Привет, давай поговорим Дрейпер Шэрон

Глава восьмая

Очень долго мы жили вчетвером: я, мама, папа и моя золотая рыбка Олли. Она появилась у меня в пять лет и прожила почти два года. По-моему, немало для золотой рыбки. Как ее зовут, знала только я, но это не важно. Рыбку мы с папой выиграли на ярмарке. Думаю, ей в жизни пришлось несладко, еще хуже, чем мне.

Маленький круглый аквариум с Олли стоял на столике в моей комнате. Дно было засыпано мелкими розовыми камушками, из которых торчала пластмассовая коряга, — сильно сомневаюсь, что в природе существуют камни и коряги таких цветов.

Весь день золотая рыбка плавала по кругу, изредка подныривала под корягу — и снова по кругу, вдоль стеклянной стены, всегда в одну сторону. Два раза в день, утром и вечером, когда мама бросала в аквариум корм, Олли подплывала к кормушке, заглатывала корм и какала, а потом снова принималась кружить по аквариуму. Я очень ее жалела.

Меня хотя бы вывозили на улицу, в магазин, в школу. А рыбка дни напролет плавала по кругу — кажется, даже не спала. Во сколько бы я ни проснулась, даже среди ночи, Олли кружила по аквариуму. И все время открывала и закрывала рот, будто хотела что-то сказать.

А однажды — мне тогда было лет семь — рыбка выпрыгнула из аквариума. Я как раз слушала радио мама наконец-то сообразила, что я люблю музыку кантри, и поймала станцию, где ее крутили. Мне было очень хорошо и уютно: желто-оранжевые мелодии пахли лимонами, рыбка мирно плавала по кругу.

Вдруг Олли метнулась ко дну, рванулась вверх и выпрыгнула из аквариума. Она хватала ртом воздух и билась на столе. Ей стало нечем дышать, она вытаращила глаза, жабры оттопырились — бедная, когда прыгала, она и не догадывалась, что ее ждет за стенами аквариума.

Надо было что-то делать: без воды рыбка умрет очень быстро. Я громко заплакала. Мама почему то не прибежала сразу. Может, вышла за почтой. Я заплакала еще громче. Закричала. Потом завизжала. А рыбка все билась на столе, хватая ртом воздух. Ей срочно нужна была вода.

Я вопила изо всех сил, а мама не шла. Где же она? Ждать больше нельзя! Я потянулась к столу, к аквариуму. Нужно было плеснуть на Олли немного воды, чтобы она продержалась еще чуть-чуть, до маминого прихода. Я зацепилась согнутыми пальцами за край аквариума и дернула. Аквариум опрокинулся, вода залила все: стол, ковер, меня, Олли. Мне показалось, что на пару секунд рыбке стало легче.

Все это время я громко ревела. Наконец-то по лестнице взбежала мама. Она распахнула дверь, окинула взглядом комнату, увидела перевернутый аквариум, умирающую золотую рыбку.

— Мелоди! Что ты наделала! Зачем ты опрокинула аквариум? Рыбка же умрет без воды! — закричала мама.

Ясно, что рыбы не могут жить без воды, — а из-за чего же я вопила, звала на помощь?

Мама бросилась к столу, схватила Олли, осторожно опустила ее в аквариум и побежала в ванную наливать воду. Но было поздно.

Золотая рыбка умерла: то ли слишком долго пробыла без воды, то ли вода в кране оказалась неподходящей температуры.

Вернувшись в комнату, мама еще раз меня отчитала:

— Твоя рыбка умерла, Мелоди. Зачем ты с ней так поступила? Она была такая маленькая, такая беззащитная. Ей было хорошо в аквариуме.

Сомневаюсь, что Олли сильно нравилось в аквариуме. Может, ей опостылело всю жизнь носиться по кругу над пластмассовой корягой, потому она и выбросилась. Просто дошла до точки. Иногда со мной тоже что-то такое бывает.

Объяснить маме, что на самом деле случилось, я не могла. Я ведь пыталась спасти Олли! Мама злилась на меня, а я на нее: приди она чуть быстрее, моя рыбка осталась бы жива. Я отвернулась, чтобы мама не видела, как я плачу.

Глубоко вздохнув, мама вытерла воду и ушла. Музыка все звучала, только цвета поблекли. На столе было пусто.

Еще долго мне не хотелось никаких домашних животных. Но на мой восьмой день рождения папа принес домой большую коробку. В ней явно было что-то живое, и оно так и норовило выбраться наружу. Не успел папа опустить коробку на пол, как оттуда выскочил мохнатый золотой шар! Щенок! Щенок золотистого ретривера! Я завизжала от радости, задрыгала ногами. У меня появился щенок!

Золотой шар отправился исследовать комнату. Я следила за ним с восторгом. Обнюхав шкафы и ножки стола и стульев, щенок остановился посреди комнаты, убедился, что все на него смотрят, присел и надул лужу прямо на ковер. Мама вскрикнула — и щенок сразу понял, что она тут главная.

Опасливо обойдя маму, которая при помощи бумажных полотенец и какой-то пшикалки с кухни пыталась убрать с ковра, заметил коляску, с удивленной мордой сделал несколько кругов по комнате, понюхал колеса, понюхал мои ноги, оглядел меня и… запрыгнул ко мне на колени — так легко и привычно, будто проделывал это миллион раз. Я затаила дыхание, чтобы его не спугнуть. Щенок приподнялся у меня на коленях, пару раз переступил толстыми мягкими лапками, устраиваясь поудобнее, улегся калачиком и удовлетворенно вздохнул. Я тоже довольно вздохнула. Очень осторожно, чтобы не потревожить маленькое волшебное чудо, я провела рукой по мягкой золотистой шерстке.

Имя щенку — это оказалась девочка — я выбрала сама. Папа с мамой придумали миллион всяких глупых кличек, вроде Пушинки или Капучино, но я в первый же миг поняла, как будут звать мою собаку. На столике возле кровати стояла вазочка с моими самыми-пресамыми любимыми конфетами — молочными ирисками. Во-первых, их не надо жевать, они тают во рту, а во-вторых, они такие вкуснющие! Я кивнула головой в сторону конфет.

— Как ты хочешь ее назвать? — спросил папа. — Конфетка?

Я осторожно, чтобы не разбудить щенка, покачала головой.

— Карамелька? — попробовала угадать мама.

Я снова покачала головой.

— Вонючка? — сморщил нос папа, но мы с мамой только презрительно на него посмотрели. Я снова показала на вазочку с конфетами.

— Ириска! — наконец сообразила мама. — Да? Я угадала?

Я хотела взвизгнуть от радости, но сдержалась: главное не потревожить щенка, пусть спит.

— У-у, — подтвердила я, поглаживая меховой шарик. Никогда не трогала ничего мягче. У меня есть свой щенок! Это лучший день рождения в моей жизни!

С тех пор Ириска спит в ногах моей кровати. Иногда мне кажется, что она закончила курсы идеальных собак: лает, только если за дверью чужой, ходит в туалет только на улице (щенячий возраст, в котором всякое случается, она быстро переросла) и следит, чтобы все у меня было хорошо. Ириску совершенно не волнует, что я не могу с ней поговорить: она и без слов знает, что я ее люблю.

Однажды — со времени появления Ириски прошло уже несколько месяцев — я выпала из коляски. Со мной такое иногда случается. Мама меня покормила, помогла сходить в туалет и отвезла в мою комнату. Ириска пришла следом — она никогда не путается под ногами, не забегает вперед коляски, просто идет рядом или чуть сзади. Мама вставила в проигрыватель диск, положила мою руку на пульт, чтобы я могла прокручивать запись, но забыла проверить ремень — а я тоже не заметила, что он расстегнут.

Сначала мама носила вниз белье — со мной стирки всегда предостаточно, потом ушла готовить обед. По дому поплыл изумительный запах томатного соуса. Мама знает, что я обожаю спагетти.

Потом она заглянула ко мне в комнату и предупредила, что пойдет приляжет на несколько минут.

Я кивнула и показала рукой на дверь: можешь идти. Все было в порядке: фильм мне нравился, Ириска спала рядом с коляской (на коленях она давно не помещалась). Мама послала мне воздушный поцелуй и закрыла дверь.

Уже в сотый раз я смотрела «Волшебника страны Оз». Думаю, многие помнят целые эпизоды из этого фильма. В этом нет ничего удивительного, ведь его без конца крутят по кабельным каналам. А я помню в нем каждое-прекаждое слово. Я знаю, что скажет Дороти, еще до того, как она откроет рот: «Тото, мне кажется, что мы не в Канзасе!» я всегда улыбаюсь в этом месте. Я-то никогда не бывала ни в Канзасе, ни в стране Оз, я вообще ни разу не уезжала дальше чем за несколько миль от дома.

Я помнила фильм наизусть, но некоторые моменты меня все равно ужасно смешили: когда заржавевший Железный Дровосек стал выплясывать под песенку «Мне бы только сердце получить!», я так захохотала, что дернулась вперед и выпала из коляски лицом вниз.

Ириска тут же проснулась, подскочила ко мне, обнюхала, лизнула в щеку, проверяя, не ушиблась ли я. Со мной все было в порядке, только сесть обратно в коляску я сама не могла. Хуже того, приближался мой любимый момент — Дороти вот-вот должна была встретить Трусливого Льва. Интересно, сколько мама будет отдыхать?

Я не стала поднимать крик, как тогда с Олли. В общем-то, я не слишком расстроилась, хоть и неудобно лежать лицом вниз. Перевернуться на спину у меня не получалось: я как-то неудачно свалилась. Жаль, что из такого положения не видно телевизора — а то бы я совершенно спокойно ждала на полу столько, сколько нужно. А Ириска бы поработала подушкой.

Но собака вскочила, подбежала к двери и стала отчаянно скрестись. Да уж, таким царапинам папа точно не обрадуется. Но мама не слышала. Тогда Ириска залаяла сначала гавкнула пару раз, потом залилась громким лаем. Когда и это не помогло, она всем телом стала бросаться на дверь. Гавкнет — и бросается на дверь, гавкнет — и бросается. Такой шум и грохот мама обязана услышать!

Думаю, это длилось не больше двух или трех минут, но я еле выдержала. Наконец появилась мама. Лохматая, заспанная, ничего не понимающая.

— Да что вы здесь… — начала было она, но тут увидела меня. — Мелоди! Малышка! Что с тобой? — Мама бросилась ко мне, села прямо на пол и затащила меня к себе на колени.

Она осмотрела меня с головы до ног, ощупала руки и ноги, лицо, голову, даже попросила высунуть язык. Я хотела сказать, что со мной все в порядке и можно просто посадить меня обратно в коляску, но на то она и мама, чтобы все перепроверить несколько раз.

— Умница! Умница, Ириска! — одной рукой она гладила собаку, другой обнимала меня. — Сегодня получишь двойную порцию корма.

Хорошая говяжья косточка наверняка больше пришлась бы Ириске по вкусу, чем вторая порция сухого корма, но она тоже не умеет говорить, поэтому нам обеим приходится довольствоваться тем, что дают. Мама аккуратно посадила меня в коляску, застегнула и перепроверила все ремни. Ириска легла у моих ног, чтобы смягчить удар, если я снова упаду. Удивительная собака!

Мама перекрутила фильм на начало, но дорога из желтого кирпича больше не казалась мне такой манящей, ведь в конце ничьи желания все-таки не исполняются…

Я смотрела кино и думала: вот занесло бы нас с Ириской в волшебную страну Оз — что бы мы попросили у Волшебника? А что нам с ней надо?

Мозги? У меня вроде своих достаточно.

Смелость? Ириска не боится никого и ничего.

Доброе сердце? У нас с собакой и так доброты вагон.

Тогда что же? Пожалуй, меня бы вполне устроило петь, как Трусливый Лев, и танцевать, как Железный Дровосек: может, у них получается и не очень хорошо, но мне бы хватило.

Глава девятая

Все изменилось, когда мне было восемь лет.

Думаю, я поняла, что мама ждет ребенка, даже раньше нее. Она стала совсем по-другому пахнуть — знаете, как меняется запах в ванной, когда появляется новое мыло. И кожа у нее стала нежнее и теплее.

Однажды утром мама, как всегда, поднимала меня с постели, но вдруг ойкнула и уронила обратно.

— Ого! Мелоди, что-то ты потяжелела. Похоже, мне пора в спортзал, а то я тебя не подниму.

На лбу у нее выступил пот, она присела на стул возле кровати.

Вряд ли мой вес хоть сколько-нибудь изменился — изменилась мама. Она вдруг вскочила со стула и стрелой вылетела в ванную. Было слышно, что ее рвет. Вернулась через несколько минут, вся бледная. От нее пахло зубным эликсиром.

— Наверное, что-то не то съела, — пыталась она убедить сама себя, пока меня одевала. Думаю, мама все поняла уже тогда. И испугалась.

Когда подозрения подтвердились, мама пришла ко мне и села на краешек кровати.

— Мелоди, у меня для тебя замечательная новость.

Я изобразила заинтересованное лицо.

— Скоро у тебя родится братик или сестричка.

Я улыбнулась и, как могла, постаралась показать, что я удивлена. Потом потянулась к маме, обняла ее, похлопала ее по животу и показала на себя. Мама поняла меня. Пристально глядя на меня, сказала:

— Будем молиться, чтобы у нас родился толстенький здоровенький карапуз. Мы с папой очень любим тебя, Мелоди! Любим такой, какая ты есть, но мы очень надеемся, что малышу не придется страдать так, как тебе.

Я тоже на это надеялась.

Мама перестала меня таскать, переложив эту обязанность на папу. Она никогда больше не возвращалась к тому нашему разговору, но я видела, что она очень переживает. Она глотала огромные зеленые витаминины, поедала горы яблок и апельсинов, постоянно гладила живот и тихонько молилась. Папа тоже переживал, но по-другому: он все время совершал маленькие безумства. Например, мог притащить маме огромную охапку ее любимых сиреневых ирисов, купить сразу десять банок виноградного сока или забить холодильник виноградом: в маме неожиданно проснулась любовь ко всему фиолетовому.

Я больше не смотрела весь день напролет научно-популярные передачи, у меня появилась привычка сидеть перед выключенным телевизором и думать о своем.

Понятно, что на ребенка будет уходить масса времени. Но и на меня тоже нужно много времени. Интересно, как родители справятся?

В голову лез кошмарный доктор Гризли: а вдруг они решат воспользоваться его советом? У меня никак не получалось отогнать от себя эту мысль.

Как-то, за несколько месяцев до рождения ребенка, я задремала на диване в гостиной. Мама обложила меня подушками, чтобы я не упала, Ириска улеглась рядом на полу, на папиной любимой джазовой волне играл монотонный саксофон. Мама с папой сидели на втором диванчике и тихонько разговаривали. Они были уверены, что я сплю и не слышу их.

— А что, если? — спросила мама. Голос у нее был напряженный.

— Никаких «если»! Ну, подумай сама, вероятность же почти нулевая, — ответил папа, но как-то не очень уверенно.

— Я не переживу.

— Тебе не придется ничего переживать, будет… — Папа старался говорить спокойно.

— Ну а если?… — перебила его мама. И заплакала. До этого она плакала при мне только однажды.

— Все будет в порядке, — убеждал ее папа. — Мы должны думать о хорошем.

— Это все из-за меня!

Я ловила каждое слово.

— Ты о чем?

— Это я виновата, что Мелоди такая! — Мама так горько рыдала, что было трудно разобрать слова.

— Диана, не говори глупости! Ты ни в чем не виновата! Просто так случилось — и все.

— Виновата! Я мать, я должна была нормально впустить ее в этот мир, а я все испортила! — Она всхлипнула. — Любая женщина способна родить здорового ребенка! А я не смогла!

— Милая. Любимая. Ты ни в чем не виновата. Ни в чем! — Папа притянул маму к себе и крепко обнял.

— Чак, я боюсь! Я очень боюсь, что и с этим ребенком что-то будет не так. — Мамин голос дрожал.

— Нет. Пожалуйста. Даже не думай об этом, — шептал папа. — Вероятность того, что двое детей у одних…

Больше я ничего не слышала, потому что сердце у меня выскакивало из груди. Сколько же всего я хотела им сказать — и не могла!

Я хотела сказать маме, что мне ее очень, очень жаль.

И что она ни в чем не виновата.

Я такая как есть, и с этим ничего не поделаешь.

Но я не могу ей этого объяснить, вот что хуже всего.

Во время маминой беременности родители занимались мною ничуть не меньше, чем раньше, хотя, честно говоря, я боялась, что им будет не до меня. Постепенно многие из обычных маминых забот перешли к папе. Он загружал и развешивал белье, готовил, таскал сумки с покупками — и меня тоже. И ничего, справлялся: я ни разу не опоздала в школу, а перед сном папа обязательно мне читал. Мы всей семьей ждали появления малыша, надеялись на лучшее и молились.

Моя сестричка родилась совершенно здоровой. Ее назвали Пенни — как монетку, и вся она была кругленькая и сияющая, как новенькая монетка. И радовалась жизни с самого первого мгновения. Такой маленький комочек радости и счастья.

Но, что ни говори, младенец — испытание для любых родителей, особенно если у них имеется еще старший ребенок вроде меня. Иногда папа с мамой ссорились — я слышала через стену.

— Чак, ты мне почти не помогаешь, — вполголоса говорит мама.

— Ты же все время занята с малышкой, на меня вообще не смотришь!

— Ну так делай что-то по дому, тогда и на тебя время останется! Думаешь, легко управляться с двумя детьми? Тем более с Мелоди!

— Так что, мне бросить работу?

— Я тоже тут не в отпуске, Чак! И не надо меня попрекать тем, что ты больше работаешь. Ты спишь всю ночь, а я дважды за ночь встаю кормить ребенка!

— Знаю, знаю. Ну, прости меня! — Папа всегда быстро сдается, уступает маме.

— Я так устаю, Чак! — Мама тоже смягчается.

— Прости. Я буду больше тебе помогать, обещаю. Завтра возьму выходной и побуду с девочками, а ты можешь сходить в кино или посидеть где-нибудь с Валенсией.

Потом за стенкой все стихало. Но после таких ссор я чувствовала себя немного виноватой. С одним ребенком — нормальным ребенком, у которого все работает как положено, — родителям жилось бы гораздо легче.

Как-то на Рождество мне подарили «умную» куклу. Знаете, такую: нажимаешь на кнопку, а она говорит, или плачет, или двигает руками и ногами. Когда мы достали ее из коробки, оказалось, что одна рука у нее отломана и кукла только пищит, на какую кнопку ни нажми. Мама вернула игрушку в магазин.

Интересно, а хотелось ей хоть раз вот так же «вернуть» меня?

Зато Пенни — не ребенок, а мечта любых родителей! В полгода она всю ночь спала не просыпаясь, а весь день улыбалась не переставая. Развивалась как по писаному: переворачиваться, сидеть, ползать — все у нее получалось когда положено. А главное, так легко! Нет, конечно, она тоже иногда падала и утыкалась лицом в колючий зеленый ковер, но никогда не плакала подолгу.

Пенни постоянно была в движении. Для нее в доме не осталось неизведанных мест. Она быстро сообразила, как забавно разбрызгивается вода из унитаза, если бросить туда игрушку, усвоила, что настольные лампы падают на пол, если потянуть за шнур. Она убедилась, что лошадка из ретривера — так себе, что набить полный рот горошка из банки — здорово, что дохлые мухи на полу — бяка, зато конфетки — ням-ням. Пенни хохотала без умолку. Она поняла, что ее старшая сестра Мелоди не умеет делать многое из того, что умеет она, — но, кажется, не обращала на это внимания. Ну, и я старалась не обращать.

Папа с камерой в руках носился за Пенни, как папарацци за звездой. На бесчисленных видеозаписях очаровашка Пенни шалит и радует окружающих. Не буду врать, иногда мне тошно было смотреть эти записи — как она легко справляется с тем, о чем я и мечтать не могу.

Пенни сама пьет из новой бутылочки.

Пенни сидит в детском стульчике, ест хрустящие колечки.

Пенни говорит «ма-ма» и «па-па», как малыши из «Улицы Сезам».

Пенни ползает за Ириской.

Пенни хлопает в ладоши.

Ну как, как ее маленький мозг ухитряется всегда подавать телу нужные сигналы, когда она хочет встать на ножки? Или ухватиться за диван? А если она падает — как у нее получается так быстро подняться? Она не лежит беспомощно на полу, как я.

Папа по нашей давней традиции читал перед сном детские книжки, только теперь он держал на коленях не меня, а Пенни: я стала слишком большой и тяжелой. Поэтому я сидела в коляске и слушала, как папа читает истории, которые я знала наизусть. Зато Ириска сидела у меня в ногах. И спала она по-прежнему только в моей комнате, и я была очень довольна.

Мне нравилось, что папа читает Пенни те же книжки, что и мне, — мои любимые книжки. Интересно, а она их запоминает? Вряд ли. Ей это ни к чему.

Третьим словом после «мама» и «папа» у Пенни стало «Ди-Ди». Полностью она мое имя осилить не могла, поэтому обходилась только последним слогом. Я очень любила, когда после утреннего купания мама запускала Пенни ко мне в постель: малышка, вся пахнущая детской присыпкой, обнимала меня мокрыми ручками и чмокала в щеки, в лоб, в глаза — куда придется, без умолку повторяя: «Ди-Ди».

К году Пенни научилась ходить. На маленьких пухленьких ножках она топала по всему дому, то и дело падала на попу, громко смеялась, поднималась и топала дальше.

Мне никогда такого не испытать!

После появления в семье второго ребенка наш привычный уклад заметно изменился. Утренние сборы длились теперь в два раза дольше. Мама всегда наряжала Пенни очень старательно, даже когда просто собирала ее к миссис В.

Конечно, за моим внешним видом мама тоже следила, но в последнее время она выбирала для меня не столько красивые, сколько практичные вещи. Главное, чтобы их было легко надевать и снимать. Ну, что тут поделаешь. Я же понимала, что становлюсь все тяжелее, а значит, переодевать меня все труднее.

Пожалуй, расскажу, как меня кормят: это целое дело. Я почти не могу жевать, поэтому в моем меню в основном мягкая пища: омлет, овсянка, яблочное пюре. Я не умею сама держать вилку или ложку — то есть я пытаюсь, но они сразу выпадают у меня из рук, — поэтому нужно, чтобы кто-то кормил меня с ложки. Ем я медленно.

Набрали ложку, положили мне в рот, я проглотила.

Набрали ложку, положили в рот, я проглотила.

Половина еды оказывается на полу. Радуется этому только Ириска: она всегда рядом, когда я ем. Прямо собачий пылесос.

С питьем тоже проблемы. Я не могу удержать стакан и пить через трубочку не могу, поэтому кто-то должен держать у моего рта кружку и потихоньку вливать содержимое мне в рот. Если наклонить кружку чуть больше — я захлебнусь и буду долго откашливаться, придется начинать все сначала. Каждый прием пищи для меня — настоящая мука.

Иногда по утрам у нас такой кавардак, что хочется куда-нибудь спрятаться.

— Чак! Принеси розовую футболку Мелоди. Она облилась соком, — кричит мама снизу.

— А чего ты не надела ей слюнявчик? — отзывается папа. — Знала же, что обольется! Или сначала бы покормила, а потом одевала!

— Мне что, ее голой кормить? — Мама сердится. — Чак, просто принеси футболку, и все! И еще подгузник для Пенни — она обкакалась.

— Два года ребенку! Пора приучать к горшку. — Папа спускается с подгузником в одной руке и голубой футболкой, из которой я уже выросла, в другой.

— Хорошо! Прямо сегодня и начну, только отыщу двадцать пятый час в сутках!

Папа начинает переодевать Пенни.

— Фу, какая вонища! Ты что, опять перед сном накормила ее бататом? У нее же от него понос!

— Вот и сходил бы вечером в магазин, купил бы что-нибудь другое!.. Послушай, это голубая футболка! Мелоди давно из нее выросла. Я же просила розовую!

Мама выскакивает из кухни и несется наверх.

— Такие вот дела, барышни! Папа кругом виноват, — вздыхает он и несет Пенни мыть попу, ворча что-то насчет противогаза. Я улыбаюсь.

Отмыв Пенни, папа скармливает мне остальной завтрак. Кофта все равно уже залита соком, так что можно спокойно доляпывать ее овсянкой.

— А что, устрою бедлам, а потом буду кричать, что все виноваты, — с улыбкой приговаривает он.

Я улыбаюсь в ответ и размазываю овсянку по столику.

Возвращается мама. С улыбкой. Она успела накраситься, подвести губы, уложить волосы и отыскать мою розовую футболку. Глубоко вздохнув, они с папой обнимаются, и мы выходим из дому без опоздания.

Вот так мы теперь собираемся по утрам.

Глава десятая

Проснувшись утром, Пенни первым делом требует Душку. Душка — мягкая игрушка рыже-бурого цвета, то ли обезьянка, то ли белка, точнее не определишь, очень уж у нее потрепанный вид. Пенни не расстается с ней ни на минуту. «Де Дуська?» — кричит она, если игрушка затерялась под одеялом. «Де Дуська?» — раздается на весь дом, даже если игрушка у Пенни под носом. Папа каждый раз смеется над этим забавным Папа «дедуськой».

Я радуюсь, когда слышу топот детских и взрослых ног — мама и Пенни идут. Ну и Душка, куда же без нее! Иногда по утрам у меня затекают руки и ноги, сводит пальцы на ногах — это из-за того, что я всю ночь сплю в одной позе. Взвизгивает дверь — интересно, папа смажет когда-нибудь эти скрипучие петли?

Мама подходит и прикасается кончиками пальцев к моей щеке. Наверное, проверяет, дышу ли я. Дышу. Открываю глаза. Так хочется сказать: «Доброе утро!», но я могу только улыбнуться. Мама поднимает меня, прижимает к себе, целует. Иногда садится вместе со мной в кресло-качалку, но чаще торопится отнести меня в туалет — утром мне надо туда срочно.

Пенни, в смешной красно-белой полосатой шляпе — ну и, конечно, с Душкой под мышкой, — топает за нами. Пенни обожает всякие шляпы, панамки и шапки, жить без них не может. Вслед за Пенни в ванную приходит Ириска. Она героически терпит, когда Пенни напяливает на нее свои любимые шляпы. И когда тянет ее за уши, и когда обнимает — хотя Пенни может обнять так, что мало не покажется, по себе знаю. Наша Ириска присматривает за Пенни лучше любой няньки и всегда лает, если малышка подбегает слишком близко к розетке или к входной двери.

У нас большая, в голубых тонах, ванная, она же туалет — там без проблем помещаемся мы все: мама, Пенни, Ириска, я вместе с коляской, и даже место остается. Это хорошо, что в ванной просторно: маме там приходится с нами долго возиться. Зато мне, в отличие от Пенни, хоть подгузники не нужны. Меня, конечно, надо усаживать на унитаз и поддерживать, в этом тоже приятного мало — но подгузники я бы точно не вынесла!

К трем годам — хоть доктора и не верили, что такое возможно, — мама приучила меня к горшку. Я терпеть не могла сидеть в грязных подгузниках, а она терпеть не могла их менять, поэтому я придумала, как показывать маме, что у меня неотложное дело, а уж она не зевала и быстро волокла меня в туалет.

Иногда мы с мамой разговариваем без слов. Я показываю на потолок, а она всегда догадывается, что я имею в виду, вентилятор на люстре, луну или пятнышко плесени в том месте, где в грозу у нас протекла крыша. Мама знает, когда мне грустно и когда меня нужно обнять. Если я напряжена и нервничаю, она поглаживает меня по спине — и я расслабляюсь. А иногда — главное, чтобы папа не слышал, — мама рассказывает мне «взрослые» анекдоты, и мы хохочем, как две заговорщицы.

Как-то мама собирала меня в школу, а я показала ей на живот и закатила глаза, будто хотела сказать: «Сил моих нет на это смотреть!» После родов прошло совсем мало времени, и у мамы был еще приличный животик.

— Ты хочешь сказать, что я толстуха? — вскричала мама с притворной обидой.

Я засмеялась и сказала: «У-у» — У меня это значит «да».

— А ну-ка, говори, что это неправда! — мама стала щекотать мне пятки.

Расхохотавшись, я широко расставила руки и показала что-то вроде огромного шара: «Огромная! Гигантская! Как бегемот!» Я уверена, мама меня поняла.

Мы насмеялись так, что аж щеки заболели, а потом мама крепко обняла меня и прижала к себе. Ну почему я не могу сказать ей: «Я люблю тебя»?

Мама всегда знает, чего я хочу: есть или пить, молока или воды. Она понимает, заболела я или притворяюсь — иногда ведь так неохота идти в школу. Ей достаточно пощупать мне лоб, чтобы сказать, какая у меня температура. А градусник она ставит, только чтобы убедиться.

И я тоже почти всегда знаю, о чем мама думает и чего хочет. Вечером, после того как она отработала смену в больнице, приготовила ужин, искупала нас с Пенни и уложила спать, она просто с ног валится. У нее даже капельки пота выступают на лбу, и дышит она тяжело. Я тогда беру ее за руку, и она понемногу успокаивается, проводит ладонью по моей щеке — совсем как утром — и целует меня перед сном.

По субботам за утренним кофе мама обычно читает газету: я уже накормлена, а Пенни довольно возюкает банан или кусок яблока по своему столику. Ириска, хоть и не ест фрукты, «пасется» рядом — вдруг кто-нибудь случайно уронит кусочек колбаски. Мама по выходным не работает, имеет полное право расслабиться и никуда не спешить. Иногда она читает какую-нибудь статью вслух или рассказывает мне о недавнем ужасном урагане, забастовке или взрыве.

— Опять на Ближнем Востоке воюют.

Вчера по телевизору об этом показывали в новостях: рвущиеся бомбы, заплаканные женщины, перепуганные дети.

— О, новый фильм про Супермена! — Мама встряхивает газету, расправляя загнувшуюся страницу. — Может, сходим на дневной сеанс?

Я люблю фильмы и книжки про супергероев, а Супермен — мой любимый. Представляю, как это здорово — уметь летать!

Страницу с комиксами мама всегда читает мне вслух. Больше всего мне нравится кот Гарфилд.

— Гарфилд снова забыл про диету и обжирается. Слопал у Джона лазанью и фрикадельки у Оди, — делится новостями мама.

Я смеюсь и показываю на мамину попу.

— Мисс Ди-Ди! Ты опять намекаешь, что я толстая? Мстишь, что я доела твои спагетти за ужином?

Я довольно улыбаюсь.

— Подожди-подожди, вот как начну всех кормить одной капустой на завтрак, обед и ужин!

И мы обе довольно хохочем. Мама совсем не толстая, но мне нравится ее поддразнивать.

В десять лет на день рождения мне подарили книгу комиксов про Гарфилда. Я заставляла папу без конца их мне перечитывать. Гарфилд — это такой забавный рыжий кот, очень болтливый, только он не умеет говорить — он же кот, — поэтому все его мысли вписаны в небольшие кружочки над головой.

Иногда я мечтаю, чтобы и у меня над головой появлялись мысли в таких кружочках. А что, я бы сидела себе в коляске, а над моей головой парили бы облачка со словами, и я бы так разговаривала. Ну почему до сих пор никто не додумался до такого чудо-прибора, чтобы выдувал пузыри со слова? Я вот-вот пойду в пятый класс — он бы там пришелся очень кстати.

Когда я хочу что-нибудь сказать, у меня в голове буквы моментально складываются в слова, слова в предложения, а изо рта все равно вырывается только нечленораздельное мычание. Пенни уже говорит много целых «взрослых» слов и кучу непонятных на «детском» языке. А я, как ни стараюсь, не могу управлять губами и языком. Гласные еще кое-как получаются — «у-у», «а-а». Иногда, если очень постараться, выходит что-то вроде «у-у-м» или «у-гх». И все, больше я ничего сказать не могу.

Родители прислушиваются и обычно понимают, что мне нужно. А незнакомым людям, наверное, кажется, что меня волки воспитывали. Фраз и слов на моем планшете катастрофически не хватает — хотя миссис В. уже вместила туда все, что могла.

Совсем недавно был такой случай. Мне страшно захотелось бигмак и молочный коктейль, желательно ванильный. Фастфуд — моя слабость. Мамы не было, а объяснить папе, что именно мне нужно, гораздо труднее. Начала я так: показала на планшете человечка-папу, потом «идти», «есть» и улыбающийся смайлик. А что еще я могла изобразить? Нет, папа, конечно, очень старался меня понять. Он задал тысячу вопросов, на которые можно было ответить «да» или «нет».

— Ты хочешь есть?

«Да».

— Нет проблем. Я принесу тебе рыбного салата.

«Нет!» — большим пальцем я почти бью по планшету.

— Но ты же хочешь есть? Будешь спагетти?

«Нет». — Спокойнее, спокойнее.

— А что ты будешь?

Я молчу — на планшете же нет «Макдоналдса».

Указываю на слово «идти».