Стихийное бедствие Мельникова Ирина

Глава 23

Господи, это безумие, думала Ксения, обнимая его за плечи и радуясь внезапной, но долгожданной близости, как никогда и ничему в жизни не радовалась. Кто угодно и в любую минуту мог застать их за этим занятием. Разумеется, вполне нормально для часовых — завалиться в комнату, если они сочтут, что долетающие до них звуки весьма подозрительны. Но Ксения надеялась, что они не слишком шумят. По крайней мере, в номере Максима они вели себя во сто крат безумнее и наверняка всполошили всю гостиницу. Но она почему-то подумала об этом только теперь, хотя Садыков успел ей популярно объяснить, как называется то, чем они занимались с Максимом на его слишком скрипучей кровати.

Еще она знала, что Максиму нелегко даются сегодняшние упражнения, но предпочитала об этом не думать. «Сегодня мы можем умереть, — стучало в ее голове, словно молотом по наковальне, — сегодня мы в последний раз любим друг друга». Ей очень нравилось шептать про себя эти слова: «Любим друг друга», но она так и не решилась произнести их вслух. Зачем эти глупые признания, когда жизнь держится на волоске и зависит от прихоти какого-то Чингиса, очередного ублюдка с сальными глазками и хитрой улыбкой на синих губах.

Максим приблизил свое лицо к ее лицу и проговорил, слегка задыхаясь (видимо, даже эти сладостные движения давались ему нелегко):

— Как я хочу увести тебя отсюда! Господи, дай мне сил, и я сделаю это.

Она все же не сдержалась, ойкнула от восторга и" прикусила губу. Максим покинул ее тело и теперь лежал рядом, нежно поглаживая ее грудь и восстанавливая дыхание. Ксения прижалась к нему спиной и закрыла глаза. Ей хотелось плакать от счастья. Как она могла жить без него все эти долгие годы? Как смела проводить ночи с другими мужчинами, которые не стоили даже кончика его мизинца?

Его горячее, твердое тело опять прижималось к ней, и все сильнее и сильнее. Мужские пальцы нашли ее сосок и нежно сжали его, потом принялись перекатывать между пальцев, как горошину.

— Максим, — простонала она едва слышно, — не дразни меня…

— Но у меня же стресс, мне надо лечиться. — Он прикусил ей мочку уха и медленно втянул ее в рот. — М-м-м, как сладко! — Он вновь перевернул ее на спину, горячая рука скользнула между ног, раздвигая их… — Ксюша, радость моя! Я опять хочу тебя!

И она покорно выгнулась ему навстречу. А Максим, похоже, совсем забыл про боль и любил ее столь же жадно и неистово, как всякий раз, когда это происходило между ними. И она надеялась, что только с ней он так горяч и нетерпелив, столь дерзок и стремителен в атаках, во время которых не умирают, а возрождаются, освобождаясь и очищаясь от прежних обид и подозрений.

Слезы текли из-под закрытых век Ксении. В комнате было абсолютно темно, и она не опасалась, что Максим заметит, как она плачет. Оказывается, она совсем не знала себя. И только с этим человеком она открыла себя настоящую, такую, какой ее создала природа!

Наконец Ксения успокоилась и заснула на плече любимого. Мелькнула запоздалая мысль, что когда-то она приняла его за плечо тупого самодовольного качка. Жизнь позволила ей убедиться, насколько оно надежное и крепкое, это плечо. Плечо настоящего мужчины! Ее любимого мужчины…

Максим вздохнул, прижал худенькое тело Ксении к себе и прошептал:

— Мы выберемся отсюда, Ксюша, обязательно выберемся! — и тоже заснул. А во сне видел мать, молодую, красивую. Она доила корову и все пыталась напоить его парным молоком…

Ксения лежала очень тихо, но Максим знал, что она проснулась, по тем почти неуловимым движениям и вздохам, которые выдают проснувшегося, но не желающего, чтобы об этом узнали другие, человека.

Так они лежали долго, несколько часов. Ксения прижималась к нему спиной, он изредка целовал ее в плечо и гладил обнаженное бедро. За все это время они не произнесли ни единого слова, и Максим втайне недоумевал, неужто она опять отстранилась от него, на этот раз только в мыслях, не имея возможности сбежать?

Подумал об этом и испугался. Похоже, он окончательно потерял из-за нее голову.

Да, конечно, все, что он пережил с ней, было потрясающим, не похожим на все его прежние чувства и ощущения. Это его и пугало: никогда он себя не чувствовал настолько зависимым от женщины, от ее настроения, желаний, капризов… И разве сможет он испытать подобное с другой женщиной? Пусть даже во сто крат красивее и умнее!

Черт побери! На мгновение Максим пожалел, что встретил ее. Но женщина рядом с ним тихо охнула и, развернувшись к нему лицом, обняла за плечи. И Максим понял, что дороже ее, Ксении Остроумовой, у него нет никого на свете. Непостижимая, непредсказуемая, таинственная и вместе с тем самая открытая для него женщина. И он, пожалуй, не переживет, если вновь потеряет ее.

Он едва удержался, чтобы не схватиться за голову. Ну почему Господь послал именно ее? Гордую, высокомерную, упрямую и вместе с тем ранимую и нежную? Почему именно ее, ту, которая ни в чем не дает ему спуска и не восхищается тем, отчего заходились в восторге его бывшие симпатии. Они так хотели нравиться ему в своих сногсшибательных нарядах, дорогом белье и боевой раскраске, которой позавидовал бы индейский воин. Да, по части раскраски Ксения несомненно проигрывала. В грязной куртке, рваной рубашке и в пыльных кроссовках она, может, и произвела бы отталкивающее впечатление, но ни грязь, ни пыль не могли скрыть чудесного сияния ее глаз и той ослепительной улыбки, которой она изредка одаривала своих друзей, и его в том числе.

Никогда он не ощущал такой нежности к женщине. Нежности, от которой щипало в горле. Он был совершенно беззащитен перед ней. И любое ее неосторожное слово причиняло ему боль, заставляло обижаться на нее. В эти моменты он чувствовал себя маленьким, беспомощным кутенком, оказавшимся на проезжей части дороги… И испытывал самое настоящее счастье, если она обращалась к нему за помощью, искала его защиты… Но сейчас он был счастлив вдвойне, потому что понял: нет, она больше никогда не убежит от него, потому что вернулась, когда его жизни угрожала опасность. Вернулась, чтобы умереть вместе с ним. Она ведь и предполагать не могла, что Максим Богуш окажется двужильным и его не так-то просто убить…

Он слегка переменил положение. Страшно хотелось курить, но солдаты отобрали у него сигареты после того, как избили до потери сознания. Мысли о курении заслонили даже боль от побоев. Он почти забыл про свои болячки. По крайней мере, они не должны были помешать его планам оказаться вновь на свободе.

— Как ты думаешь, когда они придут за нами? — неожиданно подала голос Ксения. — Мне кажется, этот чертов Чингис вряд ли покажется. Слышишь? — Она приподняла голову. — Снова стреляют!

Максим прислушался и различил звуки далекой канонады.

— Опять схлестнулись, — произнес он устало, — только кто кого давит на этот раз, Рахимов Арипова или наоборот?

— Президент должен быть благодарен тебе, — усмехнулась Ксения, — все-таки ты спас его от прихвостней Садыкова. Ты и впрямь знаешь свое дело, Максим.

— А, — махнул он рукой, — мне от этого мало радости. Деньги наверняка пропали, так что приходится довольствоваться чувством глубокого удовлетворения. — Он очень похоже изобразил голос одного из последних генсеков компартии. — Если получится вернуться в Россию, опять придется рассчитывать только на пенсию, пока какой-нибудь кожеед не придет к власти. Эти твари особенно берегут свои задницы. И платят неплохо. Только надо вовремя успеть смыться с гонораром. Их секьюрити не любят выпускать из своих рук подобные секреты и тех, кто ими владеет.

— Максим, это ты прикончил двух головорезов Садыкова? — Ксения обняла его за талию и заглянула в глаза. Теперь она могла это сделать, потому что в комнате заметно посветлело.

— Откуда ты знаешь? — удивился Максим. — Садыков поделился своим горем?

— Нет. Я догадалась — похоже, ему именно об этом сообщили, когда он допрашивал меня. Донесение привело его в такую ярость, что он принялся крушить все, что попадется под руку. А меня спровадили в камеру, ту самую, где мы встретились…

— Что ж, ради таких минут стоит жить, — улыбнулся Максим. — И я рад, что этим помог тебе.

— Я тоже рада, — прижалась к нему Ксения и вдруг весьма ощутимо шлепнула его по затылку. — Это за то, что повел себя как свинья. Надо ж такое придумать — обвинить меня в краже кошелька!

— Но я же признал свою вину, — взмолился Максим, — нельзя наказывать дважды за одно и то же преступление.

— Ладно, я отпускаю все твои грехи, Максим Богуш, — торжественно произнесла Ксения и перекрестила его. — Прощаю и обещаю не вспоминать о них отныне и во веки веков!

— Аминь! — весело откликнулся Максим и крепко поцеловал ее. — Я тебе тоже обещаю, что мы непременно улизнем отсюда.

— Обещаешь? — спросила она лукаво. — Как можно верить твоим обещаниям? Ты же обещал, что больше никогда не прикоснешься ко мне?

— Но это же совсем другое дело, — протянул он, окидывая ее отнюдь не целомудренным взглядом.

— Другое? — нахмурилась Ксения. — Почему, если не секрет?

— Я тебя намеренно обманул, чтобы притупить твою бдительность. — Он негромко рассмеялся, и Ксения улыбнулась ему в ответ.

Рашид Бейбулахов впервые в своей жизни охранял пленников. И это занятие ему очень не нравилось. Скучнее и противнее дела не сыскать во всем Баджустане, думал он, прохаживаясь по длинному коридору. Взад-вперед, взад-вперед. Его напарник Ахмет спал сном младенца. Да он еще и был младенцем по своей натуре. Лет четырнадцать ему, не больше. Всего неделя прошла с того дня, как его вырвали из привычной жизни и всучили в руки автомат.

Мальчишка почти с самого рождения пас овец на горных пастбищах, не умел ни читать, ни писать и, главное, понятия не имел, что такое карты. Он также плохо понимал Рашида, потому что язык горцев отличался от того, на котором изъяснялись жители долины. Поэтому Рашиду было легче, когда мальчишка спал.

Он тяжело вздохнул от скуки и усталости. Их обещали сменить вечером, но приближалось утро… о них, кажется, прочно забыли, как только русских поместили в эту комнату. Забыли даже покормить и пленников, и часовых. И Рашид догадывался почему. Его ухо ясно различало артиллерийскую канонаду и встревоженные крики и команды. Вероятно, правительственные войска снова пошли в наступление. Рашид зевнул и потянулся. Драки баев его мало беспокоили. Его больше волновало собственное самочувствие. А оно в данный момент было не ахти какое! Совсем плохое было самочувствие! Часы перед рассветом — самое собачье время для часовых! Врагу не пожелаешь — не спать в то время, когда большая часть человечества нежится в мягких постелях.

Рашид опять зевнул и с интересом посмотрел на дверь комнаты, за которую бросили русскую девку и избитого в кровь мужика. Девка светленькая и, кажется, готова была переспать с ним в обмен на воду и лекарства. Но этот грязный громила не вовремя влез между ними. Но это было днем, когда им так и так могли помешать, а ему еще и устроить взбучку за то, что он решился трахнуть русскую сучку. Ведь им строго-настрого запретили прикасаться к пленникам до появления какого-то важного офицера.

Но сейчас была ночь, и неизвестно, какие еще неприятности принесет с собой утро. Рашид подошел к двери. Из-за нее доносились тихие, но весьма подозрительные звуки: приглушенные стоны и вскрики. Он насторожился и облизал губы, но все-таки не поверил своим ушам. Этот русский был избит так, что едва держался на ногах… Рашид прислушался снова. В комнате стало тихо, и он подумал, что все ему померещилось от усталости, хотя сил у него, не в пример русскому, на эту красотку хватило бы. Уж он бы с ней позабавился на славу.

Солдат оглянулся по сторонам, узкие глазки похотливо блеснули. Рашид почувствовал, что не ошибся. Одна только мысль о том, что он возьмет эту женщину на глазах у беспомощного русского, неимоверно возбудила его. Он сделал к двери один шаг, другой, остановился в нерешительности.

А вдруг Ахмет проснется и не увидит его? С него станется поднять тревогу. Сбегутся все, кому не лень, и застанут его верхом на русской девке, которую ему ведено беречь как зеницу ока. Нет, пожалуй, стоит потерпеть, иначе можно запросто лишиться головы. Рашид отступил от двери и облегченно вздохнул. Аллах вовремя вразумил его не связываться с этой грязной шлюхой…

Рашид вернулся к дверям второй комнаты, откуда начал свое путешествие по коридору, и вдруг вздрогнул от неожиданности. В предрассветной тишине раздался страшный, пронзительный крик — кричала та самая русская, которая только что избежала «счастья» быть изнасилованной грязным ублюдком, охраняющим ее. Ахмет соскочил со стопы газет в углу, которую использовал вместо лежанки. Оба часовых испуганно смотрели друг на друга, не зная, что предпринять. А крики продолжались, к тому же баба принялась изо всех сил стучать в дверь.

Оба охранника, вытянув шеи и выставив перед собой автоматы, осторожно подошли к дверям комнаты Женщина орала как резаная, и среди воплей Рашид разобрал одно слово, от которого его чуть не парализовало. В череде непонятных слов оно повторялось чаще всего.

— Он умер! Умер! — кричала женщина исступленно и повторяла как заведенная:

— Врача! Позовите врача Рашид приказал ей заткнуться, но она продолжала голосить:

— Умер! Умер!

Охранники переглянулись. Губы у Ахмета тряслись. Он едва сумел пролепетать, что русский, видно, и вправду умер, потому что он сам видел, как сильно его избили вчера днем.

— Заткнись! — рявкнул на него Рашид. Он вдруг представил, как отделится его голова от туловища, когда полевой командир узнает, что этот важный русский умер в его, Рашидово, дежурство. Он был свирепым командиром, весьма скорым на расправу, и Рашид знал, что ему непременно отрежут голову, как самому паршивому барану, чтобы другим неповадно было столь плохо исполнять свои служебные обязанности.

Он повернул ключ в замке и, слегка приоткрыв дверь комнаты, попытался рассмотреть, что происходит внутри. Русский, вытянувшись во весь рост, лежал в углу. Похоже, и вправду мертв. Обезумевшая женщина, продолжая кричать, бросилась им навстречу и повисла на хлипкой шее Ахмета. Парнишка вытаращил глаза. Он тщетно пытался оторвать руки женщины от себя. Но Рашид этого не видел. Осторожно ступая, он приблизился к телу русского и склонился над ним. Тот смотрел на него абсолютно живыми глазами и улыбался. И это было последнее, чему удивился Рашид в то утро…

Ксения отлично справилась со своей ролью. Разыграла истерику как по нотам. Но мальчишку-охранника не позволила тронуть. Он и так впал почти в коматозное состояние, когда увидел, как скоро его напарник превратился в бесчувственное тело. Ахмету затолкали в рот кляп, и он совсем не сопротивлялся, когда Максим велел ему снять форму. В нее переоделась Ксения. Максим с трудом втиснулся в форму второго охранника. Тот был выше ростом и шире в плечах своего щуплого напарника, но все же Максим едва втиснулся в его брюки, которые едва прикрывали ему щиколотки. Но он рассчитывал что в предрассветном сумраке и всеобщей суматохе вряд ли кто станет разбираться, почему он одет не по уставу. К тому же он сильно сомневался по поводу наличия этого самого устава в армии Рахимова. А может, они — вояки Арипова? На что ему было тоже наплевать.

А вот Ксении форма мальчишки-охранника пришлась впору, и когда Максим вручил ей «АКМ», то она и вовсе стала точь-в-точь молодой стройный солдатик.

Они связали часовых обрывками телефонного провода и оставили их в комнате, закрыв ее на ключ Беглецов, по их расчетам, не должны были хватиться еще час или два. За это время Максим надеялся выйти к трассе, а там уж как бог на душу положит в худшем случае уйдут в горы, в лучшем — попытаются захватить какой-нибудь транспорт и добраться до границы. До нее было ни много ни мало — добрая сотня километров, в былые времена два часа езды по горной дороге Все это Максим успел объяснить Ксении торопливым шепотом, затем велел встать у дверей, выходящих в коридор, а сам быстро обшарил ящики стола. В одном из них он обнаружил начатую пачку сигарет «Тройка» и зажигалку. Все это, видимо, осталось от прежних обитателей базы. Не задумываясь, Максим затолкал сигареты в карман, а одну, не удержался, закурил. На что Ксения ехидно поинтересовалась:

— Господин Богуш, кажется, вы занимаетесь мелким воровством?

— Почему бы и нет? — буркнул он. — Мои же эти сволочи забрали. — И спросил:

— В коридоре никого?

— Никого, — отозвалась Ксения. — Ну что, идем? — Ей явно не терпелось поскорее убраться отсюда.

Она поправила на плече ремень «АКМ». Вид у нее был решительный и отважный. Максим не выдержал, улыбнулся и поцеловал ее в губы.

— Скорее уж бежим. Но надвинь козырек фуражки чуть ниже, чтобы не разглядели твои глаза. Слишком уж они у тебя голубые, — пошутил Максим и добавил серьезнее:

— Не отставай и не теряйся, если мы напоремся даже на роту солдат. — Он взял ее за подбородок и посмотрел в глаза, которые только что попросил не слишком демонстрировать. — Ты готова стрелять, если потребуется?

— Готова, — прошептала Ксения, не отводя взгляда, и снова поправила ремень на плече. — Не бойся, я не струшу.

Максим провел пальцами по ее щеке и вздохнул.

Он не верил, что получится беспрепятственно пройти через всю базу, но фортуна до сих пор была на их стороне, так почему бы ей не расщедриться на еще один скромный подарок? Но Богуш ничего не сказал Ксении о своих сомнениях. Только взял ее крепко за руку, и они покинули чужие стены, где их удерживали несколько бесконечно долгих часов.

На счастье беглецов, коридоры и переходы, по которым они двигались, были почти пусты. Пару раз им встретились одинокие солдаты с тупыми сонными лицами, то ли пьяные, то ли обкурившиеся анаши. Они вяло брели от одной двери до другой, толкали ее рукой и, когда та открывалась, заглядывали вовнутрь — искали, чем поживиться.

На Максима и Ксению они не обратили никакого внимания, видно, приняли их за таких же охотников за легкой добычей.

Максим то и дело поглядывал на Ксению. Она все больше и больше восхищала его. Другая б на ее месте давным-давно запаниковала, свалила всю ответственность на Максима и вдобавок еще выговорила за неумение действовать в подобной ситуации.

Но долгие годы самодисциплины приучили Ксению к выдержке. На самом деле она была очень терпелива и неприхотлива, эта избалованная, привыкшая к роскоши женщина. И обладала еще одним замечательным качеством: она умела принимать решения и ни на йоту не отступала от своих принципов, если была уверена в своей правоте. С ней было нелегко, но Максим ни за что не променяет стрессы, что испытывал, находясь рядом с ней, на легкость никчемной беседы с другой женщиной. Ведь она действовала на него как холодный душ: бодрила, заставляла быстрее бежать кровь по жилам. И самое главное — встреча с ней вернула ему желание жить…

Они старались идти как можно тише по тем коридорам, где еще вчера солдаты тащили избитого Максима и вели перепуганную Ксению. Несмотря на ужас и страх, она хорошо запомнила переходы, что значительно облегчило и ускорило их движение. Они шли мимо распахнутых настежь дверей и выбитых окон, ступая по обрывкам бумаг и осколкам стекла, усыпавшим пол. В воздухе стоял едкий запах горелой резины, под ногами то и дело попадались куски обвалившейся штукатурки, обломки мебели, пустые бутылки и гильзы. В одном месте они чуть было не напоролись на патруль, но вовремя услышали их шаги и тихий разговор. Максим буквально втиснул Ксению в какую-то нишу в стене, закрыл ее своим телом. Беглецы, казалось, даже прекратили дышать, но солдаты во главе с оборванным и грязным офицером прошли в пяти шагах от них и ничего не заметили.

Когда патруль скрылся за углом, Максим и Ксения продолжили свой путь к свободе. Теперь им предстояло спуститься по лестнице на первый этаж и преодолеть самое опасное место: большой вестибюль, где непременно должны стоять часовые. Конечно, если в этой армии есть что-то, подходящее под определение «дисциплина».

Ксения и Максим уже достигли лестничной площадки, когда их оглушил пронзительный вой сирен.

Тревога! Это было самым неожиданным и потому наихудшим вариантом в их положении.

Глава 24

Джузеппе никогда не жаловался на здоровье и внешне выглядел цветущим сорокалетним мужчиной. На самом деле ему было уже сорок шесть, он мечтал о достойной отставке и приличной пенсии, а также о том, что в конце концов успеет еще жениться на молодой женщине, которая родит ему не менее четырех сыновей и двух дочерей. Ровно столько детей было у его родителей, и он не хотел нарушать семейные традиции. И хотя Джузеппе был неплохим спортсменом, до сих пор играл в футбол и катался на горных лыжах, но переход по горам давался ему нелегко. Напоминало о себе простреленное ливийским террористом легкое и порванные еще в годы юности связки на правой ноге. Он задыхался и старался скрыть от Анюты, что ему все труднее и труднее карабкаться по каменистым кручам. Девушка давно опередила и его, и Галину Ивановну и, сжав губы, упорно шла к обозначенной ими цели — перевалу, за которым скрывалось высокогорное озеро Темирхоль.

Джузеппе знал, что там сохранилась турбаза, ныне не действующая и полуразрушенная, но сторож — его давний знакомый. Они надеялись добыть у него лодку с мотором за деньги, что еще оставались у Галины Ивановны. Хохлушка, похоже, смирилась с зависимым положением, больше не огрызалась и не спорила. В своей жизни она съела слишком много пирожков и печенья, теперь это выходило ей боком. Она едва тащила вслед за Джузеппе свое грузное тело на коротких ногах, но не отставала, лишь судорожно, как и он, ловила открытым ртом разреженный воздух высокогорья и жалобно подвывала, вторя ветру, привольно гуляющему над перевалами и снежными вершинами.

Несмотря на израненные ноги, Анюта держалась лучше всех. С четырех лет она занималась гимнастикой, к тому же была лучшей теннисисткой миссии. Ее тренированное, привыкшее к нагрузкам тело неплохо слушалось ее и не подводило, как того же Джузеппе или Галину Ивановну. Но вскоре и Анюта стала чаще останавливаться, чтобы захватить при вдохе больше воздуха, а ближе к ночи почувствовала, что у нее кружится голова: следствие того, что они уже больше суток не ели…

Двигаться к Темирхолю предложил Джузеппе. Он объяснил, что озеро вряд ли охраняется. По крайней мере, два месяца назад он побывал там, ловил форель в ручьях, сбегающих к водоему, и не заметил никаких блокпостов и пограничных застав. При хорошей погоде преодолеть озеро на моторной лодке не составляло труда — час-полтора, и ты на границе с Киргизией. А там уж дело второе, как объяснить киргизским властям, почему трое иностранных граждан решили спешно покинуть пределы Баджустана.

— А это далеко? — обеспокоенно спросила Галина Ивановна.

— Километров пятнадцать — шестнадцать до озера, и то если пойдем напрямик через перевал, а это почти три тысячи метров над уровнем моря, — пояснил Джузеппе. — Нам придется миновать километра четыре, а то и все пять плантаций хлопчатника. Они наверняка кишат дезертирами, а…

— …А у нас нет оружия, — мрачно закончила за него Анюта и с презрением посмотрела на Галину Ивановну. — По вашей милости мы лишились пистолета Джузеппе.

Та злобно сверкнула крохотными, заплывшими дурным салом глазками, но, удивительное дело, промолчала. Возможно, поняла, что ее недовольство и капризы чуть не стоили ей жизни. Она молчала, карабкаясь к гроту, когда ее не слишком вежливо подталкивали под зад. Молчала, когда пришлось спускаться вниз и никто при этом не подал ей руки. А она чуть не умерла от страха, почувствовав, как под ногами вдруг поползла глинистая стенка карьера.

Она молчала, потому что знала — придет ее время, и она покажет этим москалям (к ним Галина Ивановна автоматически причислила и Джузеппе), как издеваться и насмехаться над столь почтенной и уважаемой дамой. Такой она числилась в своем родном Николаеве.

Спуститься на дно карьера тоже предложил Джузеппе, поскольку сильно, и не без оснований, сомневался в альпинистских способностях Галины Ивановны. К тому же это было менее опасно, чем карабкаться по отвесным стенам вверх. К счастью, им удалось миновать встреч с солдатами и с излишне меркантильным часовым, который ушел из карьера в том же направлении, что и беглецы. Вскоре компания достигла главной дороги. Она была сейчас пуста, и лишь масса всяческого гражданского барахла и военного хлама, разбитые и сожженные остовы легковых автомобилей, пустые ящики из-под снарядов и даже горная пушка без замка, брошенная на обочине горе-вояками, подтверждали, что еще несколько часов назад по ней отступали сотни и сотни солдат армии Арипова.

Наполовину вытоптанные поля хлопчатника тоже обезлюдели. Но все же они передвигались по ним с большой осторожностью, пригнувшись и замирая при каждом подозрительном звуке. Джузеппе вел женщин к той самой низине, где они еще вчера выкопали себе убежище, в надежде, что там сохранились провизия и вода, прихваченные в «Мургабе».

Но в низине ничего не оказалось, кроме нескольких пустых консервных банок и пластиковых бутылок.

Один из окопчиков был небрежно закидан землей.

Анюта подошла к нему и отшатнулась, заметив, что из-под комьев сухой земли виднеются ноги в светлых кроссовках. Здесь нашел свое последнее пристанище владелец ночного клуба Аскер Масхатов.

Джузеппе подошел к ней и страдальчески скривился. Он тоже заметил кроссовки и, хотя неимоверно устал, принялся нагребать на могилу холмик земли. Анюта пришла ему на помощь. Галина Ивановна в низину не спустилась, а с испуганным видом наблюдала за их занятием.

Они обложили могильный холмик камнями и листьями хлопчатника и отошли в сторону. Джузеппе первым прервал скорбное молчание, пробормотав что-то по-итальянски или по-латыни. Анюта не поняла и переспросила. Он с горечью перевел фразу на русский язык:

— Сначала мы копаем ямы, а потом в них умираем. — Он наклонил голову и прислушался. — Кажется, сражение продолжается, или нет?

— Трудно сказать. — Анюта тоже прислушалась к отдаленным звукам канонады. — По-моему, стреляли реже, или мы просто привыкли к пальбе?

— Если Арипов потерпит поражение, его войска откатятся на прежние позиции, и мы закончим тем, с чего начали.

— Давайте уйдем поскорее отсюда, — подала голос Галина Ивановна. — Здесь так ужасно!

Еще бы, подумала Анюта, здесь из-за тебя убили человека.

Через несколько минут они поднялись из лощины и направились на север. Хотя солнце уже почти скрылось за горами, духота не исчезла, и вскоре их одежда насквозь промокла от пота.

Но часа через два солнце скользнуло за дальние хребты, сразу стемнело и заметно похолодало. Джузеппе предложил найти убежище между камней, чтобы дождаться рассвета. Он вырос в Итальянских Альпах и знал, как опасны горы днем, а ночью — тем более.

К счастью, из-за гор выглянула луна. И они опять пошли, гораздо медленнее, чем днем, но все же каждый шаг приближал их к озеру. Неожиданно Джузеппе остановился и прошептал:

— Тише! Кишлак!

И правда, с трудом, но они различили среди камней несколько глинобитных, словно ласточкины гнезда, прилипших к скалам строений, чьи крыши были двориками для других хижин, расположенных выше по склону. Они подошли ближе, все время прислушиваясь и озираясь по сторонам.

— Давайте посмотрим, нет ли здесь воды, — предложила Анюта.

— Давайте, — согласился Джузеппе, и они зашли в одну из лачуг. Пустая. Голые стены, земляной пол, непременная глиняная печь с давно остывшими углями. Они заглянули в крошечную каморку, служившую кладовой. Но там тоже было шаром покати. Другая лачуга оказалась и вовсе разграбленной.

Неизвестно кто вел себя по-варварски: разворотил печь, выбил единственное окно… Они вышли наружу, и Джузеппе сказал, окидывая окружавшую их картину запустения разочарованным взглядом:

— Жители бежали отсюда. Они либо забрали все с собой, либо схоронили свои пожитки где-нибудь под камнями.

— Они убежали от войны, — вздохнула Анюта, — но сюда солдаты придут не скоро, а внизу их, как собак нерезаных…

— Возможно, они ушли в Афганистан, — Джузеппе кивнул на дальние перевалы, — это все-таки лучше, чем погибнуть от ракет Рахимова.

— Кто его знает, что лучше, что хуже, — вздохнула Анюта. Взгляд ее упал на небо. Мелкие звезды затянуло редкой пеленой облаков, но крупные были еще видны, но не мерцали, а светились тусклыми пятнышками. Луну тоже окружало сизое марево, похожее на дым дальних пожарищ. И Анюта и Джузеппе знали из своего опыта жизни в Баджустане, что означает подобная дымка. На горы надвигалась гроза, и, хотя она несла с собой ливень, то есть долгожданную воду, это их не обрадовало. В разной степени, но они испытали на себе, что такое гроза и ливень в горах. Огромная масса воды с ветром и градом обрушивалась на Баджустан. Немногочисленные реки тотчас превращались в беснующиеся потоки, которые сметали все, что встречалось им на пути: камни, деревья, здания, мосты, плотины… Подобные грозы случались крайне редко здесь — раз или два за последние несколько лет, но они были чрезвычайно опасны, приводили к человеческим жертвам и расценивались не иначе как стихийное бедствие, сравнимое разве что с землетрясением.

Через час беглецы миновали небольшое плато и, как сказал Джузеппе, были почти в двух шагах от Темирхоля. Им оставалось перевалить скалистую гряду, чтобы увидеть озеро. Но ветер из сильного превратился в шквалистый, луна скрылась за плотной массой облаков, и стало так темно, что порой они не различали, что творится рядом с ними.

Дождь еще не начался, и они шли почти вплотную друг к другу. Джузеппе шел первым, почти на ощупь, следом Галина Ивановна, а замыкала шествие Анюта. Они брели уже наугад, доверяя лишь своему проводнику, который прежде нащупывал рукой, куда следует ступить. Ветер крепчал. И под его порывами то одна, то другая женщина теряли равновесие и падали, давая начало лавине из пыли и мелких камней.

Казалось, прошла вечность, прежде чем они вскарабкались на вершину гряды. Но Темирхоль не увидели. Озеро закрывало одеяло из облаков, которые теперь лежали гораздо ниже их. Луна, зависнув над одним из горных пиков, озаряла все вокруг мертвенно-бледным светом. И Анюта вдруг представила, что таким должен выглядеть лунный пейзаж: мрачным, холодным, без малейших признаков жизни…

Но ветер напоминал, что они на земле. Он становился все холоднее и безжалостнее.

— Нужно… спуститься, — прокричал Джузеппе сквозь завывание ветра. — Нельзя… оставаться… — Порыв ветра ударил ему в лицо, и он закашлялся, согнувшись в три погибели.

Они двинулись вниз, с трудом преодолевая яростные, валившие с ног порывы ветра. Воздух был пронизан неестественным желтоватым светом, настолько густым и плотным, что его, казалось, можно было потрогать руками. Ветер взвивал вверх и крутил столбы пыли, которая забивала глаза, нос, глотку, хрустела на зубах. Внезапно облака под ними расступились, и путники увидели далеко внизу отливающую свинцовым блеском огромную водную поверхность.

— Темирхоль, — выдохнули одновременно Анюта и Джузеппе.

Галина Ивановна опустилась на камни и впервые за последние несколько часов пожаловалась, что проклятые туфли сведут ее с ума.

Озеро освещалось тем же омерзительным светом, что и все вокруг, но один вид его словно придал им второе дыхание, и они продолжили спуск.

Ветер немного утих — дал им временную передышку, позволив оглядеться вокруг.

— Пожалуй, нам не стоит пока идти к озеру.

До него километра три или чуть больше. До дождя мы все равно не успеем, так что следует поискать убежище и передохнуть. — Джузеппе вытянул руку в сторону двух скальных «жандармов»[7], возвышавшихся над серыми языками каменных россыпей. — Вон там, кажется, есть что-то похожее на укрытие.

Неподалеку под скальным карнизом у основания ближнего к ним «жандарма» действительно виднелась выемка, выбитая в скалах ветрами, солнцем и водой. Они подошли к ней и начали спускаться по камням, пока не нашли подобие небольшой пещеры, где с трудом, но разместились.

И здесь силы покинули Джузеппе. Три ночи он провел без сна и держался лишь за счет силы воли и чувства долга, понимая, что нужно спасти женщин. Теперь, когда им ничто напрямую не угрожало, его сердце восстало против насилия, которому подвергалось последнее время. Острая боль пронзила грудину, лицо посерело. Анюта в тревоге схватила его за руку. Пульс итальянца едва прощупывался.

Крупные капли пота выступили у него на лбу, но у Джузеппе не было сил их вытереть.

— Что, что с тобой, Джузеппе? — Анюта в панике принялась шарить у себя в карманах, нашла пузырек с аспирином и заставила итальянца проглотить две таблетки, прекрасно понимая, что подобная помощь — лишь слабое утешение в их незавидном положении.

— Ничего, ничего… все будет хорошо… — Джузеппе благодарно погладил ее по руке. Он попытался даже улыбнуться, но губы не слушались, и итальянец едва слышно прошептал:

— У меня… в кармане… фляжка с коньяком. Я его берег на крайний… случай… Мы все заслужили… по глоточку.

Анюта нашла фляжку, отвинтила пробку и приложила горлышко к губам Джузеппе. Коньяк сделал свое дело. Бледность сошла с его щек. Девушка обернулась к Галине Ивановне и заставила ее проглотить несколько капель. Но когда сама поднесла фляжку ко рту, вспыхнул яркий голубой свет, и следом раздался оглушительный удар, гораздо мощнее выстрела ракетной установки. Анюта зажмурилась и втянула голову в плечи, а когда открыла глаза, то увидела, что снаружи поливает вовсю. Выставив голову из-под карниза, она подставила лицо под тугие струи, открыла рот, чтобы, наконец, утолить жажду.

Девушка самозабвенно радовалась ливню, впитывала влагу ртом и кожей, прилипшей к телу одеждой.

Она знала, что никакой коньяк не принесет облегчения, какое давала им падающая с неба вода.

Ветер с ревом пронесся над Ашкеном, раздувая языки пламени, охватившие дома и деревья столицы. В несколько минут город превратился в одну сплошную прожорливую топку. Но вслед за ветром на город, долину и нависшие над ними скалистые громады обрушился ливень и в четверть часа погасил пожар.

Юрий Иванович Костин и Артур Ташковский ничего этого не видели. Они едва успели спрятаться под скалой, как на их весьма условное убежище свалился настоящий водопад. Они стояли прижавшись друг к другу, почти как влюбленная парочка, но укрыться старались не от бдительных родителей, а от секущих дождевых струй, которые проникали под скалу с каждым новым порывом ветра.

Солнце давно уже спряталось за горами, и непроглядную тьму прорезали сверкавшие почти беспрерывно вспышки молний. Раскаты грома поглощались шумом падающей воды и ревом ветра. Было холодно, очень холодно, и у двоих промокших насквозь людей зуб на зуб не попадал от бившей их дрожи.

— Неужели будет еще хуже? — прошептал Ташковский, прижимая руки к груди. Теперь он почти не чувствовал боли, хотя бинты намокли и размотались. Костин оторвал часть, попытался заново перебинтовать руки писателя. Но пока лучше было оставить все как есть, чтобы не добавить в раны новой инфекции. Пальцы у Ташковского распухли, ногти почернели и вздулись. Но пошел дождь, исчезла изнуряющая жара, и Артур почувствовал некоторое облегчение. Но он промок до костей. Совсем еще недавно он думал, что его мозги вот-вот расплавятся от солнца, а сейчас ему казалось, что они никогда не просохнут.

Это была, наверное, самая трудная ночь в их жизни. Но к утру дождь неожиданно прекратился, и они пришли в себя настолько, чтобы оглядеться по сторонам и оценить ситуацию, в которой находились со вчерашнего дня после того, как только чудом не попали в руки рахимовских солдат. И конечно же они понимали, что обязаны спасением Максиму и Ксении, которые отвлекли внимание солдатни на себя.

Теперь Костин и Ташковский находились в нескольких сотнях метров от бывшей российской военной базы. Сюда солдаты Рахимова увезли своих пленников. Тело Богуша выбросили из бронетранспортера, и он валялся на земле, как мешок картошки, пока солдаты не подхватили его под руки и не заволокли в одно из строений, насколько запомнил Костин — штаб дивизии. Одно успокаивало — солдатня не тащила его за ноги. Вероятно, Максим был все-таки жив и по какой-то причине еще нужен воякам. Ведь с ним обошлись почти по-джентльменски, если можно назвать таковым обращение с избитым чуть ли не до смерти человеком.

Ксению они тоже видели. Следов побоев на ней не заметили. И передвигалась она достаточно бодро, причем все время отчаянно жестикулировала, видно, не слишком рассчитывала на то, что ее собеседники хорошо понимают по-русски. Несколько раз она пыталась пробиться к Максиму, но солдаты оттаскивали ее, правда не слишком грубо…

И опять Костин высказал соображение, что пленников, очевидно, приказано придержать до появления более высокого начальства.

— Я не представляю, как мы им сможем помочь?

— Ташковский посмотрел на него с недоумением. — Если только взять базу штурмом?

— Нет, нашими силами даже не стоит пытаться, — вполне серьезно ответил Юрий Иванович, — но будь здесь Максим и еще человека три из моей команды, мы разогнали бы всю эту братию к чертовой матери за полчаса.