господа объясняли падение Первого Храма Иеремия и Иезекииль: «Господь Бог наш определил нас на погибель и дает нам пить воду с желчью за то, что мы грешили пред Господом» (Иер. 8:14).

Именно недостаточной верой в Господа объясняет 2-я книга Маккавеев гибель сторонников Иуды Маккавея в бою. Им было обещано бессмертие и воскресение, но они проиграли бой и погибли, а когда их товарищи в недоумении обыскали их тела, то выяснилось, что те, что погибли, имели на себе языческие амулеты! (2 Мак. 12:40).

И, наконец, именно прегрешениями перед Господом объясняет автор «Псалмов Соломона» взятие Иерусалима войсками Помпея.

Ответ Иисуса — это типичный ответ иудейского фанатика, обещавшего верующим неуязвимость в бою. Они погибли? Значит, они недостаточно веровали.

Приговор и казнь

После смертного приговора римские воины издеваются над Иисусом. Они напяливают на него багряницу, то есть царское одеяние, и надевают терновый венец; они падают перед ним на колени и приветствуют его как царя. «И били Его по голове тростью, и плевали на Него, и, становясь на колени, кланялись Ему» (Мк. 15:16–19).

Его распинают вместе с двумя разбойниками. Собравшаяся толпа насмехается и тычет пальцами: «Христос, Царь Израилев, пусть сойдет теперь с креста, чтобы мы видели, и уверуем», — кричит довольная публика. Даже «распятые с Ним поносили Его» (Мк. 15:32).

Несмотря на все старания Марка, из его рассказа следует несколько важных вещей.

Одна из них — это скорость, с которой казнь Иисуса последовала за арестом. Иисус был арестован ночью; ночью же он был допрошен специально собранным в экстраординарном месте и в неположенное время Синедрионом, к утру приведен к Пилату и к третьему часу распят. От ареста до казни прошло меньше двенадцати часов. Римское правосудие было скоропостижным, но не до такой же степени!

Единственное разумное объяснение такой спешки заключается в том, что власти: а) боялись, что его отобьют его сторонники, б) спешили продемонстрировать народонаселению, что Иисус — не Мессия. Казнь Иисуса больше всего напоминала спешный расстрел лидера неудавшегося мятежа.

Бюрократия не имеет обыкновения собираться на ночные заседания в праздничный день, особенно когда они запрещены законом. Единственное, что могло побудить в эту ночь членов Синедриона оторваться от гранатового вертела, агнца и семьи — это понимание того, что в данной ситуации дорог каждая минута, а каждая минута дорог только в сражениях и восстаниях.

Вторая вещь, которая бросается в глаза — это издевательства римских солдат над Иисусом.

Марк рисует нам выразительную картину торжествующей солдатни, отыгрывающейся на беззащитном узнике. Эта солдатня проявляет чудеса злобности и изобретательности: откуда-то притаскивает пурпурное одеяние, которое представляло собой в это время огромную ценность, не ленится сплести терновый венец. Эти люди бьют Иисуса и становятся перед ним на колени, кричат «спаси нас, царь Иудейский», и плюют ему в лицо.

Но за что? Что Иисус сделал римским солдатам? Какое им дело до мирного проповедника, оклеветанного презираемыми войсками евреями? И зачем вообще распинать человека, который призывает евреев к любви и миру в тот самый момент, когда в Иудее орудует призывающая к восстанию «четвертая секта»? Не правильней ли было бы распять разбойников из «четвертой секты», а проповеднику любви и мира, напротив, дать зеленый свет?

Сцена, описанная Марком, говорит сама за себя: это сцена издевательств победителей над лидером разгромленного мятежа.

Этот человек обещал своим сторонникам престолы в небе. Этот человек обещал, что те, кто не принял его, будут завидовать Содому (Лк. 10:12). Он обещал низвести огонь на землю (Лк. 12: 49). Его сторонники умели затворять небо и поражать врага огнем из своих уст! (Откр. 11: 5–6).

При попытке их арестовать люди слепли[366]. Они падали замертво и валились наземь в корчах с пеной у рта[367]. Их разбивал паралич[368]. Поднявших на них руку разрывали львы[369]. Один из его учеников, Андрей, окружил отвергнувший Христа народ стеною огня и внутри этой стены затопил его водой[370]. Другой, Филипп, одним заклинанием низверг целый город в геенну[371].

Можно только себе представить, как боялись подобного оборота дела легионеры! Они были простые, самые обычные люди и нимало не сомневались, что арестованный гоэс был способен на все эти чудеса. Никому из них не хотелось быть низверженными в геенну, захлебнуться водой или быть пожранными огнем. И вот теперь, после победы, они вымещали на нем всё — трехдневный форсированный марш, страх, предчувствия, схватку, резню, гибель товарищей.

Мы не знаем — благодаря необыкновенной стеснительности Марка, — в чем на самом деле обвиняли Иисуса и перед Синедрионом, и перед Пилатом, — обвиняли так, что он молчал, не зная, что сказать. Но мы знаем, что он не то что признал на суде, он провозгласил себя Мессией.

«Ты ли Христос, Сын Благословенного?» «Я; и вы узрите Сына Человеческого, сидящего одесную силы и грядущего на облаках небесных» (Мк. 14:61–62).

Пришествие Мессии и Сына Человеческого в этот момент означало для иудеев совершенно конкретную вещь: падение власти римлян и замену ее на всемирное Царство Божие во главе с Сыном Давидовым, сидящим одесную Господа.

Провозглашение себя Господом Мессией и было, с точки зрения иудейского закона, «прельщение Израиля», а провозглашение себя Царем Иудейским и было, с точки зрения римлян, актом мятежа. И то и другое каралось смертью, и над крестом, на котором распяли Иисуса, была прибита табличка «Иисус Мессия, Царь Иудейский» (Мк. 15:26; Ин. 19:19).

Важность этой таблички заключается прежде всего в том, что христиане никогда не считали Иисуса иудейским царем. Наоборот — вся последующая христианская традиция, чем далше, тем больше, отделяла Иисуса от предавших его евреев, и «Царь Иудейский» — это такая деталь, которая никак не могла быть выдумана последующими поколениями христиан. Она осталась в отчетах о суде над Иисусом, потому что это и было одним из обвинений и потому что Марк писал для аудитории, которой обстоятельства суда над Иисусом были хорошо известны.

Роберт Эйслер не без основания называет надпись «Иисус Христос, Царь Иудейский», прибитую над распятием, «самым ранним из всех не-христианских и анти-христианских документов»[372]. «Иисус был казнен как лидер восстания, которое случилось в Иерусалиме в эту историческую Пасху 30 г.»[373], — замечает Самуэль Брендон.

Предположение о предшествовавшем аресту разгроме может объяснить и еще одну загадочную деталь Евангелий — а именно, кажущееся иначе необъяснимым поведение учеников Иисуса.

Ученики его, о вооружении которых только что позаботился Иисус, вместо того, чтобы вытащить мечи, разбежались; Петр отрекся три раза, и та же самая толпа, которая кричала осанну царю Израиля, окружила крест с распятым перед городскими воротами Иисусом и кричала: «Сойди с креста, и уверуем!» (Мк. 15:32).

Всё это можно легко объяснить, если предположить, что и с точки зрения учеников, и с точки зрения толпы Иисус был действительно Царь из рода Давидова и Мессия, одно появление которого разметает в прах римские легионы. Было общеизвестно, что при попытке арестовать Мессию к нему на помощь явятся легионы ангелов. Отсутствие этих легионов вызвало в рядах его сторонников культурный шок.

Можно смело предполагать, что в момент казни Иисуса ученики его еще не знали, что он пришел в Иерусалим специально, чтобы быть распятым. Они предполагали, что он пришел в Иерусалим, чтобы установить Царство Божие и что он способен разметать войска Пилата одним огнем из своих уст.

«Кульминационным моментом для всех четырех Евангелий является зрелище Иисуса, страдающего на кресте — и мы не видим при том ни следа его учеников, — замечает известный американский антрополог Марвин Харрис. — Эти ученики не верят, что Мессия мог позволить себя распять. Они не имеют ни малейшего представления, что культ Иисуса будет культом мирного, а не мстительного спасителя»[374].

Иисус и разбойники

От Иисуса не осталось никакого порицания проповедей «четвертой секты». Умолчание это красноречиво само по себе. В тот момент, когда по Палестине проповедовали воинствующие пророки, обещавшие своим ученикам разделить воды Иордана и обрушить стены Иерусалима, по той же самой территории ходил Мессия, который не опроверг их ни единым словом. Вместо этого Иисус обличал тех же, кого обличала «четвертая секта», то есть иродиан, саддукеев и фарисеев, и нередко использовал для этого те же самые выражения.

Но мало того! Этот Мессия, как и начальники кумранитов, претендовал на происхождение из рода Давидова, и по какой-то причине кумранские фанатики не обращали на этого самозванца ни малейшего внимания.

Наоборот, некий могущественный пророк, который обещал то же, что кумранский Енох, и которого Евангелия называют Иоанном Крестителем, и провозгласил этого Иисуса Мессией, и объявил, что воочию видел Святого Духа, спускающегося в () него (Мк. 1:10). Это была внушительная церемония: не хуже той, в ходе которой пророк Самуил помазал на царство царя Давида.

Таким образом, поведение римских властей было достаточно адекватно обстановке.

После некоторого промедления, вызванного как необходимостью концентрации сил, так и, возможно, яростным закулисным торгом, Понтий Пилат вышиб приверженцев Мессии из храма. В случившейся суматохе Мессия сумел скрыться и бежать из города, но вскоре был схвачен и передан Каиафе, который, в отличие от Пилата, войск не имел, но имел в своем распоряжении широкую сеть осведомителей и шпионов.

Пилат осудил Иисуса как «Иисуса Мессию, царя Израиля», и именно это обвинение было написано на прибитой к кресту доске.

По обе стороны от него были распяты его соучастники из числа тех самых галилеян, «которых кровь Пилат смешал с жертвами их». Лука неосторожно упоминает, что эти разбойники распяты «по тому же приговору» (µ) (Лк. 23:40). Да, собственно, и слово «разбойник» (), которым Марк называет распятых рядом с ним людей (Мк.15:27), — то же самое слово, которое Иосиф употребляет постоянно в отношении бунтовщиков из «четвертой секты».

Примечательно, что Евангелия сохранили нам многочисленные — и различные — сведения о поведении этих разбойников.

У Марка и Матфея распятые с Иисусом «поносили его» (Мк. 15:32; Мф. 27:44). Это странное предсмертное занятие для придорожных разбойников, распятых бок о бок с проповедником мира и любви, но вполне естественная реакция для бирйоним, готовившихся сидеть на золотых тронах и резать римлян рука об руку с ангелами — и вдруг получивших такой эпик-фейл.

У Луки, наоборот, реакция распятых рядом с Иисусом лестай дифференцирована. Один из них злословит Иисуса и говорит: «Если ты Мессия, спаси себя и нас» (Лк. 23:39). Другой сохраняет веру и просит: «Помяни меня, Господи, когда приидешь в Царствие Твое» (Лк. 23:42), на что получает заверение: «Ныне же будешь со мною в раю» (Лк. 23:43).

Если не принимать во внимание то, что Иисус говорит со сторонником, то весь этот эпизод выглядит несколько аморально. Получается, что человек может убивать, грабить и разбойничать, но при этом ему достаточно перед заслуженной казнью признать, что Иисус есть Христос — и он тут же попадет в рай.

Другое дело, если речь идет о мятежных фанатиках, распятых рядом со своим вождем. Один из этих мятежников поносит вождя и предъявляет ему справедливое требование: сию же секунду сойти с креста, разметать римские войска огнем из уст и установить на земле Свое Царство. Для другого фанатика его собственный опыт менее важен, чем его вера. Он готов веровать, что Иисус есть Мессия, несмотря даже на кровь, текущую из пробитых гвоздями лодыжек, и раскаленное палестинское солнце над установленным у городских ворот крестом. Именно последнее поведение, с точки зрения Луки, и характеризует настоящего праведника. Оно-то и приводит в рай.

Еще раз. В Евангелиях у нас имеются два рода свидетельств.

С одной стороны, Иисус описывается как могущественный лидер могущественного течения. Он выводит в пустыню пять тысяч человек, которые провозглашают его царем, он въезжает в Иерусалим под крики толпы, постилающей ему под ноги пальмовые ветви и кричащей «Осанна», он устраивает в Храме погром и после этого проповедует там у сокровищницы. Во время его пребывания в Иерусалиме раздается Бат Кол (Голос с Неба), прославляющий его (Ин. 12:28). Уже после его смерти его последователи в Иерусалиме составляют три тысячи человек и настолько могущественны, что когда вызвавшая недовольство их лидеров супружеская пара внезапно умирает, власти не осмеливаются вмешаться.

Это связное и внятное описание могущественной секты, которая имеет статус параллельного государства, прерывается только в одном месте: во всём, что касается ареста и казни Иисуса.

Тут оказывается, что Иисус был схвачен ночью, за городом, в окружении немногочисленных вооруженных сторонников. Что во время молниеносного суда не нашлось никого, кто бы мог дать свидетельство в его пользу; что апостол Петр, явившийся в ту ночь во двор первосвященника Каиафы, отрекся от Иисуса, что толпа кричала «распни его», что его ученики не присутствовали на казни, бежав из города, и что даже после его казни забирать тело Иисуса пришли женщины.

Очевидно, что два этих ряда свидетельств несовместимы между собой.

Со времени деиста Вольтера, которому было важно представить Иисуса проповедником мира, добра и любв в противовес основанной им церкви, библеистика по умолчанию признала недостоверным первый ряд свидетельств: о могуществе возглавляемого Иисусом движения. У нее получалось, что ни в какую пустыню Иисус толпы не выводил; царем его никто не провозглашал, в Иерусалим он въезжал никем не замеченный, а погром в Храме ограничился переворачиванием парочки прилавков.

Получалось, что Иисус проповедовал учение мира, прощения и любви — то есть именно то учение, в котором отчаянно нуждались оккупационные римские власти в ксенофобском, готовом вспыхнуть как порох, Иерусалиме. И при этом был незаслуженно оклеветан и распят, но потом его учение, как крошечный ручеек, как огонек свечи, заботливо сохраненный немногими оставшимися верными ему учениками, постепенно набирало силу, разливалось, пока не превратилось в огромную реку, питающую собой весь мир.

При этом все свидетельства евангелистов о могуществе движения, возглавляемого Иисусом, по умолчанию признавались поэтическим преувеличением или, проще говоря, враньем.

Однако нетрудно видеть, что оба ряда свидетельств — и о могуществе секты, и об одиночестве Иисуса в момент ареста, суда и казни — превосходно согласуются друг с другом, если предположить, что евангелисты пропустили всего лишь одну деталь, а именно — рассказ о поражении Мессии.

Если Иисус вступил, как царь, в Иерусалим и захватил Храм, а потом был разбит и бежал, то в утверждении о том, что в Иерусалим он вступал при криках «Осанна», и его последующем одиночестве при суде и казни нет никакого противоречия. Одиночество потерпевшего поражение мятежника — это самое обычное дело в мировой истории. В момент суда над Иисусом его сторонники или лежали убитые, или драпали со всех ног в Галилею.

Нетрудно заметить, что такая интерпретация событий ставит под сомнение самый главный, системообразующий миф современного христианства. Главное положение христианства заключается в том, что Иисус был невинен и принес себя в жертву за наши грехи. Своей смертью он искупил первородный грех человечества.

Но воинственный характер проповедей Иисуса — и тем более попытка восстания, в чем бы она ни заключалась — не оставляет от этого мифа камня на камне. За последние два века было написано немало литературных произведений, исследующих сложные мотивы глубокого и комплексного персонажа по имени Понтий Пилат, который принял заведомо неправосудное решение, приговорив к смерти невинного человека.

Ну, в общем-то, мотивы были просты.

Пилат приговорил к смерти Иисуса примерно по тем же причинам, по которым США ликвидировали бен Ладена.