Память Вавилона Дабо Кристель
– Знание служит миру и прогрессу! – ответил стражник.
Его борода напоминала взметнувшуюся волну. На фоне темной кожи каждый ее волосок отливал серебром. Судя по большому носу, с шумом вдыхавшему воздух, стражник происходил из обонятелей.
– Заранее приношу свои извинения сыну Леди Септимы за неудобства, причиненные этим вызовом. Я помню, что совсем скоро состоится церемония присуждения степеней, и, разумеется, вас не следует отрывать от занятий.
«Значит, – подумала Офелия, – меня в расчет можно не брать. По крайней мере, тон задан».
– В Школе Октавио не мой сын, а такой же курсант, как и остальные, – ровным голосом произнесла Леди Септима. – И я здесь не его мать, а официальная представительница лорда Поллукса. Исполняйте вой долг и спрашивайте курсанта Октавио обо всем.
Кивнув в знак согласия, стражник что-то положил на мраморную столешницу.
– Это ваша вещь?
На столе лежала цепочка, которую Бесстрашный сорвал с лица юноши.
– Да, это моя вещь, sir, – подтвердил Октавио.
– Мы вчера нашли ее в квартале, где проживают бесправные, в одном из дворов, возле трупа возмутителя спокойствия, которого наши службы усиленно разыскивали на протяжении нескольких лет. Ведь это он вас так изуродовал? – спросил стражник, указывая на рваные ранки Октавио.
– Да, sir, однако я не повинен в его смерти.
Стражник расплылся в добродушной улыбке, а его серебристые усы встали торчком.
– Никто в ней не повинен. Не беспокойтесь, Milord, причина смерти не вызывает сомнений.
Офелия пришла в недоумение. Она снова вспомнила распростертый в пыли труп, выпученные глаза и открытый рот. Профессор Вольф оказался прав: на Вавилоне люди видели только то, что хотели видеть.
Она разглядывала огромное тело и длинные, переплетенные паучьи пальцы Елены, неподвижно восседавшей в своем кресле. Елена, видимо, пока решила остаться в роли зрительницы: ее оптический аппарат, подобно театральному биноклю, был направлен на посетителей.
– Мы хотели бы уточнить, – продолжал стражник, – действительно ли Бесстрашный-и-Почти-Безупречный повинен в применении насилия. Как это ни грустно, но я вынужден констатировать, что сей возмутитель спокойствия пользовался определенной популярностью – разумеется, весьма относительной – среди самых убогих и наиболее подверженных влиянию жителей нашего города. Мы сделаем все возможное, чтобы смерть не превратила его в героя! – заявил он бодрым голосом, воинственно раздувая ноздри.
Яркая вспышка озарила полумрак кабинета. Лопоухий фотограф наставил аппарат на Октавио и щелкнул затвором. Офелия ни на секунду не сомневалась, что уже завтра «Официальные новости» напечатают крупным планом снимок его израненного лица.
– Больше вопросов нет, – проговорил стражник, надевая золоченый шлем. – Благодарю вас за содействие.
– Я также повинен в применении насилия.
Заявление Октавио прозвучало словно гром среди ясного неба. Из-под полуприкрытых век Леди Септимы блеснули искры. Фотограф, собиравший аппаратуру, застыл с чехлом в руках. Леди Елена по-прежнему сохраняла невозмутимость.
Внешне Октавио тоже выглядел спокойным, но краем глаза Офелия видела, как судорожно он сжимал за спиной руки, скрывая их дрожь. В порыве жалости она едва не поддалась желанию все рассказать, однако он, метнув на нее взгляд, дал понять, что не желает этого. Сейчас сражением командовал он.
– Вы наверняка заметили кровоподтеки на теле погибшего, – уверенным тоном произнес Октавио. – Это следы от ударов, которые нанес ему я.
Патрульный, уже собравшийся уходить, замер от изумления. Придя в себя и подкрутив усы, он обратился к Леди Септиме:
– Очень жаль, indeed. Однако эта деталь не кажется мне настолько важной, чтобы упоминать о ней в рапорте. Желаю прекрасного дня.
Стражник и фотограф, поклонившись, вышли из кабинета. Октавио смотрел им вслед с таким выражением лица, которого Офелия еще никогда у него не видела. Похоже, шок от слов патрульного не шел ни в какое сравнение с тем, что довелось ему пережить за последние двадцать четыре часа.
– Не кажется важной? – повторил он. – Не понимаю. Мама, разве я не должен отвечать за свои…
Одним взглядом Леди Септима прервала его речь.
– Здесь я вам не мама, курсант Октавио. И не вам обсуждать решения представителей правопорядка. Курсант Евлалия, вы инициатор этой экскурсии в квартал бесправных?
И голос, и взгляд Леди Септимы источали злобу; теперь девушка окончательно убедилась, что та ненавидит Евлалию. Ведь именно она, чужестранка, сбила с пути ее образцового мальчика.
– Итак, это вы уговорили курсанта Октавио пойти вместе с вами?
– Да.
– Вы сознательно подстроили встречу с Бесстрашным-и-Почти-Безупречным?
– Нет.
– Вы можете утверждать, что вероятность встретить его там равнялась нулю?
Офелия скрипнула зубами. Манера Леди Септимы вести допрос измотала ее. Леди Елена слушала молча, словно ей было нечего сказать. Но ведь Офелия числилась студенткой ее Школы. Неужели правительница поддавалась внушению так же, как и Поллукс?
– Утверждать не могу, но я не знала…
– Вы понимаете, что скоро церемония присуждения степеней? – продолжала Леди Септима, не дав Офелии договорить.
– Да.
– Вы понимаете, что подвели вашего товарища под взыскание во время учебы и вдобавок подвергли опасности его жизнь?
– Дда.
Дрожащий голос выдал Офелию. Каждое слово Леди Септимы было для нее как прививка виновности.
– Прошу разрешения изложить свою версию фактов, – вмешался Октавио. – Я сопровождал курсанта Евлалию добровольно. Будучи предвестниками, мы совместно вели расследование. То, что нам удалось узнать, гораздо важнее того, о чем мы сейчас здесь говорим. Если вы дадите нам возможность объяснить…
– Вы свои показания уже дали, – отрезала Леди Септима. – Курсант Октавио, немедленно отправляйтесь к себе в роту. Но сначала – в медицинский кабинет и в гардеробную. Ваш внешний вид не соответствует правилам нашего учебного заведения.
Пылающие взгляды сына и матери скрестились, словно два факела. Но факел Октавио погас первым. Ни разу, даже когда у юноши из брови вырвали цепочку, Офелия не видела на его лице выражения такой невыносимой муки. Из всех своих иллюзий Октавио утратил самую дорогую.
Громко хлопнув дверью, он вышел. От резкого звука леди Елена дернулась, отчего ее рот перекосился, обнажив грозные, как у акулы, зубы.
– Milady, – продолжила Леди Септима, разворачиваясь на каблуках к Елене, – так как речь идет об одной из ваших Крестниц, выбор наказания за вами. Но я позволю себе рекомендовать изгнание, причем немедленное.
– Протестую!
Это слово вырвалось из Офелии вместе с переполнявшим ее гневом. Впервые она ощутила полную силу своих когтей, словно выросших на каждом нервном окончании. Инстинкт подсказывал ей, что она могла бы ими воспользоваться, чтобы ранить Леди Септиму так же больно, как та ранила Октавио.
Достаточно было лишь соединить собственную нервную систему с нервной системой своей наставницы.
Для этого хватило бы всего одной мысли…
Офелия сняла очки и глубоко вздохнула. Искушение едва не одолело ее, и она сожалела о своей вспышке.
– Я протестую, – повторила девушка уже спокойно. – Я требую, чтобы мне дали высказаться.
– Слушаю вас.
С начала допроса Елена впервые подала голос, и он прозвучал громовым раскатом. Ей хватило всего двух слов, чтобы стало ясно, кто здесь главный.
Все свое внимание Офелия сосредоточила на повернутом в ее сторону оптическом аппарате. Раз уж она разочаровала Торна и невольно настроила против себя Леди Септиму, которая наверняка не позволит Евлалии получить степень, значит, надо бороться хотя бы за место в Школе.
– Я искренне признательна за данную мне возможность стать частью «Дружной Семьи». Здесь я получила солидное образование, позволившее мне не только усовершенствовать мое семейное свойство, но и расширить мои познания. В благодарность я прилагала все усилия, чтобы достойно трудиться в группах чтения. И постаралась оправдать оказанное мне доверие, взяв на себя работу курсантки Медианы в Секретариуме.
Офелия откашлялась и выпрямила спину, чтобы набрать в грудь больше воздуха. Ей нельзя потерпеть поражение из-за тихого голоса. Сегодня ее непременно должны услышать.
– За время стажировки я твердо запомнила, что предвестник не ждет, когда информация придет к нему, – он должен искать ее сам. И я это сделала. Я обнаружила, что в Мемориале сожгли уникальные издания, и начала расследовать причины такого поступка. Курсант Октавио помогал мне. Мы предположили, что профессор Вольф сможет прояснить некоторые вопросы, относящиеся к нашему расследованию. Дома мы профессора не застали. И в поисках его случайно наткнулись на Бессташного-и-Почти-Безупречного.
Офелия говорила чистую правду, только о самом важном предпочла умолчать. Она не слишком доверяла Леди Септиме, чтобы пускаться в откровения. Однако, если судить по легкому подергиванию век преподавательницы, рассказ курсанта Евлалии удивил ее.
Со слоновьей медлительностью леди Елена развернула свое кресло к Леди Септиме.
– Так и есть? Книги бросили в огонь? Но разве сжигание книг не противоречит самой цели существования Мемориала?
– Я ничего не знала, – неохотно ответила Леди Септима. – Но это никак не извиняет ваших поступков, курсант Евлалия. Вам следовало прийти и посоветоваться со мной.
Офелия переступила с ноги на ногу, желая услышать, как зазвенят крылышки предвестницы у нее на сапогах.
– Мы не имели необходимых доказательств. Поэтому хотели сначала докопаться до истины. Как вы нас учили, профессор.
Офелия испытала истинное удовлетворение, поняв, что сумела обернуть против Леди Септимы ее же собственные наставления. И девушке показалось, что, несмотря на многочисленные сверкающие золотом галуны формы, свет, исходящий от Леди Септимы, слегка померк.
Леди Елена расплела свои бесконечно длинные пальцы, взяла со стола ручку и что-то записала.
– Курсант Евлалия остается. Она имеет право присутствовать на присуждении степеней вместе со всеми остальными курсантами и будет участвовать в конкурсе наравне с другими. Однако, – продолжила леди Елена, когда Офелия уже собралась благодарить ее, – гордыня и отсутствие здравомыслия, проявленные ею в этом деле, не согласуются с тем, чего я жду от своих предвестников. Поэтому курсант Евлалия наказана и до дня церемонии проведет время в изолярии. Я лишаю ее возможности общаться с кем-либо, а в личном деле приказываю сделать запись о неподобающем поведении. Изолярий – идеальное место для размышлений. Воспользуйтесь пребыванием там, чтобы обдумать ваши поступки, курсант, – завершила леди Елена замогильным голосом.
Офелия уже не слышала ее. Кровь молоточками стучала в висках, а перед глазами стояла торжествующая улыбка Леди Септимы.
Пустота
Офелия никогда не бывала в изолярии, однако много о нем слышала. Это место, считавшееся самым страшным в Школе, предназначалось для укрощения строптивцев. Говорили, что час в нем тянется как день, а длительное пребывание сводит с ума. Офелия сомневалась в его существовании, но теперь сомнения исчезли. Элизабет вела ее в самую глубь сада, туда, где все сплошь заросло лианами. Они подошли к статуе женщины с головой слона, сидевшей в позе лотоса. Громадные размеры статуи позволяли деревьям прорастать в потрескавшемся камне, оплетая его кручеными корнями. Взойдя по ступенькам на пьедестал, Элизабет носком сапога расчистила колючки. Стала видна круглая крышка люка.
– Открывай, курсант Евлалия. Такова традиция.
Офелия легко повернула скобу. Вероятно, ее сделали из какого-то неокисляемого алхимического сплава, потому что, несмотря на явную древность, она не оказала никакого сопротивления. Зато поднимать крышку пришлось с огромным трудом: та была чуть ли не тяжелее самой Офелии! При виде мрачного колодца, уходившего на много метров в глубину каменного пьедестала, очки девушки побледнели.
– Мне и вправду нужно туда спуститься?
Офелия не столько спрашивала, сколько убеждала саму себя. Она знала, что у нее нет выбора. Оспорить приговор Духа Семьи означало оказаться вне закона.
Элизабет принесла с собой корзиночку с сухофруктами. Подержав ее несколько мгновений над открытым люком, она разжала пальцы. Ивовая корзинка так громко ударилась о дно, что звук эхом вылетел из колодца.
– Внизу ты найдешь достаточно воды и света. По крайней мере, так говорят. Лично мне не довелось там побывать. В конце недели я приду, чтобы отвести тебя на церемонию. Постарайся экономно расходовать еду, больше никто тебе ничего не принесет.
Офелия подумала, что сейчас Элизабет добавит свое неизменное «Ладно, я пошутила», но та и не думала шутить. Мысль о том, что придется несколько дней провести в одиночестве на дне колодца, вызвала у девушки приступ клаустрофобии.
– Не могли бы вы… не могли бы вы рассказать о моем положении Лорду Генри?
– Не волнуйся за него, курсантка. Он найдет тебе замену, как нашел замену Медиане.
Офелия постаралась не показать, как ей горько слышать такие слова.
– По-вашему, у меня есть шанс все же получить степень виртуоза?
– Не думаю.
Офелия так и не сумела привыкнуть к извечному нейтралитету Элизабет, но сегодня ей особенно хотелось, чтобы та ему изменила. Когда девушка спускалась по ступенькам в колодец, Элизабет, заправив за уши волосы, наклонилась над люком и громко произнесла:
– Но я верю в леди Елену. И тебе тоже советую.
Веснушки и голос Элизабет стали последним, что увидела и услышала Офелия; миг спустя люк с грохотом закрылся. Щебет птиц, крики обезьян и стрекот насекомых уступили место гробовой тишине. Сердце Офелии глухо забилось: страх неумолимо овладевал всем ее существом.
Девушка не хотела оставаться здесь одна.
Она боролась с желанием колотить по люку, умоляя Элизабет открыть его. Потом глубоко вздохнула. Воздух оказался не слишком свежим, но дышать было можно. Разжав пальцы, вцепившиеся в последнюю лестничную перекладину, она осторожно поставила ноги на твердое дно колодца.
Несколько ламп с Гелиополиса озаряли помещение холодным светом. Изолярий представлял собой комнату с минимумом необходимых удобств: унитаз, душ без занавески, раковина, аптечка, матрас и зеркала. Много зеркал. Каждая стена – зеркало. Потолок – зеркало. Даже пол зеркальный. Когда Офелия подняла корзиночку с сухофруктами, которую сбросила вниз Элизабет, ее движение отразилось бессчетное число раз. Она видела себя с лица и со спины одновременно, ее отражение дробилось, повторялось и разбегалось. Замкнутое пространство исчезло. Она стояла в центре разветвленного туннеля, населенного тысячами других Офелий. И не могла убежать ни от одной из них.
Под рукой ни телефона, ни книг, ни письменных принадлежностей – ничего, что помогло бы занять мозг, заполнить пустоту и тишину. Только она одна. Одна, размноженная до бесконечности.
Идеальное место для размышлений.
Офелия забилась в угол и, обхватив руками колени, уткнулась в них носом. Вокруг вязло в воздухе липкое время. После двух бессонных ночей ей нужно было поспать, но сон не шел. Всякий раз, как Офелии казалось, что она засыпает, по ее телу пробегал электрический разряд, заставлявший девушку встрепенуться. Измученная взглядами бесчисленных собственных отражений, она не решалась покинуть свой угол. Можно было бы устроиться на матрасе, но от него жутко пахло гнилью.
Когда Элизабет закрыла люк? Сегодня? Вчера? Что там, наверху, – ночь? Услышать хотя бы звук гонга… Но сюда доносилось только бульканье воды в свинцовых трубах, да еще урчало у Офелии в животе.
Грызя шов на перчатке, она размышляла ни о чем и обо всем сразу: о Боге, о Другом, о Е. Д., о Светлейших Лордах, о Расколе, о таинственном незнакомце, что сеял ужас на своем пути.
Девушка старалась привести в порядок мысли, но безуспешно: зеркала изолярия сбивали ее с толку. Офелия умела проходить сквозь зеркала и, казалось, должна была бы чувствовать себя в своей стихии. Но ужас сковывал ее. От воспоминания о том, как в предыдущий раз она тщетно попыталась воспользоваться своей способностью, ее до сих пор бросало в дрожь. Ей было страшно снова встретиться со своим отражением. И этот страх делал путешествие сквозь зеркала невозможным.
Значит, Октавио прав. Она слишком труслива.
Да и куда, собственно, идти? В «Дружной Семье» нет никаких зеркал. Единственное зеркало, в котором она видела свое отражение, находилось в туалете Мемориала, но такое большое расстояние ей не преодолеть.
Офелия еще крепче обхватила колени. На самом деле проблема была не в том, куда отправиться, а в том, зачем. Торн ее больше не ждал. Он положил конец их сотрудничеству. Она хотела поднести ему на блюдечке книгу, которую он искал, но, несмотря на все старания, не продвинулась в поисках. Скорее, наоборот: поставила под угрозу свой шанс стать виртуозом.
Она не сумела помочь Торну. Опять не сумела.
Обессилев, Офелия вытянулась на холодном зеркальном полу. И тотчас увидела на потолке множество собственных отражений, напоминавших странные небесные создания. Потом видения смешались, мысли сбились, ее одолела дремота, а затем она погрузилась в сон.
Проснувшись, Офелия увидела, что ее окружает туман, где то и дело мелькают неясные силуэты и цветовые пятна. Откуда-то доносились приглушенные звуки. Ей чудилось, будто она медленно плывет под водой, а над головой у нее неподвижная озерная гладь. Офелия ничему не удивлялась и ничего не боялась. Она словно скользила по податливому полю пространства и времени. Девушка редко чувствовала себя так спокойно: она хорошо знала это место, беспредельно малое и одновременно бесконечное. Она сотни раз пересекала его, но никогда в нем не останавливалась. Когда Офелия заснула, зеркальный пол изолярия поглотил ее и не выпустил. Она была нигде. Она была везде.
Девушка попала в промежуток между зеркалами.
– Почему вы здесь, на Вавилоне?
Голос Торна звучал глухо и отдаленно. Его не было рядом, в здешней пустоте, однако в свое время он произнес эти слова. Он сказал их в тот вечер, когда они нашли друг друга, и теперь эхо прошлого возвращалось к ней с неумолимостью маятника.
Торн задал очень странный вопрос. Разве не очевидно, что единственным ответом на него являлся он сам?
Как только Офелия это поняла, она догадалась, почему ее забросило в зеркальный промежуток. Пустота, царившая там, отражала ее внутреннее состояние. Ни ребенок, ни взрослая, ни девушка, ни женщина, она застряла в промежутке собственной жизни. Она ждала от Торна слов и поступков, чуждых для нее самой. Офелия никогда не говорила «мы». Никогда и ни в чем не шла навстречу Торну. Никогда ему не улыбалась.
Истина, единственная истина заключалась в том, что она трусиха.
Когда Офелия это осознала, ей показалось, что все ее тело пошло трещинами, словно яичная скорлупа. Трещины причиняли боль, но девушка знала, что так необходимо. Прежняя сущность разбилась вдребезги, осталось одно страдание.
Офелия почувствовала, что умирает. Теперь наконец она сможет начать жить.
Когда-то в детстве Офелия придумала игру: пятилась и смотрела, как люди обгоняют ее. Однажды она наступила на мячик, поскользнулась и стала падать назад, утратив ощущение, летит она вверх или вниз.
Точно такое же чувство девушка испытала, когда выпала из пустоты.
Ощущая нереальность происходящего, Офелия летела, пока наконец не ударилась спиной обо что-то твердое. Оглушенная падением, она лежала и сквозь очки разглядывала густую белесую пелену. Из отверстия посреди сводчатого потолка струился бледный свет, напоминавший лунный.
Офелия вышла из пустоты, но угодила явно не в изолярий.
Встав на ноги, девушка огляделась. Помещение заливал мягкий свет. Кроме небольшого отверстия в потолке, в нем не было ни окон, ни дверей. Зато в глубине виднелось старое зеркало, покрытое толстым слоем пыли. А в том месте, где сквозь него прошла Офелия, в воздухе все еще вальсировали растревоженные пылинки.
Куда она попала? Как смогла пройти сквозь зеркало, где никогда не отражалась? Это нарушало все законы анимистской физики.
Еще она обнаружила, что зеркало загадочным образом парит в воздухе. Подойдя ближе, Офелия разглядела, что его окружает прозрачная сфера, сделанная – если судить по тому, с какой легкостью она просунула сквозь нее руку, – из чего-то нематериального. Призрак сферы.
Окинув взглядом комнату и потолок, откуда сочился свет, Офелия неожиданно сообразила, где она. Девушка попала в самое сердце Мемориала, в Секретариум, в чрево парящего в невесомости второго глобуса. А зеркало наверняка раньше висело где-нибудь на последнем этаже старинного здания, половина которого обрушилась во время Раскола. По неведомой причине оно не рухнуло в пустоту, а осталось в воздухе. Чтобы спрятать загадочное зеркало, кто-то соорудил вокруг него сферу. Может быть, это сделал Бог? Сколько человек знают сегодня о существовании такого зеркала?
«Хранилище, – подумала девушка. – Последняя истина…»
Рукой в перчатке Офелия смахнула скопившуюся на зеркале пыль. Если она права, этому предмету очень много веков. Ни одно зеркало не проживет так долго, сохранив амальгамное покрытие. По идее, она не должна видеть в нем свое отражение.
Собственно, лицо, которое в нем отразилось, ей и не принадлежало.
Женщина, смотревшая на нее из зеркала – тоже маленького роста, темноволосая, в очках, – была не она.
Они заговорили одновременно.
– Я Офелия, – произнесла Офелия.
– Я Евлалия, – сказало отражение.
Офелия закрыла глаза и снова открыла: отражение той женщины стало ее собственным. Она расстегнула перчатки, убрала их в карман и потерла вспотевшие ладони. Девушка не понимала, что с ней происходит. Но ее не покидала уверенность, что она обязана прочесть это зеркало.
Офелия заставила замолчать все свои мысли, одну за другой, дуя на каждую, как на огонек свечи. Наконец, почувствовав, что готова, она приложила ладони к ладоням своего отражения. И тотчас увидела свое собственное падение сквозь зеркало.
А затем все пошло не так, как она себе представляла.
Офелии почудилось, что отражение засасывает ее. Память вывернулась наизнанку, словно перчатка. В глубинах сознания заметались давние воспоминания, выплывшие из другой эпохи. Половина ее существа внезапно стала совершенно чужой.
И эта половина точь-в-точь походила на маленькую женщину, которую она увидела вместо своего отражения. Сидя за столом, женщина печатала на машинке. Перед ней на стене висело большое зеркало. Офелия чувствовала себя словно зритель в театре. Темные непокорные волосы женщины, явно давно не мытые, падали ей на лоб. Из носа постоянно текло, и ей приходилось одной рукой сморкаться, а другой продолжать печатать.
– Скоро, – шептала она в зеркало, – скоро, но не сегодня.
С помощью висевшего над столом зеркала Офелия глазами незнакомки попыталась осмотреть помещение. Весь пол усеивали скомканные бумажные листы.
Раздался стук в дверь. Офелия тотчас прекратила печатать и задернула плотную штору, полностью скрыв зеркало.
– Кто там? – спросила она.
Дверь отворилась, и на пороге возникла темная фигура. Подойдя ближе, Офелия узнала коменданта, экспертизу журнала которого она проводила. Как и в ее давнем сне, он отличался военной выправкой и носил маленькие очки в железной оправе, но теперь его изуродованную войной челюсть прикрывал свободный конец тюрбана. Увидев на полу смятые листки и носовые платки, комендант нахмурился.
– Только без лишних слов, – высморкавшись, приказала Офелия.
Дрожащими старческими руками гость снял очки.
– У нас творятся окаянные дела!
Он изъяснялся на незнакомом Офелии наречии, но она без труда понимала его. И даже оказала ему любезность, ответив на том же языке:
– Успокойся. Что еще он натворил?
– Поубивал всех наших окаянных воробьев, вот что он натворил. Я не хотел пускать его в вольер, он сам вошел. Клянусь, когда-нибудь он и меня убьет.
И комендант нервно обернулся к двери, словно ему показалось, что за ней кто-то прячется.
– Вооружись терпением, – вздохнула Офелия. – Он научится держать себя в руках, как и все остальные.
– Этот парень не такой, как прочие окаянные мальчишки.
Внезапно комендант пропал из ее поля зрения. Офелия протерла усталые глаза. Хозяйка комнаты печатала без очков, но видела плохо, как и сама Офелия, и глаза у девушки щипало. Да еще и хронический насморк заставлял постоянно сморкаться.
– У него иная роль, – произнесла она. – Он защищает школу.
– Я тоже защищаю нашу окаянную школу, – проворчал комендант, с трудом шевеля изуродованными губами. – Если эти окаянные солдаты доберутся до нашего окаянного острова, я скину их в эту окаянную воду.
Офелия скомкала очередной платок и бросила на пол, к таким же мятым бумажкам. Ее поступок вызвал недовольное ворчание коменданта.
– Ты всего лишь старик, – кротко ответила она. – А я всего лишь слабая женщина. И у меня, и у тебя возможности ограничены. Но не у него. Поэтому до появления нового человечества он будет защищать нас всех. Доверяй ему.
Доверяй ему.
Слова отчетливо прозвучали в голове настоящей Офелии, и комната вместе со старым комендантом, печатной машинкой, скомканными листками и бумажными платками начала расплываться, подобно кругам на воде. Глаза девушки заволок туман, а когда она очнулась, то увидела, что лежит посреди изолярия, закоченевшая и одновременно пылающая от жара.
Сначала Офелии показалось, что она потерпела кораблекрушение и море выбросило ее на берег. Потом девушка вспомнила, что покинула второй глобус Мемориала, а значит, в обратном направлении прошла через пустоту. Но толком она так и не сообразила, как это у нее получилось.
В зеркальном полу Офелия долго разглядывала свое отражение, размытое птом, капавшим с лица. Ее сильно знобило.
Офелия еще никогда не чувствовала себя настолько другой. Так же как никогда не чувствовала себя полностью самой собой.
Теперь она знала всё. Знала, где находится книга, позволявшая стать равным Богу. Знала, кто защищал ее и почему. Или, скорее, знала, что знает. Она ощущала все ответы, пульсировавшие в ее венах, но пока не могла их получить.
Офелия разделась, приняла душ, съела несколько высушенных абрикосов. Каждое ощущение воспринималось с новой остротой. Девушка не стала надевать перчатки: в кои-то веки ей хотелось касаться окружающего ее мира, а не возводить барьер между ним и собой. И вездесущие отражения совсем не мешали.
Почувствовав себя отдохнувшей, Офелия села и плотно обхватила плечи руками. В этот раз ей предстояло научиться читать свое тело.
Она внимательно прислушивалась к своим вдохам и выдохам, ко всем своим мыслям. Напряженно вслушивалась в тишину изолярия. Время безостановочно уплывало.
Чтобы воспоминания стали яснее, она перестала думать о себе.
Лавина света, хлынувшая в изолярий, бурной рекой растеклась по зеркалам, принесла с собой звуки и запахи джунглей.
Наверху открылся люк.
– Как ты там, еще жива? – раздался флегматичный голос Элизабет.
Яркий дневной свет ослепил Офелию. Она медленно поднялась. Тотчас к ее ногам упал сверток, как оказалось, с чистой формой.
– Собирайся, курсантка. Церемония скоро начнется.
Офелия кивнула. Она точно знала, что ей нужно делать дальше.
Церемония
Роскошные экипажи, гондолы и дирижабли пришвартовывались к Мемориалу Вавилона. Вся эта воздушная флотилия напоминала огромную связку ярмарочных шаров, расцветивших небо своими яркими красками. Пустили также дополнительные трамаэро. Но малый ковчег не мог принять всех гостей сразу, поэтому во избежание столкновений каждому транспортному средству отводилось специальное время для высадки пассажиров.
Офелия прибыла вместе с курсантами своей роты. За время пути никто не сказал ей ни слова, но вид у всех был довольно разочарованный.
Вместе они вошли в высокие стеклянные двери. В просторном атриуме собрались все группы «Дружной Семьи»: предвестники, нотариусы, инженеры, писцы, охранники, художники… Курсанты стояли плечом к плечу, плотными рядами, образуя слитную, бесконечную темно-синюю шеренгу, украшенную серебряным орнаментом из галунов. Все они смотрели на эстраду, где высились гигантские близнецы – Духи Семьи. Елена, со своим оптическим прибором, в широченном платье, натянутом на каркас с колесиками, выглядела слегка встревоженной. Поллукс, напротив, был воплощением благодушия и ласково оглядывал собравшихся, подмигивая то одному, то другому. Впрочем, он, как всегда, не помнил, кто есть кто.
От скопления людей, заполнивших галереи, трансцендии и залы-перевертыши – словом, всё, куда можно было поставить ноги, – у Офелии закружилась голова. Она еще толком не пришла в себя после мертвой тишины изолярия. Куда бы девушка ни обратила взгляд, всюду стояли люди: спереди, сзади, вверху, внизу. Делегация ученых в академических мантиях напоминала волнующееся море. От шепота собравшихся даже подрагивали стекла купола. Это навело Офелию на размышления, не рухнет ли от такого наплыва гостей Мемориал, до сих пор сохранявший равновесие только чудом.
Из своего ряда она поискала глазами Торна среди Светлейших Лордов, стоявших позади Духов Семьи. Торна она не нашла, но обнаружила Леди Септиму, которая то и дело поглядывала на часы, словно кого-то ожидала.
На эстраде высилась золоченая трибуна, где установили микрофоны.
Офелия перехватила взгляд Октавио, занимавшего место в подразделении Сыновей Поллукса. Она впервые видела его после допроса. На брови и ноздре у него еще виднелись швы, но эти шрамы явно причиняли ему меньше боли, чем душевные раны. Непримиримая внутренняя борьба наложила свой мрачный отпечаток на его лицо. Многие студенты и сейчас пытались подольститься к Октавио в надежде, что, когда он станет Лордом, он о них вспомнит, но тот просто не замечал их. Никто не сомневался, что сегодня Октавио получит степень виртуоза, хотя, похоже, сам он к этому уже не стремился.
Офелия, напротив, очень хотела получить новый галун. И мечтала, чтобы об этом узнал Торн. Или даже увидел собственными глазами. Глядя на паривший под куполом Секретариум, девушка задавалась вопросом: а придет ли он?
Неожиданно Офелии показалось, что за ней кто-то наблюдает.
Она чувствовала на себе чей-то липкий взгляд. Кто-то явно следил за ней, за ней одной, прячась в толпе. Она не видела таинственного соглядатая, но все острее ощущала его присутствие.
Кто же это?
Среди работников Мемориала, явившихся посмотреть на церемонию, Офелия заметила Блэза. Он тоже ее увидел и радостно замахал рукой. Улыбнувшись в ответ, девушка пожалела, что не может передать ему послание профессора Вольфа – слишком много любопытных ушей вокруг.
В первых рядах технического персонала стояли роботы. Церемония еще не началась, а они уже аплодировали, производя какофонию металлических звуков. Старого уборщика девушка среди работников Мемориала не увидела. «Испорченные и избалованные мальчишки вроде тебя предпочтут скорее дать работу роботам, нежели „честным гражданам“», – сказал Бесстрашный, обращаясь к Октавио. Он, конечно, отнюдь не был ангелом, но Офелия не могла не признать, что с его смертью умолк голос, очень необходимый Вавилону.
А вот кто твердо решил осчастливить общество своим присутствием, так это Лазарус. Устроившись на вип-балконе, он скромно улыбался фотографам, слепившим вавилонскую знаменитость своими вспышками. Его белый шелковый плащ и розовые очочки мерцали и переливались в тысячах огней атриума. Офелия надеялась, что издали Лазарус ее не узнает. Амбруаза рядом с ним не было.
Амбруаз…
Теперь Офелия знала, что их пути пересекутся и это случится скоро. Очень скоро.
Она уже устала ждать, как вдруг послышался рев мотора, перекрывший шум голосов. Все головы, словно флюгеры, мгновенно повернулись к высоким распахнутым дверям, в которые влетел старенький биплан, похоже, взятый из музея Древнего мира. Сделав круг над атриумом и обогнув глобус Секретариума, он пролетел над толпой, которая приветствовала его радостными криками, подбрасывая вверх тюрбаны. Сквозь очки Офелия разглядела в кабине двух человек, вальяжно расположившихся на пассажирских сиденьях. Неожиданно самолетик взмыл под самый купол, а потом свечой ринулся вниз. Зрители ахнули, но тут же увидели, как раскрылись два парашюта, и оба пассажира стали медленно опускаться под гром аплодисментов. Снизившись, самолет сделал последний круг и вылетел через те же двери, заставив всех курсантов распластаться на полу. Поднимаясь и приглаживая растрепавшиеся волосы, Офелия пришла к выводу, что такую опасную и глупую выходку она видела впервые.
Маневры парашютистов увенчались успехом: взявшись за руки, они приземлились прямо в центре пурпурного ковра, окрывавшего эстраду. Затем расстегнули авиационные шлемы и одновременно отбросили их в сторону, удостоившись новой бурной овации зрителей. Их эскапада никого не удивила. Офелия стояла далеко от эстрады и не могла как следует разглядеть прилетевшую пару. Она лишь отметила их роскошные шевелюры и золотистую кожу.
Призывая к тишине, прозвучал гонг.
Держась за руки, парашютисты поднялись по лесенке на трибуну. Их голоса, усиленные микрофонами, слились в единый призыв:
– Знание служит миру и прогрессу!
– Знание служит миру и прогрессу! – хором откликнулись все, кто пришел в Мемориал.
Тут Офелия наконец поняла, что странные личности на трибуне – Генеалогисты собственной персоной. Эти люди очень мало соответствовали тому образу, который сложился у Офелии. Если приглядеться, они оказались не так уж и юны, однако походка и яркий макияж свидетельствовали об их бодрости и моложавости. Сверкающие, как солнце, одежды затмевали наряды Елены, Поллукса и всех прочих Лордов, собравшихся на эстраде, словно именно эти двое являлись подлинными Духами Семьи Вавилона. Даже Леди Септима взирала на них с таким глубочайшим почтением, какого Офелия за ней никогда не замечала. Генеалогисты не хотели сравняться с Богом: они уже считали себя богами.
Заключив с ними союз, Торн действительно играл с огнем.
– Сегодня великий день для нашего города! – зазвучал проникновенный женский голос, усиленный микрофоном. – Мы отмечаем двойное событие: появление нового каталога и новых виртуозов.
– Мы присутствуем при смыкании прошлого и будущего, – немедленно подхватил мужской голос. – Модернизация справочной техники поставлена на службу наследию наших предков.
– Здесь, в Мемориале, человек и машина, – продолжал Генеалогист, в то время как Генеалогистка величественным жестом указывала на роботов, – перешли на новый, небывалый прежде уровень сотрудничества. Мы должны распространить такую модель на весь Вавилон!
– Для этого нам нужны просвещенные и компетентные граждане, – подхватила женщина, благосклонно оглядывая выстроившиеся в шеренги подразделения курсантов-виртуозов. – Нам нужны граждане закалки профессора Лазаруса, почтившего нас сегодня своим присутствием; когда-то он был одним из вас. Нам нужны такие граждане, как вы, Крестница Елены! – вперила она взгляд в Элизабет. – Ваша работа над созданием базы данных является поистине выдающейся. Подойдите, предвестница! Поднимитесь на эстраду и получите вашу степень виртуоза, которая навсегда дарует вам звание гражданки нашего Вавилона!
Судя по всему, женщина упивалась собственной речью, что вызвало у Офелии пренебрежительную усмешку. Элизабет, красная, как вареный рак, поднялась на эстраду.
Офелию удивило, что Генеалогисты ни словом не обмолвились о Торне. Ведь именно он являлся инициатором упомянутого проекта. Интересно, они хотели сохранить в тайне личность Лорда Генри или просто еще не получили от него желаемой книги и поэтому не считали нужным благодарить?
Офелия перевела взгляд на балкон, где сидел Лазарус, как раз в ту минуту, когда тот приказал своему роботу-слуге сфотографировать трибуну.
– Благодарю, предвестница! – продолжили Генеалогисты в один голос. – Ваше продвижение доказывает, что Вавилон – идеальный город, где не только потомки двадцати одного Духа Семьи, но и те, кто не является их отпрысками, могут работать вместе ради построения лучшего из миров! И в знак нашей признательности примите этот приз за совершенство. Идите сюда, Крестница Елены, присоединяйтесь к нам!
Элизабет, стоявшая на эстраде, теперь поднялась на сверкавшую золотом трибуну, где раззолоченные Генеалогисты протянули ей столь же раззолоченный приз. Стоя между ними, предвестница крепко сжимала в руках вожделенную награду. Уже не в первый раз Офелия с удивлением замечала, что под маской бесстрастия Элизабет скрывается ранимая натура. Поэтому, когда Генеалогисты легонько, но настойчиво подтолкнули аспирантку к микрофону, Офелия невольно пожалела свою бывшую руководительницу.
– Ээ-э… Да, я… Нам нужна была именно система управления… стандартный язык… алгоритм … ну, и все в таком роде. Это всего лишь простая справочная программа. Немного напоминает… похожа на память. Нашу всеобщую память. Самое важное – это отправные данные. Я бы ничего не сумела сделать без наших групп чтения и Лорда Генри…
– И снова браво, гражданка! – поздравили ее Генеалогисты с сияющими улыбками. – Можете занять свое место.
«Нет, это не простая забывчивость, – думала Офелия, пока Элизабет, пряча лицо за своей наградой, спускалась с трибуны. – Они сознательно не упомянули Торна».
Читать бесплатно другие книги:
