Стихийное бедствие Мельникова Ирина

Глава 12

За ними пришли часа через четыре. Вытащили из камеры и погнали куда-то по коридору. Стены кабинета, куда их привели, были серо-зеленого цвета. Он был голым и мрачным, как и все подобные кабинеты. И так же обычен, как и фигура сидящего за столом человека. Темные с прищуром глаза и равнодушный взгляд можно встретить в любой точке земного шара, там, где одни люди пытаются упрятать за решетку других людей. И будь они хоть раскосые, хоть темнокожие, хоть рыжие, хоть блондины, суть у них — одна, а все прочее не имеет никакого смысла.

Человек долго и бесстрастно разглядывал арестованных, затем, почти не повернув головы, произнес в темноту за своей спиной:

— Дурак! Они мне нужны поодиночке. Уведи вот этого!

Он ткнул авторучкой в Максима, и того немедленно вывели из кабинета и вновь водворили в камеру.

Щелкнул ключ в замке, и Максим остался один.

Опустившись на матрац, он стал размышлять о том, что может с ним произойти, если он попадет в руки молодчиков Садыкова. Но это странным образом его почти не беспокоило. А вот саднящее чувство вины, которое он испытывал с того самого момента, когда в порыве отчаяния сообщил службе охраны гостиницы, что Ксения стащила у него бумажник, стало еще сильнее. Он ощущал необъяснимое волнение. И стоило ему подумать, что Ксения наверняка еще жива и, вполне возможно, вспоминает прошедшую ночь и то, что произошло между ними, как Максима затрясло словно в лихорадке, на лбу выступил холодный пот. Он выругался шепотом, но без прежней злости, потому что понял, как сильно ему хочется вновь встретиться с ней, живой и здоровой. Только вряд ли он доживет до рассвета, если Садыков узнает, что за птица залетела в его клетку. Одна надежда на Рахимова…

Максим прислушался. Похоже, пушки не возобновляли стрельбы, и он не имел представления, где сейчас находятся войска оппозиции. Если Рахимов в самом скором времени не захватит Ашкен, Максима в лучшем случае расстреляют, в худшем — он повторит судьбу Мамедова. Но есть и третий вариант: погибнуть под развалинами, когда начнется землетрясение.

Внезапно он почувствовал страшную усталость.

Казалось, если не заснет сейчас, то сойдет с ума.

Максим не стал противиться организму, вытянулся на матраце и заснул.

Его грубо разбудили, когда серый рассвет забрезжил в оконце под потолком и в камере стало немного светлее. Снова повели по коридору и грубо втолкнули в ту же самую мрачную комнатенку с грязными стенами. Ташковского в ней не было, а сидящий за столом человек вытер лоснящуюся физиономию носовым платком и улыбнулся:

— Входите, господин Богуш. Присаживайтесь.

Это звучало не как приглашение, а как приказ.

Максим сел на жесткий стул и положил ногу на ногу, попытавшись сделать это как можно более непринужденно. Человек едва заметно усмехнулся и заговорил по-русски почти без акцента:

— Я — следователь военной прокуратуры, Нураев. Как вы находите мой русский, господин Богуш?

Я ведь преподавал его почти десять лет, пока не за кончил в Ашхабаде юридический факультет университета.

— Прекрасный русский, — пожал плечами Максим.

— Очень приятно, — улыбнулся следователь, продемонстрировав целый ряд золотых зубов. — Надеюсь, мы поймем друг друга. Когда вы последний раз встречались с генералом Катаевым?

— Я слишком мелкая сошка, чтобы встречаться с генералами, — усмехнулся Максим.

— А с Верьясовым? Советником посла Сергеем Верьясовым?

— Тем более. Я просто не знаю такого человека.

Нураев смерил его тяжелым взглядом исподлобья и перевел его на лежавший перед ним лист бумаги.

Не поднимая глаз, спросил:

— Когда вас завербовала американская разведка?

— Черт возьми! — взорвался Максим. — Что за чепуху вы несете, милейший?

Нураев резко поднял голову и злобно посмотрел на Максима:

— Значит, вы состоите в российской? Вы русский шпион?

— Вы с ума сошли! Что за бред сивой кобылы?

Какой я шпион?

Нураев снисходительно улыбнулся:

— Интересно, с какой тогда целью вы переоделись в этот халат, Богуш? Но можете не отвечать.

Мы знаем, под чьей крышей вы работаете и что на самом деле из себя представляете. Мы также знаем, что военные с базы тесно сотрудничают с Рахимовым, чтобы свергнуть законное правительство Фархата Арипова.

— Почему ж тогда мне доверили монтировать охранную сигнализацию в президентском дворце? — Максим окинул Нураева скептическим взглядом. — Или вам по какой-то причине именно сейчас понадобился козел отпущения в виде российского шпиона? Решили доказать, что не дремлете и мышей пока ловите?

Нураев скривился в улыбке:

— Вы очень крупная мышка, гражданин Богуш.

Но по какой-то причине мы лишь вчера получили задание заняться вами вплотную. К сожалению, из-за дипломатического статуса мы не сумели вовремя арестовать некоторых ваших приятелей из посольства. Но наш МИД посылает официальный протест в Москву по поводу их деятельности, несовместимой с законами нашей республики. И ваш дружок Верьясов уже объявлен персоной нон грата. — Нураев вновь щедро блеснул зубами. — Видите, латынь я тоже не забыл. Неплохо для тупого азиата, а?

— Очень подходящее выражение, — заметил сухо Максим, особо не акцентируя, какое именно высказывание Нураева имел в виду.

Нураев вздохнул и смерил его взглядом учителя, взирающего на строптивого ученика.

— Не стоит оскорблять меня, Богуш. Ваш сообщник — этот Ташковский, — одновременно российский и украинский агент, и он уже признался во всем. Хохлы вообще-то слабаки, хотя и очень упрямы, вы согласны?

— В чем он признался? Он такой же шпион, Нураев, как вы — святая мать Тереза! — Максим машинально провел ладонью по столу и ощутил под ней влагу. И, взглянув на ладонь, обнаружил, что она в крови. И тогда он с ненавистью посмотрел на Нураева.

Тот усмехнулся:

— Да-да, гражданин Богуш, он во всем сознался.

Затем следователь вытащил из кожаной папки чистый лист бумаги, аккуратно разложил его перед собой и, подняв ручку, выжидательно посмотрел на Максима:

— Итак, начнем? Когда вы в последний раз видели Верьясова?

— Я никогда не видел Верьясова.

— Когда вы в последний раз видели генерала Катаева?

— Я никогда не видел генерала Катаева, — в тон следователю повторил Максим.

Нураев положил ручку на стол и вкрадчиво произнес, причем глаза его чуть не слиплись, словно от патоки, струившейся из-под тяжелых век.

— Ну что, может, проверим, упрямее ли вы своего сообщника? Или все-таки посговорчивее? Для вас это было бы лучше. Как и для меня, впрочем.

Максим прекрасно знал, что за его спиной стоят двое громил в камуфляже с тупыми, равнодушными рожами. Они стояли неподвижно, не издав ни единого звука за время его беседы с Нураевым. Но Максим чувствовал их присутствие и знал: если поступит приказ, мало ему не покажется. И тогда решил прибегнуть к уловке из арсенала Юрия Ивановича Костина.

— Нураев, — произнес он лениво, — Арипов шкуру с вас спустит за вашу самодеятельность.

Нураев выпрямился на стуле, опустил авторучку на стол и окинул Максима внимательным взглядом, но ничего не сказал.

Воодушевленный его молчанием, Максим продолжал уже с суровыми интонациями в голосе:

— Он в курсе, что я здесь? Вы не хуже меня знаете, что президент — человек очень строгий, особенно если его рассердить. Вчера при мне он сделал такую выволочку Садыкову — тот аж затрясся!

— Вы что, вчера видели Арипова? — справился Нураев дрогнувшим голосом.

Максим снисходительно улыбнулся, словно и вправду встречи с Ариповым были для него самым обычным делом.

— Конечно. — Он наклонился к столу и пристально посмотрел прямо в глаза Нураеву. — А вы знаете, кто такой Ташковский, которого здесь только что избили? Это всемирно известный писатель. И здесь он по приглашению президента и Садыкова. Неужто он ничего не сказал вам об этом?

— У Нураева несколько раз дернулась щека, дыхание стало хриплым и прерывистым.

— Он пытался мне внушить, что… — Нураев осекся и почти с ужасом посмотрел на Максима.

Но тот, словно ничего не заметив, говорил, не сводя беспощадного взгляда с наглого стервеца, которому вздумалось его запугать…

— Вы ставите Арипова в трудное положение, — продолжал он свое наступление на позиции Нураева. — Сейчас у него одна мигрень — Рахимов. Но это еще куда ни шло. С ним он как-нибудь справится. Он сам мне об этом сказал. Правда, его беспокоит российская военная база. Он не знает, на чьей стороне они выступят, если этого потребуют обстоятельства. Если в поддержку Рахимова, то расколют Арипова как орех.

— А при чем тут я? — совсем уж неуверенно вопросил Нураев.

Максим откинулся на стуле и очень убедительно изобразил ужас на лице.

— Как при чем? Вы что, идиот? Не понимаете, что даете военным в руки такой козырь! Да они только этого и ждут! Ташковский — российский подданный и — весьма заметная фигура в России и на Западе.

Думаю, скоро генерал Катаев станет запрашивать у Арипова о судьбе Ташковского, и учтите, не по своему желанию, а по приказу нашего президента. И если Арипов не предъявит ему писателя живым и здоровым, Катаев вынужден будет применить силу.

Военную, естественно. Кандидат на Нобелевскую премию — это вам не я, рядовой монтер охранной сигнализации. И Катаев понимает, что общественное мнение на этот раз будет на его стороне.

Нураев продолжал молчать, вперив взгляд в по-прежнему чистый лист бумаги. Щека его нервно подергивалась, а костяшки пальцев руки, сжимающей авторучку, побелели от напряжения. Максим помолчал мгновение, давая ему возможность дозреть, и безжалостно добил:

— Я уверен, что Ташковский ничего вам не сказал о Катаеве и Верьясове. По очень простой причине: он понятия о них не имеет. Вы использовали этот прием, чтобы запугать меня. Но вы просчитались, господин военный следователь. Через некоторое время Арипов всех поставит на уши, чтобы найти Ташковского и предотвратить в зародыше назревающий конфликт с Россией. Потому что знает: если писателя не найдут, то, пока он будет драться с Рахимовым, русские ударят ему в спину и прищемят задницу. И если президент узнает, что именно вы в силу своей идиотской исполнительности задержали Ташковского, да еще избили его до полусмерти… Давайте поспорим: вы и пяти минут не проживете. Поэтому я советую вам послать к писателю врача и упросить, чтобы он молчал о случившемся. Как вы этого добьетесь — это уже ваши личные проблемы, Нураев!

Лицо Нураева приобрело такое выражение, что Максим едва не рассмеялся. Судя по тому, как побледнела и вытянулась его физиономия, в медицинской помощи нуждался сам следователь. Наконец Нураев закрыл рот, перевел дыхание и приказал:

— Уведите его в камеру.

Максим почувствовал на плече руку одного из громил. На этот раз его подтолкнули к выходу не так грубо.

Некоторое время он приходил в себя, не веря, что удалось вырваться из рук Нураева живым и здоровым. Хитрость удалась, и все происходящее виделось теперь в другом свете.

По-видимому, Нураева теперь опасаться не следовало. Но оставалась проблема, как выбраться из подвала. Максим опасался, что Садыков в конце концов разнюхает, кто попал к нему в каталажку, и тогда ему точно несдобровать. Но помимо этого, в скором времени возможен обстрел города из тяжелых орудий. И здание бывшего КГБ наверняка обстреляют в первую очередь. К тому же Максиму совсем не улыбалось оказаться под развалинами, если вдруг начнется землетрясение…

Нет, надо подогреть страхи Нураева. Для этого нужно увидеть его вновь. Максим подозревал, что встреча произойдет совсем скоро. Возможно, Нураеву захочется узнать побольше о его знакомстве с Ариповым. Максим так усиленно подчеркивал этот факт. Чтобы не сгореть от любопытства, следователь пригласит его в кабинет на беседу. Максим усмехнулся: слишком уж слова «кабинет» и «беседа» не подходили к мрачной комнатенке и манере ее хозяина вести разговор…

Он посмотрел вверх. Солнечные лучи вовсю пробивались сквозь окошко. Максим подумал, что Костин наверняка вывел всех оставшихся в «Мургабе» за пределы города. Даже пешком они могли удалиться на приличное расстояние. Он почему-то не сомневался, что Костин сделает все как полагается. Но тут перед глазами всплыло лицо Ксении.

Она смотрела на него с тем же выражением, как и тогда, когда впервые увидела его в зеркале… Кажется, она сильно удивилась, и, похоже, сильнее, чем это происходит при виде незнакомого человека. Он еще раз извлек из памяти тот ее взгляд, слегка испуганный и в то же время ошеломленный… Нет, ему показалось! Она не ожидала увидеть в баре соотечественника. Этим и объясняется столь странная реакция на его отражение…

Вздохнув, он прислушался и вдруг понял: снаружи что-то происходит. Из-за стен камеры доносился шум, на который он, погруженный в воспоминания, не обратил никакого внимания, — рев моторов, стук подошв сапог перебегающих туда-сюда людей, неясный гул голосов и прерывающие его резкие звуки команд — так рявкают младшие командиры во всех армиях мира.

Максим приставил стул к стене, встал на него и попытался выглянуть наружу. Но земли видно не было. Ему удалось разглядеть только верхнюю часть зданий напротив. Минут пять он пытался определить, что происходит, и в конце концов уже готов был спрыгнуть со стула, как совсем рядом раздался грохот: выстрелило орудие, затем другое, третье… А потом раздался леденящий душу звук. Максим понял, что в ход пошли ракетные установки. Горячий воздух в камере всколыхнуло, следом в окно влетело облако цементной пыли, резко запахло известкой и порохом.

Максим ухватился за край решетки, прикрывающей окно, подтянулся… И тут же увидел характерную светящуюся «иглу» в небе и следом — красный отблеск огня на крыше стоящего напротив здания. Послышался взрыв. Фасад здания медленно, как в кино поехал вниз и с грохотом потонул в клубах серой пыли. И почти одновременно с этим Максим почувствовал, что стул тоже поехал куда-то в сторону.

Он ощутил под ногами пустоту, лягнул воздух ногами, пытаясь найти стул, и тут его, как маятник, резко качнуло влево, затем вправо, и низкий басовитый гул земли заслонил и эхо взрыва, и крики людей, и рев машин… Нестерпимый ужас, казалось, накрыл его с головой, но в этот момент новый взрыв раздался совсем рядом. Сильный поток воздуха отбросил его к противоположной стене. Последнее, что он запомнил, — удар головой о дверной косяк и возникшее в проломе стены лицо Ксении, смотревшей на него со страхом и удивлением.

Глава 13

Очнулся Максим от резкой, саднящей боли в плече и тут же почувствовал касание чьих-то пальцев на своем лице. Он открыл глаза. Ксения, склонившись над ним, осторожно извлекла из его щеки кусочек стекла и, заметив, что он смотрит на нее, как ни в чем не бывало показала ему крошечный осколок:

— Благодари Бога, что успел вовремя закрыть глаза.

В то же мгновение нестерпимый грохот ворвался в его сознание, он зажмурился, но Ксения продолжала спокойно и скрупулезно избавлять его лицо от осколков. Это было достаточно болезненно, но терпимо, к тому же Максима больше интересовало происходящее на улице.

Он попытался открыть рот, чтобы спросить об этом, но он был набит пылью. Пришлось сплюнуть на пол, чтобы очистить его. Ксения покосилась на него, но ничего не сказала.

— Послушай, — наконец с трудом произнес Максим и отвел ее руку от своего лица, — как ты здесь оказалась?

— Привет, дорогой! — Она криво усмехнулась. — Или ты не знаешь, где следует находиться мелкой воровке?

— Прости. — Он виновато взял ее за руку. — Мне очень хотелось тебя найти. В горячке я не нашел другого способа, чтобы объявить тебя в розыск. К тому же, согласись, ты поступила со мной не лучшим образом. Зачем сбежала? Я ведь не собирался навязываться.

— Потому и сбежала, — вздохнула Ксения и высвободила руку, — чтобы не успел ко мне привязаться. — Она едва заметно усмехнулась. — По правде говоря, я только этого и испугалась… — Женщина оглянулась. — Я не понимаю, что там происходит…

И вдруг их словно подняло на качелях и несколько раз ощутимо качнуло из стороны в сторону. И вновь этот гул, протяжный, басовитый, слился со звуком взрыва, прогрохотавшего совсем близко.

— Идиоты! — схватился за голову Максим. — Они лупят по городу, и им плевать на землетрясение!

— Землетрясение! — прошептала побелевшими губами Ксения. — То-то я смотрю, что на взрывную волну вроде не похоже…

Словно в ответ на ее слова, сильнейший подземный толчок заставил их ухватиться друг за друга. На улице послышались отчаянные крики, дико заржала лошадь, залаяли собаки.

Вслед за подземным толчком новый снаряд разорвался неподалеку и почти сразу еще несколько. Едкий дым заполнил камеру. Ксения закашлялась, и Максим посоветовал ей прикрыть рот краем футболки.

Затем попытался встать на ноги и тут же очутился на полу, то ли от слабости, то ли от нового толчка. Ксения схватила его за руку и притянула к себе. Некоторое время они молчали, думая об одном: что делать, если снаряд угодит в здание или если оно развалится от участившихся подземных ударов… — конечно, если сами останутся живы.

Следующая серия взрывов и толчков произошла одновременно и разметала их по разным углам каменного мешка. Максим почувствовал себя мышью в барабане — он был совершенно оглушен, и звуки некоторое время доносились словно через толстый-толстый слой ваты. Он медленно, с трудом встал на ноги, помотал очумело головой и прислонился к стене. Ксения в своем углу застонала и села, обхватив голову руками. Максим заметил тонкую струйку крови, бежавшую по ее щеке. Ему показалось, что он бросился к ней со всех ног, но полтора метра, разделявшие их, показались ему бесконечными. И когда опустился рядом с ней на колени и обнял ее дрожащие плечи, спину его покрывал липкий пот, а ноги дрожали от напряжения.

— Максим. — Она обхватила его руками и прильнула к нему. — Максимушка"! Мы сейчас умрем?

И неожиданно для себя он нашел губами ее рот и принялся жадно целовать, не замечая, что с потолка сыплется сухая штукатурка, а противоположную стену прошил зигзаг широкой трещины. Наконец Максим оторвался от нее и заметил еще одну трещину, прямо над головой Ксении. Он мягко отстранил женщину от себя и толкнул стену рукой. Затем навалился на нее плечом. Но стена устояла.

Максим огляделся в поисках какого-нибудь орудия. Стул не годился — с ним можно было атаковать человека, но не стену. Ксения тронула его за руку.

И он удивился ее словам. Похоже, их мысли работали в одном направлении.

— У меня в камере есть кровать. Давай попробуем ее разобрать.

То, что она назвала кроватью, представляло собой металлический каркас с сеткой из железных реек, чтобы не проваливался матрац, который валялся тут же, на полу, под обрушившейся перегородкой между камерами. Каркас был прикреплен к стене точно такими же металлическими рейками на болтах, которые частично вылетели из своих гнезд, частично проржавели, но стойко держались за камень. Минут через двадцать узники имели целый набор инструментов: два примитивных лома, два скребка из обломка железной рейки и еще нечто, названия которому не существовало, но и ему, несомненно, они тоже смогли бы найти достойное применение.

Чувствуя себя Эдмоном Дантесом, Максим опустился перед стеной на колени и стал скребком выковыривать из трещины каменную крошку и цемент.

Ксения трудилась рядом. Максим то и дело поглядывал на нее, втайне удивляясь ее таланту даже в этой грязи, с закопченным лицом, с перечеркнувшей щеку засохшей струйкой крови, оставаться красивой и уверенной в себе женщиной. И кажется, именно встреча с ним позволила ей избавиться от страха, подумал он с некоторой долей самодовольства. И, поймав ее взгляд, задохнулся вдруг от понимания, что не позволит ей вновь исчезнуть из его жизни, даже если с этой самой жизнью придется вдруг расстаться.

Артур Ташковский удивлялся самому себе. Несмотря ни на что, всю свою жизнь он жил как законопослушный гражданин. И никогда не задумывался, как поступать, если вдруг попадешь в беду.

Настигавшие его до недавнего времени беды, по сравнению с пытками и возможностью получить пулю в лоб, и бедами-то смешно было называть, — так, мелкие неприятности.

И хотя Артур уже сам начинал верить в образ мужественного и независимого мужчины, который создали ему за большие деньги и с подачи его литературного агента журналисты, в глубине души он понимал, что это полнейшая туфта, и ему даже хотелось проверить, что же он представляет из себя на самом деле. Но в то же время он страшился, что все его тайные сомнения окажутся правдой, и радовался, что возможности испытать себя по-настоящему по странной причине не появляются.

Презрение, которое даже не пытался скрыть от него Богуш, задело Артура за живое. Он чувствовал непомерный стыд оттого, что пытался украсть машину у людей, которые оказались вместе с ним в безвыходной ситуации, но повели себя достойно и не запаниковали.

И когда испытания все же наступили, он расправил плечи и послал Нураева к черту, пожелав ему оказаться там поскорее. И сейчас, лежа на кровати, он слушал, как за стенами тюрьмы творится нечто, похожее на ад, и с удивлением думал о том, что ничего не боится. Даже умереть… Потому что самое страшное — дикую боль и унижение — он уже пережил. И еще он чувствовал гордость за то, что смог найти в себе силы и плюнуть в лицо Нураеву прежде, чем потерял сознание.

Когда он наконец пришел в себя, то обнаружил, что лежит в чистой постели с забинтованными руками. Ташковский не знал, что произошло, и не понимал, почему не может встать. Он сделал несколько попыток приподняться, но неудачно, и сосредоточился на том новом ощущении, которое, кажется, испытывал впервые в жизни. Прошло совсем немного времени с того момента, как он понял, что должен избавиться от образа бесстрашного рыцаря, работающего на потребу толпы, когда он ради ее прихотей был вынужден ломать себя и казаться тем, кем никогда не был и не хотел казаться.

— Господи, теперь я никогда не буду бояться, — шептал он разбитыми губами и свято в это верил.

Ведь он пережил такое, что и в дурном сне не может присниться. А он, Артур Ташковский, не только пережил, но и остался человеком и впервые понял, что по-настоящему собой гордится…

Но когда начался артиллерийский обстрел, он все же испугался — не смог подавить естественную реакцию своего тела, и страх вернулся к нему вместе с мыслью о том, что бетонный потолок над ним вот-вот рухнет и очередной снаряд сметет только что обретенное им мужество.

Отверстие, которое они с таким трудом слегка расширили, было слишком узким даже для Ксении.

Максим отступил от стены, чтобы прикинуть, как действовать дальше, и только теперь осознал, что интенсивный обстрел бывшего здания КГБ и подземные толчки прекратились почти одновременно.

И хотя стрельба продолжалась, но передвинулась дальше, в северную часть города.

Он посмотрел на Ксению. Прикрыв глаза, она отдыхала, привалившись к стене. Волосы покрывал густой слой пыли вперемешку с цементом. Руки — грязные, с обломанными ногтями, все в царапинах и ссадинах. Максим понимал, что она сейчас испытывает. Его пальцы тоже кровоточили и болели, словно по ним прошлись крупным наждаком. И еще оба умирали от жажды. Ксения то и дело проводила языком по пересохшим губам, и сердце Максима болезненно сжалось. Всего несколько часов назад он ни о чем другом и не помышлял, как примерно наказать ее, заставить страдать не меньше, чем он, когда обнаружил, что его провели, как сопливого мальчишку. Но все обиды словно ветром сдуло, стоило увидеть ее лицо, склонившееся к нему, услышать ее голос… Он потряс головой. Его нынешнее состояние было сродни контузии: в голове шумело, ноги подкашивались, но все-таки оно было Несравненно лучше предыдущего. И это само по себе было неплохим знаком.

Ксения открыла глаза и улыбнулась Максиму. Он улыбнулся в ответ и, вставив самодельный лом в проделанную ими дыру, повернул его. Кладка слегка поддалась. Ксения встала рядом, и теперь они уже вдвоем принялись за работу, используя ломы, как рычаг. Что-то должно было сломаться — лом, стена, а может, и они сами. Но Максим надеялся, что первой все-таки не устоит стена.

Металлическая труба от кровати стала сгибаться, но Максим продолжал давить. Внезапно раздался скрежет, что-то поддалось, и Ксения, а следом за ней Максим очутились на полу. Клубы пыли поднялись в воздух. Они закашлялись, замахали руками, чтобы разогнать их. И увидели солнечный луч. Он шел из отверстия, которое они только что проделали в стене.

Максим встал на колени и заглянул в дыру. Он предполагал, что увидит соседнюю камеру, и надеялся, что та окажется незапертой. Хотя в душе понимал, что шансы на подобное везение равны нулю.

К своему удивлению, сквозь отверстие он увидел часть площади и какие-то развалины.

Снаряд, поразивший здание, разрушил соседнюю камеру, и только благодаря тому, что в прежние времена строили на века, они с Ксенией не отправились к праотцам.

Ксения легко проскользнула в отверстие. Максим протиснулся с трудом, заработав еще несколько царапин. По другую сторону дыры он едва нашел место, куда поставить ногу. Ксения закрепилась на узкой кирпичной полоске и, держась руками за выступ стены, растерянно оглядывалась по сторонам. Пол камеры обрушился целиком, и под ними был первый этаж, который находился сейчас под открытым небом. Снизу на них смотрели чьи-то удивленные глаза, но их обладатель скрывался под кучей щебенки и раздробленного кирпича, и, судя по судорожно перекошенному рту и застывшей на лице жуткой гримасе, бедолага был давно уже мертв.

Максим перешагнул на небольшой, шириной с его ступню, выступ, уцепился руками за стену и посмотрел в сторону площади напротив разрушенного здания, теперь усеянной десятками трупов. Разглядеть подробнее мешали деревья: многие из них были выворочены с корнями, другие стояли с обрубленными кронами. Обломки ветвей устилали землю, прикрывали трупы и несколько грузовиков, над которыми струился сизый дымок. Несло кошмарным запахом горелой резины и пороха. Все вокруг было неподвижно, если не считать этого дыма да шевеления листвы на искореженных деревьях. Особенно много трупов лежало возле гранитного постамента, где когда-то возвышался вождь мирового пролетариата, а последние лет пять — бронзовая фигура Фархата Арипова. Теперь же она, сметенная то ли взрывной волной, то ли подземными толчками, валялась расколотая на части у подножия постамента.

Максим оглянулся назад: Ксения осторожно спускалась вниз, хватаясь за выступы кладки и ставя ноги на место вывалившихся или разрушенных кирпичей. Посмотрев влево, он увидел болтающуюся на одной петле дверь соседней камеры и вспомнил о Ташковском. Крикнув Ксении, чтобы оставалась на месте и дожидалась его, Максим прошел по выступу до соседней стены и перепрыгнул на бетонную плиту. Теперь добраться до двери было минутным делом, и вскоре он очутился в коридоре тюремной части здания. Здесь все было цело. Если не считать толстого, слоя пыли под ногами, других признаков, что здание почти целиком разрушено, здесь не наблюдалось.

Максим шел по коридору и громко звал Ташковского. Ему отвечали, но это были чужие голоса заключенных.

— Заткнитесь! — крикнул он и выругался. Голоса смолкли.

Максим опять позвал Ташковского и едва расслышал ответный голос из комнаты рядом с кабинетом Нураева. Он осмотрел дверь. К счастью, это была не камера, и проникнуть в нее не составило особого труда. Максим подобрал валявшийся рядом тяжелый огнетушитель и, используя его как таран, разбил дверную панель в щепки, выбил замок и вломился в комнату.

Ташковский лежал на кровати. Руки и голова его были перевязаны. Глаза заплыли от кровоподтеков, губы распухли.

— Господи боже мой! — произнес потрясенно Максим. — Что они с вами сделали?

Ташковский с трудом приподнял голову и попытался улыбнуться.

— А себя-то вы видели? — спросил он чуть слышно, едва шевеля разбитыми губами.

— Вставайте, — приказал Максим. — Надо скорее уходить отсюда. Со мной женщина. Она дожидается нас внизу.

— Я не могу. — Ташковский выругался. — Они, кажется, привязали меня к кровати.

Действительно, две широкие ленты охватывали его поперек туловища, а узлы прятались под кроватью. Пришлось Максиму нырять под кровать и развязывать их.

— Что случилось после того, как они избили вас? — спросил он, помогая Ташковскому подняться с кровати.

— Чертовски Странная вещь, — ответил Ташковский, кряхтя от боли. Кажется, его били не только по физиономии. Все тело ныло, словно по нему промчался табун лошадей. — Я очнулся в чистой постели. Сначала подумал, что меня освободили наши и я лежу в госпитале. Потом смотрю, нет, по-прежнему в камере, правда, получше, чем та, где мы были вместе. Только не пойму, зачем им это понадобилось?

Максим ухмыльнулся:

— Кажется, это я заставил Нураева поиметь дрожь в коленках. Правда, я не думал, что все так удачно получится.

— Но они, видно, побаивались, что я сбегу. — Ташковский окинул взглядом Максима и подал ему руку. — Спасибо, что не оставили меня. Я все время смотрел в потолок и ждал, когда на меня свалится снаряд. К тому же кровать подо мной трясло с такой силой, что я даже почувствовал приступ морской болезни.

— Это уже не от стрельбы, — пояснил Максим, подавая ему одежду, которая была развешена на спинке кровати. — Было несколько довольно сильных подземных толчков. Балла три-четыре, наверное. Если бы чуть больше, мы б отсюда не выбрались.

— Честно сказать, я ничего не понял. Знаете ли, одинаково страшно умирать и от взрыва, и под обвалившейся стеной. — Он поднялся на ноги и смущенно обратился к Максиму. — Помогите натянуть брюки. Я со своими руками не смогу надеть их. — Ташковский скрипнул зубами и опять выругался. — Ох, как мне хочется встретиться с этим ублюдком Нураевым. Уж я бы показал этой скотине!

— Как ваши ноги? — спросил Максим, помогая Ташковскому одеться.

— Да вроде двигаются.

— Придется спускаться вниз. Совсем немного, на первый этаж. Надеюсь, вы сможете. Пошли.

Они выбрались в коридор.

— Здесь есть камера, от которой осталась одна стена, — кивнул в глубину коридора Максим. — Нам туда.

В этот момент прозвучал выстрел. Он громким эхом прокатился по коридору. Пуля ударила в стену над головой Максима, осыпав его каменной крошкой. Он стремительно пригнулся и, повернув голову, увидел, как, спотыкаясь, следом за ними бежит Нураев. Мундир его превратился в тряпки, правая рука болталась, как плеть, очевидно сломана. Он держал пистолет в левой и оттого, не смог хорошо прицелиться. Вторая пуля тоже прошла мимо. Максим сильно толкнул Ташковского и крикнул:

— Туда! Бегом!

Тот пробежал несколько метров до болтавшейся двери, рванулся в нее и замер от неожиданности, едва не сорвавшись вниз.

А Максим тем временем медленно отступал в его сторону, не спуская глаз с Нураева. Тыльной стороной ладони, в которой сжимал пистолет, Нураев стер кровь с переносицы и, уставившись на Максима полубезумными глазами, стал целиться в него. Пистолет ходил ходуном в его руке, челюсть тряслась от напряжения. Максим нырнул в дверь бывшей камеры. Следом раздался выстрел, и пуля, отчетливо щелкнув, вошла в дверной косяк.

— Давайте сюда! — завопил Ташковский, и Максим перепрыгнул на карниз рядом с писателем.

— Если этот придурок сунется сюда, нам придется прыгать, — пробурчал он сердито и посмотрел вниз. Ксения помахала ему из-за кучи щебенки. В руках она что-то держала. Но из-за пыли, до сих пор висевшей в воздухе, он не понял — что именно.

Возможно, кусок кирпича, чтобы защищаться… Он посмотрел на писателя и усмехнулся. — Что ж, ноги можно переломать где угодно, почему бы здесь не попробовать. — Его пальцы нащупали в стене непрочно державшийся кирпич, и тут же он оказался в его руке, увесистый обломок с остатками застывшего на нем цемента.

— Вот он! — вскрикнул Ташковский и тоже лихорадочно зашарил перебинтованными руками по стене.

Нураев появился в дверном проеме, явно не замечая провала под ногами. Он сделал шаг вперед, не спуская глаз с Максима, и носки его ботинок оказались вровень с обрывом. Он оскалился от напряжения и поднял пистолет. Рука его ходила ходуном, и Нураев никак не мог прицелиться.

Внизу вскрикнула Ксения. И тут Максим бросил камень, который угодил Нураеву в висок. Он покачнулся, успел нажать на спусковой крючок и лицом вниз полетел с обрыва. Нураев упал рядом с лежащим там мертвецом, и его рука легла тому на шею, словно обняла старого приятеля. Потревоженная пыль осела и закрыла Нураева серым грязным покрывалом.

Ташковский перевел дух. Его била крупная дрожь. Лицо посерело. Но он нашел в себе силы улыбнуться.

— Что за настырный сукин сын! Спасибо, Максим!

Вы лихо с ним расправились. — Затем с интересом посмотрел вниз. — Где вы откопали эту женщину?

Похоже, наша соотечественница. — Он вгляделся внимательнее. — И кажется, я ее где-то видел…

— Наверняка видели и даже знаете, — усмехнулся Максим. — Это Ксения Остроумова с Центрального телевидения…

— Боже мой, — прошептал Ташковский и покачал головой. — Глазам своим не верю. Как она здесь оказалась?

— Потом, Артур. — Максим неожиданно назвал писателя по имени, и тому, похоже, это понравилось. Он положил свою забинтованную руку Максиму на плечо и посмотрел на тело Нураева.

— Эти сволочи хотели, чтобы я выдал вас за русского шпиона. Я этого не сделал, Максим. Я им ничего не сказал.

— Я это понял, — ответил тихо Максим и помахал рукой Ксении. — Сейчас мы спустимся.

Через несколько минут они выбрались на улицу.

Ташковский окинул взглядом своих спутников.

Ксения испуганно оглядывалась по сторонам и, видимо, чувствовала в Максиме более сильную опору, потому что крепко держала его за руку, хотя Ташковского сразу узнала и даже вспомнила эпизод, когда они сидели за одним столиком на каком-то актерском или писательском междусобойчике.

— Что дальше? — спросил он Максима, признавая вслед за Ксенией его несомненное главенство.

Все-таки остатки робости продолжали жить в нем, и он с удовольствием отдал бразды правления Максиму. Артур на деле убедился, что этот человек гораздо лучше справится с обязанностями командира, чем штафирка Ташковский, впервые попавший в подобную передрягу.

— Думаю, нам надо вернуться в «Мургаб», — ответил Максим. — Мы должны отыскать Костина и Анюту, или, по крайней мере, выяснить, где они.

— Куда идти?

— Туда, через площадь.

Они пересекли площадь, заваленную мертвыми телами. Тел было так много, что вскоре они перестали их обходить, а просто перешагивали, стараясь не наступать в лужи крови. Крупные зеленые мухи громко жужжали и роились над погибшими. Ксения ухватилась за руку Максима и шла, закрыв глаза и стараясь не дышать, она лишь изредка быстро переводила дыхание, бросая при этом не менее быстрый взгляд на Максима. Конечно, это существенно замедляло движение, но было гораздо лучше, чем если бы женщина хлопнулась в обморок. Тогда пришлось бы тащить ее на себе. Ташковский держался лучше, но в какой-то момент и он не выдержал, закашлялся. И его вырвало.

Максим споткнулся обо что-то тяжелое, громко лязгнувшее у него под ногами. Он наклонился и увидел голову человека. Она смотрела на него пустыми глазницами. В левом виске зияла дыра. Это была бронзовая голова от статуи Арипова. Рядом валялась оторванная рука, которую он совсем недавно простирал вперед, по направлению к светлому будущему Баджустана. Именно оттуда стреляли сейчас пушки Рахимова…

Глава 14

Раскаты ракетных залпов разбудили Юрия Ивановича Костина. Он вскочил с постели. Сердце колотилось так, что поначалу он не мог сообразить, где сейчас находится. Увидев знакомую обстановку номера в «Мургабе», где они остановились с Джузеппе, он с облегчением вздохнул. Итальянец стоял возле окна и смотрел на улицу.

— Черт возьми! — проговорил Костин озабоченно. — Стреляют совсем близко. Судя по тому, что они колошматят не только по окраинам, но и по центру, Рахимов сейчас не дальше пятнадцати-семнадцати километров от города. — Тут он, к своему смущению, обнаружил, что спал в брюках, отчего они приобрели откровенно жеваный вид.

Джузеппе отошел от окна и мрачно посмотрел на Костина.

— Они будут драться в городе, — сказал он, — чувствую, нам не поздоровится. И самое главное, я не вижу способа, как пробраться к миссии. Нас расстреляют на первом же перекрестке.

Костин усмехнулся:

— Думаю, вы даже до перекрестка не успеете добраться. Лишь только минометные установки переместят огонь на центральные районы, в городе начнется паника. — Он потер ладонью отросшую за ночь густую щетину. — Что там внизу?

— Масса людей, солдаты… — ответил Джузеппе. — Много раненых…

— Раненые сами идут? — спросил Костин и задумчиво посмотрел на Джузеппе. — По всей видимости, Арипов отступает. Но он просто так город не отдаст. Скоро начнется самое страшное — перестрелка на улицах. — Он быстрым, точным движением проверил наличие батарейки в бритве, но не включил ее. — Солдаты пока сдерживают население. И правильно делают. Зачем им потоки беженцев, которые помешают армии, будут путаться у нее в ногах? Но смогут ли они сдержать жителей, когда сражение начнется на улицах города? Вот в чем на сегодня главный вопрос! Я шкурой чувствую, что впереди у нас кошмарный день.

Джузеппе прикурил сигарету и ничего не ответил. Костин отложил бритву в сторону. Ему стало не до бритья, а голова пошла кругом от догадки, что означала на самом деле неожиданная близость артиллерии. Ему показалось странным, что ракетные установки столь быстро очутились вблизи города. Должно быть, Рахимов разбил войска Арипова в долине реки и совершил быстрый прорыв в сторону Ашкена. Но как ему это удалось? И здесь возникал закономерный вопрос: не с помощью ли техники, которая странным образом затерялась в барханах на пути от аэропорта до российской военной базы?

В горах преимущество было за силами Рахимова.

В горах как раз и побеждает тот, кто умудрится напасть первым. На равнине — другое дело. И Костин сомневался в том, что бойцы Рахимова вооружены настолько хорошо, чтобы соперничать в затяжной перестрелке с частями армии Арипова.

Он подставил голову под струю холодной воды и, отфыркиваясь, потянулся за полотенцем. Едва вытер лицо, как в дверь постучали. Сделав предупредительный знак Джузеппе, Костин спросил: