Память Вавилона Дабо Кристель
Она не привыкла видеть Октавио в одиночестве. За ним всегда ходила целая свита товарищей, готовых аплодировать ему по любому поводу: таким образом они льстили через него Леди Септиме. Даже акустические камеры на галерее – и те молчали в его присутствии, тогда как любому другому студенту голос надзирателя тут же приказал бы вернуться на ковчег Поллукса.
– Ну как, перчатки тебе подошли? – спросил он.
Офелия несколько раз сжала и разжала кулаки, разминая жестковатую кожу новых перчаток, облекавших ее руки.
– Мне доставили их только сегодня. Теперь я смогу успешно продолжить учение. Я тебе очень обязана за помощь.
Девушка сознательно подчеркнула это обращение на «ты». Время учтивых «вы» уже миновало. Отныне она считала себя равной другим студентам Школы, и тот факт, что Октавио был сыном Леди Септимы, для нее ровно ничего не значил.
Октавио вышел из тени колонны и пересек галерею, направляясь к Офелии. Косые лучи заходящего солнца играли бликами на его бронзовой коже и серебряных галунах мундира. Но даже эти блики не могли сравниться с его горящими глазами.
– Очень даже обязана – больше, чем ты думаешь, курсантка Евлалия. Твой визит к профессору Вольфу оказался успешным?
Офелию точно громом поразило. Какая же она наивная дурочка! Значит, Октавио устроил эту встречу вовсе не из-за потери ее перчаток?
– Вот в чем дело! – прошептала девушка. – А я-то думала, ты мне помог из желания восстановить наше равенство.
– Но я именно так и поступил. То, что стряслось с профессором, вполне может произойти и с другими. И я счел нужным информировать тебя на сей счет.
Офелия напряглась, как перед схваткой. Этот парень с самого начала видел в ней опасную соперницу. И перед ней ясно, как никогда, встал вопрос: уж не является ли Октавио пособником Бога в еще большей степени, чем его мать?
– А что стряслось с профессором? – спросила она с наигранным удивлением. – Ты имеешь в виду тот несчастный случай?
Девушка прекрасно знала, что в травме профессора Вольфа не было ничего случайного, но назвать ее покушением значило бы подтвердить, что она покопалась в его частной жизни, а попасть в эту ловушку ей уж точно не хотелось.
Октавио впился в нее пронзительным и одновременно бесстрастным взглядом – таким же, каким он изучал лабораторные образцы.
– Расширенные зрачки, замедленность визуальных контактов, учащенное мигание, – констатировал он. – Наши глаза выдают нас куда больше, чем любые речи. А твои, курсантка Евлалия, говорят мне, что ты лжешь. Лжешь все время и всем вокруг. Даже вот такой жест, – добавил он, заметив, как Офелия нервно поправила очки, – несет массу информации о тебе. Моя мать считает тебя наивной растяпой, которая рано или поздно отступится от своих притязаний. А вот я уверен, что тебя ничто не остановит, потому что ты явилась сюда с определенной целью. Личной целью, не имеющей никакого отношения к интересам города.
Настала долгая пауза, нарушаемая лишь предвечерним гомоном птиц над галереей. На щеку Офелии села какая-то мошка, но девушка не посмела ее смахнуть.
– Почему же мне позволили остаться в «Дружной Семье», если ты считаешь меня недостойной быть ее членом?
Октавио саркастически усмехнулся.
– Да чтобы удобней было следить за тобой.
Он отвернулся и ушел; серебряные крылышки на его сапогах поймали последний луч солнца за миг до того, как оно исчезло за пышной зеленью парка. И тут же все окутала тьма, густая и влажная.
«Он ничего не знает, – убеждала себя Офелия, глядя, как силуэт Октавио исчезает в темном конце галереи. – Ему неизвестны ни мое настоящее имя, ни моя настоящая цель. У него возникли какие-то подозрения, но на самом деле он ничего не знает».
– Курсант Евлалия, будьте любезны вернуться в свое подразделение! – раздалось из акустической камеры на галерее.
И Офелия решительно пошла дальше, твердо пообещав себе, что никому не позволит омрачить ей радость победы.
Общежитие пустовало: студенты еще не вернулись из Мемориала. Учебный день там длился с шести утра до одиннадцати вечера, в две смены; сегодня предвестники Елены трудились в вечерней.
Потянув за шнур, свисавший со стены, Офелия выдвинула кровать и рухнула на нее прямо в одежде.
«Завтра… – подумала она, глядя на Мемориал, сверкавший, точно маяк, за оконной занавеской. – Завтра я буду там».
Вероятно, она незаметно уснула, потому что, открыв глаза, увидела соучеников, обступивших ее кровать. Они не зажгли свет, а стояли в темноте, безмолвные и сосредоточенные, словно на заупокойной службе.
Девушка хотела встать, но десятки рук прижали ее к постели, а чья-то ладонь накрыла рот. Они действовали неторопливо и уверенно, хотя и не причиняя боли.
– У моих кузенов есть для тебя загадка, signorina, – прошептал в темноте вкрадчивый голос Медианы. – Как ты думаешь, что случается с теми, кто получил свои крылышки?
Сквозь криво сидевшие очки Офелия не видела, а скорее смутно угадывала ее лицо. Она не могла ни двинуться, ни заговорить и была слишком удивлена, чтобы испытывать страх.
– Ты поклянешься в верности Медиане, – дружным шепотом предсказали ей прорицатели.
– Я хочу кое-что показать тебе, signorina.
Медиана включила лампу-фонарь, озарившую все блики на ее коже, и подала знак стоявшей поодаль Дзен. Кукольное личико Дзен было искажено страхом; тем не менее она покорно исполнила этот немой приказ: подошла к кровати и выдвинула ящик тумбочки Офелии до самого конца.
– Взгляни, маленькая чтица! – мягко приказала Медиана.
Руки прорицателей тотчас приподняли Офелию на кровати и осторожно повернули ее голову так, чтобы она могла заглянуть в ящик. С ней обращались как с покорной марионеткой. В первый момент девушка ничего не увидела на дне ящика, которым никогда не пользовалась.
Но, присмотревшись, вдруг разглядела там какие-то крошечные предметы.
– Вот они: твой матрас, твоя форма и твои перчатки, – перечислила Медиана с чуть принужденной улыбкой. – Так что знай: никакого воровства не было, твои вещички так и лежали в твоем ящике.
Офелия подняла глаза на Дзен, и та пристыженно отвернулась.
– Да, именно Дзен их уменьшила, – продолжала Медиана. – Хотя, уж поверь, не по своей воле. Да и моим кузенам сейчас не очень-то приятно держать тебя. А знаешь, почему они все-таки это делают? Потому что я им приказала. Все, кто здесь есть, ненавидят меня, но, как видишь, беспрекословно подчиняются! Вспомни, что я тебе говорила во время нашей первой встречи: существует много безнаказанных способов мучить людей, не причиняя им никакой физической боли. Ты предпочла остаться среди нас, signorina, ну так я сейчас объясню тебе, что будет дальше.
Мелодичный голос Медианы уже начал оказывать свое гипнотическое воздействие на Офелию. И девушка поняла, что та принуждает ее слушать предельно внимательно. Спальни были тем редким местом, где отсутствовали камеры наблюдения, а Элизабет ночевала в отдельной комнате на другом конце общежития. Значит, помощи ждать неоткуда.
– Из всех, кто находится в нашей спальне, только один человек станет виртуозом, и этим человеком буду я, – продолжала шепотом Медиана. – Я мечтаю стать предвестницей с тех пор, как научилась выговаривать это слово. Так вот: начиная с нынешней ночи ты укротишь свои маленькие ручки. Я запрещаю тебе демонстрировать свои таланты Леди Септиме. Отныне ты будешь скромно сидеть в сторонке и угождать только одной госпоже – мне. Если отступишь на второй план, я тебя отблагодарю. И, когда займу первое место, назначу своей адьютанткой.
– Но как же… я ведь думала… что ты выберешь меня, – пролепетала Дзен, задвигая ящик.
Медиана усмехнулась, даже не взглянув на нее, – все ее внимание было сосредоточено на Офелии.
– Покровительство на Вавилоне не приветствуется. Я уже обещала эту милость многим своим кузенам, но не собираюсь держать при себе двух помощниц.
Один из прорицателей наконец убрал руку со рта Офелии, чтобы дать ей возможность ответить.
Девушку не пришлось долго просить:
– Оставь при себе Дзен. Мне твое покровительство не требуется!
Медиана направила луч фонаря прямо на очки девушки. Он был таким ярким, что ослепленная Офелия не видела выражения ее лица и только по шороху одежды поняла, что та сделала какое-то движение. Миг спустя форменный сапог прижал руку пленницы к кровати. Прижал мягко и совершенно безболезненно, но этот жест безраздельного господства не позволял Офелии двинуть и пальцем.
– Жаль, что ты не слушала моих кузенов, signorina. Хочешь не хочешь, но тебе придется уступить. Повторяй за мной: «Я сделаю все, что ты прикажешь».
Офелия упрямо молчала. Неужели эта прорицательница действительно уверена, что может превратить ее в свою покорную рабу и достигнуть первенства? В каком-то смысле девушке даже льстило, что Медиана считает ее своей соперницей. Однако когда луч фонаря перестал слепить ей глаза и она увидела хищный взгляд Медианы, ей стало не по себе.
– Переверните ее.
Прорицатели одним дружным рывком перевернули девушку на живот. Они проделали это не грубо, не оскорбительно, но Офелия, вдавленная лицом в подушку, никогда еще не чувствовала себя такой униженной. Тщетно она пыталась отбиваться – их руки делали с ней все, что хотели. Ну почему же ее когти не пришли в действие, чтобы отшвырнуть их?!
– Спокойно! – ласково шепнула Медиана ей на ухо. – Я быстро справлюсь.
Тревога Офелии переросла в настоящую панику. Медиана часто поддразнивала ее, говоря о своем семейном свойстве, но никогда не переходила от слов к делу. Чтецы не имели права изучать предметы без согласия их владельцев, вот так же и прорицателям запрещалось проникать в прошлое или будущее людей против их воли. Это было больше чем житейским правилом, это было семейное табу, и его не нарушали по пустякам.
Офелия с мерзким чувством бессилия ощутила, как чужая рука скользнула к ней за ворот, легла на затылок, и тотчас же ледяной холод пронзил позвоночник девушки там, где находились нервные окончания спинного мозга.
Пальцы Медианы вызвали у Офелии нестерпимый ужас. Девушка почувствовала бесцеремонное вторжение чужого разума, сгорающего от любопытства, жаждущего завладеть самыми потаенными ее мыслями. Вся ее жизнь начала быстро разматываться от настоящего к прошлому, точно пленка с диапозитивами, вставленная в аппарат с конца. Сверкающие глаза Октавио. Элизабет, прикрепляющая крылышки к ее сапогам. Кресло Амбруаза, застрявшее между булыжниками. Волосы, отрезанные в садовой сторожке. Арчибальд, вручающий ей фальшивые документы. Памятное бегство через общественный туалет…
И это были не только образы – каждый из них сопровождался мыслями и эмоциями, посетившими ее в тот или иной момент. Офелия кусала подушку, напрягая все силы, чтобы противостоять вторжению в ее память, но не смогла помешать неизбежному. Еще миг, и в очередном воспоминании появился Торн. Она увидела его так явственно, словно все произошло вчера: он сидел посреди тюремной камеры, в слишком тесной рубашке, не в силах встать из-за раздробленной ноги.
Лицом к лицу с Богом.
Офелия вернулась в настоящее, как только Медиана отняла руку от ее затылка. Прижатая лицом к подушке, она с трудом могла дышать; очки больно врезались ей в кожу, рубашка насквозь промокла от пота.
– Bene, bene, bene![19] Я догадывалась, что ты скрытничаешь, но такое!.. Такое!.. – Голос Медианы звучал устало, словно после тяжкого физического труда, однако в нем слышалось и торжество. – Не бойся, signorina, твоя тайна… все твои тайны останутся при мне до тех пор, пока ты будешь послушной, сговорчивой девочкой. Никто, даже мои кузены, не узнает, что привело тебя на Вавилон и кто ты на самом деле. Тебе нужно только сказать несколько слов.
Офелия с трудом проглотила слюну, к горлу подступала тошнота. Она предпочла бы провести всю оставшуюся жизнь вот так, уткнувшись лицом в подушку. Но тут Медиана щелкнула пальцами, и прорицатели перевернули девушку на спину.
– Я тебя слушаю.
И Офелия услышала собственный ответ, произнесенный тоненьким, каким-то чужим голоском:
– Я сделаю все, что ты прикажешь.
Медиана улыбнулась и поцеловала ее в лоб.
– Grazie[20]. Добро пожаловать в «Дружную Семью»!
Сюрприз
– Чтобы испечь мясной пирог, не нужно быть семи пядей во лбу!
– Да вы взгляните получше на эти руки, моя милая! Как, по-вашему, похожи они на лапы кухарки?
– Ну-ну, нечего важничать! Я достаточно долго прожила с вами и могу засвидетельствовать, что вы устроены точно так же, как все кухарки на свете, сверху донизу, спереди и сзади.
– Я бы просила вас не выражаться так вульгарно в присутствии моей дочери.
– Ваша дочь прежде всего хочет есть.
– Но меня воспитали как придворную даму! И в моем доме подают лучший чай во всем Небограде, один из самых изысканных!
– А я вот что вам скажу: если вы собираетесь держать ее на одном чае, она не скоро научится нормально ходить. К тому же не забывайте, Беренильда: я как-никак ваш друг, а не служанка. И, клянусь всеми сковородками на свете, не собираюсь взваливать на себя хозяйство этого дома!
Втиснутая в высокий детский стул, давно ставший для нее слишком тесным, Виктория следила за Мамой и Старшей-Крестной, которые метались от окна к окну, выгоняя из комнаты едкий дым. На столе в сковороде лежало нечто покрытое черной коркой, от которой шел ужасно противный запах.
Старшая-Крестная срезала ее и начала с суровым видом изучать то, что под ней осталось.
– Пирог сгорел дотла! А припасы в нашей кладовой тают с каждым днем. Вам следовало бы написать монсеньору Фаруку.
Виктория кашлянула: от дыма у нее ужасно запершило в горле. Мама тотчас кинулась к ней и замахала веером перед ее лицом.
– Я пишу ему каждый день, мадам Розелина, но лишь для того, чтобы поддержать и ободрить, и никогда не стану клянчить у него пищу.
– А разве я сказала, что вы должны ее клянчить?
И Старшая-Крестная воинственно подбоченилась. У нее всегда был сердитый вид, но на самом деле она никогда по-настоящему не злилась. И Виктория ее нисколечко не боялась. Зато Отец внушал ей страх, и, хотя девочка не понимала смысла разговора, она надеялась, что Мама не собирается приглашать его сюда.
Отец Викторию не любил.
– Я вам говорю, что мы должны зарабатывать свой хлеб, – продолжала Старшая-Крестная. – Пора уж нам выйти отсюда, предложить свои услуги и показать всему свету, на что мы способны!
Между двумя взмахами веера Виктория заметила ямочку на фарфоровой щеке Мамы, рядом с уголком губ. Мама улыбнулась, и эта улыбка отличалась от всех прежних – она стала появляться совсем недавно, только после приезда Старшей-Крестной. И при виде ямочки Виктории тоже хотелось улыбаться.
Нет, их дом не изменился – изменилась Мама.
– Какая блестящая мысль, мадам Розелина! Я уверена, что все наши аристократы осыплют вас бриллиантами с головы до ног, если вы обновите их поблекшие родословные.
Старшая-Крестная грозно нахмурилась и уже собралась было возразить, но тут по дому разнесся звон дверного колокольчика.
– Вы ждете гостей?
– Нет. Пойдемте посмотрим, кто там явился.
Виктория ужасно обрадовалась: Мама вытащила ее из тесного стула и взяла на руки. Ямочка была все там же, на щеке, в уголке губ, но губы теперь дрожали, как и жемчужины в ее сережках.
Они перешли в музыкальный салон, и Старшая-Крестная направилась прямо к старому шкафу – Виктория уже знала, что через него можно войти в дом. Второй вход находился в глубине иллюзорного парка, но им не пользовался почти никто, кроме Крестного.
– Там мадам Кунигунда, – сказала Старшая-Крестная, глядя в дверной глазок шкафа. – Черт возьми, она здорово постарела за это время.
– Она пришла одна? – спросила Мама.
– Насколько я вижу, да.
Мама, которая прижимала к себе Викторию так сильно, что девочке трудно было дышать, облегченно вздохнула и расслабилась. Ее тревожило все, что происходило за стенами дома, хотя она нечасто признавалась в своих страхах. А Виктории ужасно хотелось выйти наружу и прогуляться! То приключение, когда Крестный взял ее с собой… ах, как давно это было! С тех пор дни казались девочке невыносимо долгими, а маленькие путешествия по замку нравились все меньше и меньше. Она уже разведала здесь все, что можно было разведать.
– Ну хорошо, впустите ее, – решила наконец Мама.
– Ничего себе! – воскликнула Старшая-Крестная. – Вы уже давно не впускаете посетителей, не принимаете посылок и вдруг решили открыть дверь женщине из клана Миражей! Вспомните: она родная сестра барона Мельхиора! А барон был убит вашим племянником! Вам не кажется, что это крайне рискованно?
– Прежде мы всегда с ней ладили. А нынче для Миражей настали трудные времена. Иллюзии вышли из моды, эпоха легкомысленных забав ушла в прошлое. С тех пор как мадам Кунигунда разорилась, она живет в одиночестве неизвестно где. Но только, пожалуйста, ни слова об этом в ее присутствии: все, что ей осталось, – сохранять видимость благополучия. Впустите ее, мадам Розелина.
Старшая-Крестная повернула ключ в замке шкафа, и музыкальный салон тотчас наполнился перезвоном украшений и запахом духов, еще более резким, чем угар от спаленного пирога.
– Добрый день, голубки мои!
У Виктории радостно забилось сердце. Золотая-Дама! Каждый ее визит становился для девочки настоящим праздником. Она называла Викторию своей маленькой голубкой и всегда одаривала ее сюрпризами: дождем из вишен, медвежонком-акробатом, танцующими куклами и множеством других чудесных иллюзий.
Поэтому Виктория была сильно разочарована, когда Золотая-Дама даже не взглянула на нее. Она уставилась на Старшую-Крестную, и ее большие красные губы удивленно разъехались в стороны.
– Вы… здесь?! Значит, слухи верны?
– Какие еще слухи? – пробормотала Старшая-Крестная.
– Да те, что касались подъезда… то есть приезда нашей маленькой птицы… то есть чтицы!
И Золотая-Дама, бренча подвесками своего покрывала, стала вертеться во все стороны, словно высматривала кого-то в салоне. Виктория, вообразившая, что Золотая-Дама отыскивает именно ее, подумала: сейчас она меня наконец заметит на руках у Мамы, назовет своей маленькой голубкой и вдунет в волосы вихрь конфетти.
– Не ищите Офелию, моя дорогая, – вздохнула Мама. – Слухи ложны, мне и самой неизвестно, где она.
– Какая шалость… то есть жалость!
Золотая-Дама произнесла это с улыбкой, но Виктория заметила, что ее руки с длиннющими красными ногтями судорожно сжались в кулаки.
– Позвольте предложить вам чаю! – сказала Мама самым умильным своим голосом. – А заодно вы поделитесь со мной последними придворными новостями.
– Нет-нет, я должна войти… то есть уйти, – ответила Золотая-Дама. – Видите ли, я подсчитывала… то есть рассчитывала, что достану… то есть застану у вас нашего бывшего посла…
Виктория подняла глаза на Маму, почувствовав, как дрогнули ее руки. Мама тоже выглядела огорченной.
– К сожалению, и Арчибальда здесь нет.
– А вы-то почему его ищете? – спросила Старшая-Крестная.
– Видите ли, тело в дом… то есть дело в том, что он мне показал… то есть заказал одну иллюзию и до сих пор не явился за ней. Может, вы хотя бы обобщите… то есть сообщите, где его искать, он такой неумолимый… то есть неуловимый!
Золотая-Дама всегда была со странностями, но сегодня вела себя совсем уж чудн, и это ужасно озадачило Викторию. У гостьи заплетался язык – что ни слово, то оговорка, – как будто она запуталась в собственных иллюзиях.
– Мне очень жаль, дорогая Кунигунда, но я знаю не больше вашего, – сказала Мама. – Вероятно, Арчибальд все еще пребывает в какой-нибудь Розе Ветров! Но он непременно вернется. Он всегда возвращается.
Золотая-Дама выслушала Маму чрезвычайно внимательно. Ее тяжелые татуированные веки приподнялись над вытаращенными глазами, странная улыбка стала еще шире.
– В таком случае я тоже всегда вернусь.
С этими словами Золотая-Дама вышла тем же путем, что и явилась, – через шкаф.
Виктория не раздумывая последовала за ней. Раз уж долгожданных сюрпризов не случилось дома, она сама найдет снаружи что-нибудь интересное. Оставив свое дурацкое тяжелое тело на руках у Мамы, девочка выпорхнула за порог с легкостью мысли.
Весело подпрыгивая, она шла за Золотой-Дамой, которая с трудом ковыляла по булыжной мостовой, не подозревая, что ее кто-то сопровождает. Виктории уже несколько раз случалось видеть улицы, но только не во время путешествий. И сейчас тут все было совсем по-другому. Цокот каблуков и перезвон подвесок Золотой-Дамы звучали как-то приглушенно. Уличные фонари изгибались, точно резиновые, а их лампы выглядели в темноте расплывчатыми бледными пятнами. Мимо промчался фиакр – сперва в одну сторону, а миг спустя, задом наперед, в другую; но во время путешествий Виктория нередко наблюдала такие странности, и это ее ничуть не удивило.
Вот и небо здесь тоже ненастоящее, как и дома. Мама когда-то рассказала Виктории, что нужно одолеть много-много дорог и лестниц, если хочешь увидеть настоящее небо, но оно ужасно холодное и моментально превратит ее паьчики в сосульки.
Во время путешествий Виктории не бывало ни холодно, ни жарко, но она все-таки решила отложить встречу с небом на другой день. Золотая-Дама дошла до угла и села в лифт; Виктория поспешила проскользнуть за ней следом. Забившись в уголок кабины, она с возрастающим любопытством наблюдала за Золотой-Дамой. Та больше не улыбалась, но вела себя ужасно потешно: то роняла голову на плечо, то чесала правый бок, заводя левую руку за спину.
Опустив глаза, Виктория вдруг заметила тень Золотой-Дамы. Вернее, тени. Их было полным-полно, они кишели у ее ног, как живые существа. Может, это одна из ее иллюзий-сюрпризов? Виктория не видела их там, в доме, глазами Второй-Виктории.
Она вышла из лифта следом за Золотой-Дамой и еще какое-то время кралась за ней – к счастью, девочка никогда не уставала во время своих путешествий. Наконец они вошли в крошечный домик, не больше малой гостиной, в которой Мама ежедневно проводила два часа за вышиванием. Здесь Виктория увидела безголовые манекены, большую черную доску, сплошь исписанную меловыми цифрами, и стойку в два раза выше ее самой.
Но нигде – ни одной иллюзии.
Золотая-Дама прикрыла за собой дверь и сняла трубку телефонного аппарата на стойке. Виктория очень надеялась, что произойдет хоть что-нибудь интересное, – она уже слегка заскучала.
– Меняем план, – сказала Золотая-Дама в трубку. – Нашей маленькой беглянки там нет, но я хочу удержаться… то есть задержаться еще ненадолго… Нет, дитя мое, мне лучше выть… то есть быть в тени. Наша милая мадам Кунигунда пока еще не очень-то разборчива… то есть сговорчива, но я надеюсь, что она откроет мне множество зверей… то есть дверей. Передай всем моим дорогим детям, что сейчас главное – убедительность… то есть бдительность.
Виктория ничего не поняла из разговора Золотой-Дамы; к тому же ее слова звучали как-то приглушенно, словно из-под воды, и девочке становилось все скучнее. Она пошла за Кунигундой, надеясь на какое-нибудь ужасно веселое приключение, но пока веселого было мало. Через уши Второй-Виктории до нее еле-еле доносился слабый голосок Мамы, которая с тревогой говорила: «Эта малышка все чаще уходит в свои мечты!» – и потом она ощутила легкое касание теплой Маминой руки, ласково гладившей ее волосы.
Девочка уже решила возвращаться домой – ей не терпелось прижаться к нежной Маминой щеке, – как вдруг Золотая-Дама отдернула занавеску за стойкой и прошла в глубину комнаты.
Виктория тут же забыла о доме: соблазн нового путешествия оказался сильнее и заставил ее пойти следом.
Но она испуганно съежилась, увидев Золотую-Даму, склонившуюся над Второй-Золотой-Дамой. И это не было раздвоенным видением, как недавно фиакр на улице. Вторая-Золотая-Дама лежала распростертая на большом белом ковре, с вытаращенными глазами и детской, радостной улыбкой на губах, а ее покрывало с подвесками расстилалось вокруг нее, словно красивое золотистое озеро.
Из ее носа и ушей текла какая-то красная вода.
Она смотрела остановившимися глазами на призрачные тела, которые склонялись над ней, что-то невнятно нашептывая.
Виктория ничего не понимала.
Первая-Золотая-Дама одним взмахом развеяла толпу призраков, витающих вокруг Второй-Золотой-Дамы.
– Похоже, эта иллюзия оказалась тебе не по силам, – сказала она ей. – Бедные мои детки, до чего же вы хрупкие! – Рукой с длиннющими кроваво-красными ногтями она опустила веки Второй-Золотой-Дамы. – Покойся с миром, дочь моя, твоя смерть была не напрасной. Благодаря твоему образу мне, может быть, удастся обрести кумир… то есть спасти мир.
При этих словах Первая-Золотая-Дама медленно повернула голову к Виктории. Она не могла ее видеть, но щурилась и смотрела в ее угол, словно учуяла чье-то присутствие. И тотчас же все тени, лежавшие у ног Первой-Золотой-Дамы, ожили и начали корчиться, будто ждали приказа броситься на Викторию.
– Ну а ты, дитя мое? Ты тоже хочешь помочь мне спасти мир?
Еще миг, и все исчезло: обе Золотые-Дамы, белый ковер, темное помещение. Виктория вернулась на свое место, во Вторую-Викторию, домашнюю. Она снова сидела в тесном детском стульчике, а Мама с улыбкой протягивала ей ложечку варенья.
Виктория открыла рот, чтобы закричать. Но не смогла издать ни звука.
Раба
Сняв очки, Офелия начала растирать воспаленные глаза. Она так долго вчитывалась в текст, что печатные буквы плясали у нее даже под сомкнутыми веками. Потом девушка устало потянулась и, запрокинув голову, взглянула на потолок. Или, вернее, на пол зала-перевертыша, где посетители молча прохаживались вниз головой между библиотечными стеллажами. Ей никак не удавалось привыкнуть к тому, что в Мемориале можно передвигаться и по полу, и по стенам, и по потолку.
Девушка закрыла книгу и в последний раз перечитала аннотацию, которую составила для каталога. На книге не нашлось ни даты выпуска, ни названия издательства, ни имени автора, только инициалы Е. Д.; экспертиза этой монографии стала подлинной головоломкой, вынудившей ее чередовать обычное чтение с чтением. Заглянув в трубу пневмопочты, она облегченно вздохнула: новых поступлений не было. Еще одной экспертизы она бы не вынесла. Сквозь решетчатую перегородку Офелия бегло оглядела соседние боксы. Силуэты прорицателей, склонившихся над своими работами, в ореолах ярких ламп. Дзен, почти целиком скрытая кипами министерских архивных документов, над которыми виднелся только ее фарфоровый лоб в бисеринках пота.
Одна лишь Медиана ничем не занималась, сидя у себя в боксе и с веселым любопытством наблюдая за Офелией.
– Ну что, выполнила свою норму, signorina? Я тоже. Пойдем-ка прогуляемся.
Офелия покорно собрала свои записи. Как будто у нее был выбор…
Они выложили обработанные книги на стойку фантомов, которые на самом деле никак не походили на призраков: все как один дородные, с кирпично-красными лицами. Этим именем они были обязаны семейному свойству, которое позволяло им превращать любой твердый предмет в газообразный и наоборот. Самые объемистые тома, прошедшие фантомизацию, можно было посылать по пневматической почте из одного конца Мемориала в другой.
Офелия переместилась с потолка на стену, со стены на пол, а оттуда в один из восьми трансцендиев, соединенных с холлом. Ей не нужно было проверять, идет ли за ней Медиана, – она слышала за спиной позвякивание крылышек на ее сапогах. Отныне, куда бы она ни шла, этот назойливый звук неотступно сопровождал ее, преследуя даже в ночных кошмарах.
С тех пор как прорицательница коснулась ее головы, девушка перестала принадлежать себе. Гигантский шар Секретариума, паривший в невесомости посреди Мемориала, казался все таким же близким и таким же недоступным. «Пока я жива, ноги твоей там не будет», – говорила ей Медиана.
Сколько бы Офелия ни проходила под этим шаром, она не видела в нем ни одной, даже самой узкой лазейки. Единственно возможным путем внутрь был мостик, ведущий от северного трансцендия к дверце, так искусно утопленной между изображениями материков, что снизу ее невозможно было разглядеть. Доступ к мостику охранял часовой, менявшийся каждые три часа; мостик выдвигали с помощью специального ключа, дубликатами которого владели в Мемориале очень немногие. Леди Септима доверяла свой ключ только сыну и, гораздо реже, Медиане или Элизабет, когда Лорду Генри требовались их услуги.
Офелии не терпелось разузнать, каким способом можно установить доверительные отношения с этим роботом, который руководил группами чтения, никогда не покидая Секретариума. Она ни разу не видела его, но ей иногда случалось расслышать отзвуки его мерных механических шагов в нижней части глобуса, если возникали какие-то проблемы с базой данных, состоявшей из перфорированных карт, собранных в Секретариуме. Лорд Генри поглощал библиографические ссылки, как сластена – пирожные. Сроки обработки книг, которые он вменил курсантам, были просто нереальными, а их аннотации он почти всегда находил недостаточно подробными.
Лазарус создал своих роботов, чтобы положить конец «эксплуатации человека человеком». Офелия могла бы многое сказать ему по этому поводу.
Она сощурилась, глядя вверх. Змееобразное облачко, пролетевшее в воздухе, описало длинную спираль и втянулось в верхнюю часть глобуса. Прозрачные трубы фантопневматической почты становились заметными только при солнечном свете. По ним в Секретариум доставлялись всевозможные документы. У Офелии на миг возникла безумная идея: вот он, наилучший способ проникнуть туда. Правда, внутренние правила категорически запрещали фантомизацию человеческих существ – одни только фантомы, да и то лишь самые опытные, умели превращаться в пар, не рискуя погибнуть. Но Офелия все равно отчаянно жалела, что этот путь ей заказан.
– Тебе туда не попасть, – злорадно шепнула Медиана, схватив ее за подбородок и заставив отвернуться от глобуса. – Давай пошевеливайся, а то у меня сейчас мочевой пузырь лопнет.
Офелия прошла под колоннами следом за ней и стала ждать у дверей туалета, словно послушная собака. Никогда прежде она не чувствовала себя такой униженной. Действия Медианы вызывали у нее яростное возмущение, но еще больше она винила в случившемся себя. Ведь она предала Торна, ни больше ни меньше.
– Я скажу прямо и откровенно: вы не оправдываете свою зарплату!
Услышав голос Леди Септимы, прозвучавший в атриуме, Офелия торопливо встала по стойке смирно – и в спешке выронила свои записи. Студента, который не поприветствовал преподавателя, а тем более Лорда, ждала немедленная кара: этот урок девушка хорошо усвоила после множества дополнительных нарядов и прочих взысканий.
Однако сейчас Леди Септима обращалась не к ней, а к старику- уборщику, старательно подметавшему плиточный пол центрального холла.
– Лорды щедро субсидируют содержание Мемориала. Наши мемориалисты вложили огромные средства в приобретение роботов. Согласитесь, что любой робот в сто раз рентабельнее вас.
Офелия, подбиравшая с пола рассыпанные карточки, удивленно подняла брови. Леди Септима размахивала каким-то бланком перед самым носом уборщика; они странно смотрелись рядом – маленькая мускулистая женщина и долговязый тощий старик.
– Мы высоко ценим вашу достойную и верную службу, папаша, но вам давно пора уступить место будущему. Подпишите эту бумагу!
Леди Септима, с ее сверкающими глазами и блестящим, как солнце, мундиром, выглядела живым воплощением верховной власти. Тем не менее уборщик молча покачал головой.
Офелия невольно почувствовала к нему симпатию. И вдруг часы Торна в кармане ее пиджака звонко щелкнули крышкой.
Этот непривычный звук заставил Леди Септиму развернуться на сто восемьдесят градусов.
– Курсант Евлалия, у вас что, нет работы?
Если бы руки Офелии не были заняты собиранием упавших карточек, они бы сейчас стиснули злополучные часы, чтобы не дать им повторить свой фокус. С некоторых пор часы все чаще и чаще щелкали крышкой в самое неподходящее время. Для бедного расстроенного механизма они вели себя чересчур активно.
– Есть, Milady.
– Что-то непохоже. Ято уж было порадовалась вашим скромным успехам в конце испытательного срока, но за последнее время вы безобразно разленились. Не советую почивать на лаврах, ваши крылышки могут вспорхнуть и улететь от вас в любую минуту.
Офелия храбро выдержала сверлящий взгляд Леди Септимы. Будь эта женщина такой проницательной, как полагалось визионерам, она бы давно учуяла, что творится в подразделении предвестников Елены.
Впрочем, возможно, она и знала обо всем.
– Я позабочусь о том, чтобы Лорд Генри увеличил нагрузку для вашей группы чтения, – решила Леди Септима. – Представляю, как ваши товарищи будут вам благодарны, курсант Евлалия.
И она удалилась, печатая шаг.
Всеобщая ненависть… только этого Офелии и не хватало. Тем не менее она не удержалась и подбодрила быстрой улыбкой уборщика, который почти незаметно повернул к ней косматую голову, продолжая усердно мести пол.
– Я начинаю думать, что тебе нравится, когда тебя наказывают, signorina.
Офелия сжалась всем телом. Медиана, только что вышедшая из туалета, бесцеремонно оперлась на ее спину, не давая девушке встать на ноги посреди разлетевшихся карт. Офелия не могла видеть улыбку своей мучительницы, зато угадывала ее по мягкому, вкрадчивому голосу. Но вдруг Медиана шепнула:
– Берегись! Бедоносец идет!
Офелия с ужасом подняла глаза. К ним направлялся Блэз, бросивший свою тележку с книгами прямо посреди холла. Медиана опасливо попятилась. Невезучесть рассыльного давно вошла в поговорку: где бы он ни проходил, на его пути неизбежно либо падал стеллаж, либо взрывалась лампа.
Блэз присел на корточки, чтобы помочь Офелии собрать записи; он так усердствовал, что стукнулся лбом об ее голову.
– Miss Евлалия, – приветствовал он ее, робко улыбаясь. – Я все время пытался… А вас никогда нигде… Anyway[21], я очень рад вас наконец видеть.
В самом деле, после совместного полета в трамаэро они встретились впервые. И не без причины: Офелия старательно избегала Блэза в Мемориале. Она делала вид, будто поглощена работой над каталогом, когда слышала его неуверенные шаги возле своего бокса; поворачивала назад, завидев его тележку, выезжавшую из-за поворота. Хотя понимала, что этому недотепе, от которого все бегали, как от зачумленного, очень хочется поговорить с ней, и всякий раз корила себя за такое вероломство.
– Весьма сожалею, – прошептала она, стараясь не смотреть на него. – Моя учеба занимает столько времени…
Она мысленно молила Блэза не продолжать и уйти подобру-поздорову. Как ему внушить, что он не должен ей доверяться?! Девушка видела уголком глаза, с каким злорадным любопытством уставилась на них Медиана, и это было невыносимо.
Блэз нагнулся пониже; его влажные ежиные глазки впились в лицо Офелии, стараясь поймать ее взгляд.
– Miss Евлалия, не могли бы вы уделить мне хоть минутку…
Но Офелия вырвала у него из рук свои записи так грубо, что, вырви она ему сердце из груди, он бы удивился не больше.
– Весьма сожалею, – твердо повторила она.
Ее категорический тон ясно свидетельствовал о нежелании говорить.
Блэз удивленно поднял косматые брови, и наконец в его глазах мелькнуло понимание. Понимание и боль.
– Нет, – сказал он, медленно вставая. – Это я сожалею.
И, втянув голову в плечи, удалился со своей тележкой, причем по пути переехал ногу какого-то посетителя, оказавшегося в неудачный момент в неудачном месте. Вот когда Офелия с горечью вспомнила о своих длинных пышных волосах: за короткими невозможно было спрятать лицо, горевшее от стыда.
– Ну и ну, как это я недосмотрела вашу интрижку среди твоих бесчисленных секретов?! – шепнула Медиана, склонившись к девушке. – Знал бы твой бедный муженек…
На этот раз Офелия не смогла сдержать приступ ярости. Ее когти оказались бессильными перед дюжиной нападавших, зато Медиану они без труда отшвырнули прочь. Но та, мгновенно извернувшись, вскочила на ноги и расхохоталась, словно после легкой дружеской перепалки.
– Ах, да, я совсем забыла, что наша анимистка к тому же и Драконша.
– Еще одно слово, – прошипела Офелия сквозь зубы, – и я сама покончу с твоим шантажом.
Насмешливая улыбка Медианы мгновенно перешла в гримасу искреннего огорчения. Так она вела себя всегда – то по-мужски дерзко, то по-женски вкрадчиво, словно меняла одну карнавальную маску на другую.
– Я думаю, нам с тобой пора поговорить по душам, noi due[22]. Пошли пробивать дырочки.
На жаргоне мемориалистов эти слова – «пробивать дырочки» – означали превращение рукописных карт в перфорированные, для базы данных Лорда Генри. Перфораторы издавали куда больше шума, чем пишущие машинки, поэтому они располагались в специальном звукоизолированном зале подвального этажа, чтобы не мешать читателям.
Идеальное место, где никто не мог их подслушать.
Читать бесплатно другие книги:
