Память Вавилона Дабо Кристель

Некто

Мелодично позвякивая ложечкой, Лазарус разбалтывал в фарфоровой чашке шестой кусок сахара, медленно растворявшийся в чае. Подобно прилежному ученику, он от усердия даже высунул кончик языка, отчего лицо его выглядело невероятно забавным.

Тем не менее Офелии при взгляде на него было не до смеха.

Устроившись на краешке дивана вместе с шарфом, ревниво свернувшимся клубочком у нее на коленях, девушка не прикоснулась ни к чашке с чаем, ни к печенью, которое принес робот-мажордом Уолтер. Она чувствовала на себе удрученный взгляд Амбруаза: с момента возвращения отца подросток больше не произнес ни слова. Офелия покосилась на Торна, желая понять, какой тактики придерживаться. Тот сидел в деревянной позе среди разбросанных по дивану подушек, сжимая набалдашник трости, и неотрывно смотрел на Лазаруса. Он вновь держал под контролем свои когти, однако они по-прежнему оставались начеку, на каждом кончике нерва, готовые выскочить при первой же оплошности хозяина. Офелию мучила мигрень, но, даже понимая, что причина ее кроется в семейном свойстве Драконов – причинять боль на расстоянии, – она не собиралась отсаживаться подальше от Торна. Когда Уолтер принес и поставил перед ним чашку с чаем, тот немедленно вылил его в горшок с фикусом.

– Полно, полно, я никогда не стану травить гостей в собственном доме! – насмешливо заметил Лазарус. – Я и муху не могу убить, чтобы потом не испытывать угрызений совести.

Снова наползла вязкая, точно смола, тишина. Амбруаз наблюдал за Офелией, Офелия – за Торном, а Торн – за Лазарусом.

– Well! – воскликнул наконец изобретатель так громко, что его чашка подпрыгнула и звякнула о блюдце. – Я намерен играть с открытыми картами. Да, я знаю этого – назовем его Некто – и действительно довольно давно на Него работаю. Впервые я встретил Его, будучи еще молодым курсантом-виртуозом. In fact, Он явился завербовать меня. Своего рода опыт… как бы я его описал? – Подбирая нужное слово, Лазарус мизинцем сдвинул свои розовые очочки на кончик носа. – Он меня буквально заворожил. Как будто я неожиданно оказался нос к носу с братом-близнецом. Этот Некто предстал передо мной с моим собственным лицом, с моим голосом, в моей собственной форме – той самой, которую сегодня носите вы, юная lаdy, – уточнил изобретатель, заговорщически подмигнув Офелии. – Он любезно предложил мне значительные средства, чтобы я мог осуществить свою мечту – посмотреть мир. И за это попросил об одной, всего одной незначительной услуге… Good Lords! Что ты делаешь?!

Последние слова относились к Уолтеру, который стал подливать хозяину чай, но перелил, и горячая жидкость выплеснулась на ослепительно белые брюки Лазаруса.

– О какой услуге? – спросила Офелия.

Забыв, что его ошпарили чаем, Лазарус доверительно наклонился над столиком и расплылся в широченной улыбке. Его глаза, стекла очочков, зубы и позолоченный кончик носа сверкали в полумраке комнаты. Состарившись, он по-прежнему не утратил юношеского жизнелюбия. Амбруаз в своем кресле на колесах выглядел более сосредоточенно и значительно старше Лазаруса. Эта парочка нисколько не напоминала отца и сына.

– Об extremely простой услуге, – доверительно произнес Лазарус. – Я должен был смотреть.

– Смотреть на что?

– На все, что сочту достойным интереса, юная lаdy! А так как я считаю достойным интереса абсолютно все, то каждую секунду своей жизни я высматриваю для Бо… ну, для того Некто… все подряд.

Увлекшись, Лазарус вовремя спохватился и опасливо оглядел комнату. Но роботы спокойно продолжали выметать пыль из углов гостиной и даже не сделали попытки встать в железный хоровод.

Тогда он торжественно извлек из кармана записную книжку и взмахнул ею, словно фокусник волшебной палочкой.

– Я писал путевые заметки! Столько заметок, что они вполне могут соперничать с количеством километров, которые я преодолел, занимаясь исследованиями.

«Иными словами, – подумала Офелия, поглаживая шарф, чтобы заставить его вести себя прилично, – этот человек – пешка Бога. Похоже, дела плохи». Она украдкой взглянула в большой застекленный проем окна. Свет ламп превратил его в зеркальную поверхность, отражавшую всех четверых, точнее, пятерых присутствующих, включая безликую фигуру Уолтера. Бог не имел отражения, так что пока можно было утешиться тем, что ни Амбруаз, ни Лазарус не являются самозванцами.

– Несколько лет назад Некто явился повидаться со мной, – продолжал Лазарус, шумно отхлебнув чаю. – Он доверил мне новую миссию и опять снабдил средствами для ее выполнения. Миссию extremely деликатную. Найти неуловимую Аркантерру! Или, на крайний случай, уроженца Аркантерры. Бедная мадам Хильдегард! – печально вздохнул он. – Единственная известная мне аркантерровка, да и с той я не успел встретиться. Похоже, она скончалась при загадочных обстоятельствах.

– Ее поглотила пустота…

Офелия направила очки на Торна, произнесшего эти слова. Его острый как бритва профиль не выражал ничего, однако повисшая пауза звучала словно обвинение. Это из-за вас ее поглотила пустота, потому что вы ее преследовали, потому что Бог хотел получить ее семейный дар, но она предпочла пожертвовать собой, нежели допустить, чтобы Он стал приносить еще больший вред.

Пальцами, обтянутыми белыми перчатками, Лазарус массировал свой гладкий подбородок.

– Для такого блестящего архитектора подобный уход со сцены весьма прискорбен. Я так и не понял, отчего это все произошло. Если бы мне хоть довелось ее увидеть, поговорить с ней, я бы, разумеется, сумел убедить ее в целесообразности нашего предприятия. Видите ли, – восторженно произнес Лазарус, молитвенно складывая руки, – Некто гораздо больше, чем просто Отец-создатель Духов Семей и нового человечества. Он не ищет ни славы, ни признательности. Он хочет только одного: стать воплощением каждого из вас. Даже я, всего лишь бесправный, растрогался до глубины души красотой Его творения, величием Его замысла! К сожалению, мне не суждено принадлежать к Его прекрасной и большой семье. Но я употреблю всю свою энергию, чтобы сделать этот мир – Его мир – еще более perfect![45] И тем хуже, если Светлейшие Лорды не считают меня достойным влиться в их ряды. С того момента, когда им понравились мои роботы и они начали помогать мне в борьбе против эксплуатации человека человеком, я чувствую себя полноценным гражданином!

Речь Лазаруса напоминала журчание ручья. Офелия поражалась его прямодушию и – одновременно – легковерию. Ей хватило единственной встречи с Богом, чтобы навсегда отбить у нее охоту Ему прислуживать. Девушка украдкой наблюдала за Амбруазом, пытаясь понять, успел ли он проникнуться теми же взглядами, что и Лазарус. Но подросток бесстрастно созерцал янтарную поверхность чая у себя в чашке. Присутствие отца словно превращало его в пустое место.

– Нами управляют Светлейшие Лорды, – произнес Лазарус, выразительно глядя на раззолоченную форму Торна. – Но как вам удалось стать одним из них? Good Lords! В последний раз я слышал о вас как о попавшем в немилость интенданте на Полюсе. А сегодня вы уже Лорд на Вавилоне!

Торн пожал плечами.

– Я выполняю поручение Генеалогистов. Задайте им этот вопрос.

Офелия восхищалась тем, как умело Торн скрывал свою нервозность. После сообщения Лазаруса вряд ли стоило признаваться, что он заключил союз с Генеалогистами исключительно с целью противостоять Богу.

– Клянусь честью, я от этого воздержусь! – расхохотался Лазарус, протирая стекла очков. – У нас разные уровни посвященности: они знают одно, я – другое. Генеалогисты не имеют права сообщать мне то, что известно им, равно как и я не имею права разглашать то, что известно мне. Не обижайтесь, мистер Торн, Лорд Генри или как вас там еще, если я скажу, что меня больше интересует участь вашей спутницы.

Офелия вцепилась пальцами в шарф, конец которого метался по воздуху, словно распушенный кошачий хвост. Театральным жестом Лазарус поправил очочки и впился розовым взглядом в Офелию. Одно его слово – и все роботы в доме, а может быть, и во всем городе превратятся в тюремщиков с кинжалами. Или во что-нибудь похуже. Мигрень усиливалась. Офелия поняла: если ситуация потребует, когти Торна готовы перейти в наступление.

– А почему вас волнует моя судьба? – спросила она.

Лазарус так резко навалился на чайный столик, что стукнулся коленями об его медный край.

– Как по-вашему, юная lаdy, зачем Некто поручил мне поскорее найти уроженцев Аркантерры? Почему Ему срочно понадобилась их власть над пространством? Не хочу вас ни в чем упрекать, но все случилось именно из-за вас. Вы нарушили хрупкое равновесие нашего мира своей давней неудачной попыткой пройти сквозь зеркало, – произнес он, снисходительно улыбаясь. – А Он сделает все, что в Его власти, чтобы восста…

– Не выдавайте ее!

И хотя Амбруаз произнес это шепотом, все, включая механического Уолтера, повернулись в его сторону. Амбруаз же опустил голову так низко, что его тюрбан повис над коленями, угрожая свалиться на них. Осмелившись прервать речь отца, он и сам испытал глубочайшее потрясение.

– Не выдавайте ее, – снова с усилием произнес юноша. – Она… она помогла мне. И я дал себе слово, что помогу ей, когда она вернется.

Офелии показалось, что камень, застрявший у нее в груди, провалился на дно желудка. Она помогла ему? Неужели Амбруаз намекал на тот день, когда она высвободила его колесо из булыжной мостовой?

– Мой шарф! Вы специально его искали?

Амбруаз кивнул, не отрывая взгляда от чашки.

– Мне показалось, miss, что он вам очень дорог. Пока вы проходили испытания в «Дружной Семье», я расспросил многих контролеров трамаэро. В конце концов я узнал, что ваш шарф отнесли в бюро находок. И подумал, что он наверняка сам не свой от горя, потому что потерял вас. Его характер… well… не склонный к сотрудничеству… заставил служителя поместить его под замок. Пришлось заплатить штраф, чтобы мне его выдали. Поверьте, я хотел отдать его вам, впрочем, как и вашу сумку.

Наконец-то Амбруаз поднял глаза на Офелию, а потом медленно перевел взгляд на отца.

– Но непредвиденные обстоятельства… Я предпочел спрятать ваши вещи – в ожидании нашей следующей встречи.

– Оо! – недоуменно воскликнул Лазарус, по привычке расплываясь в улыбке. – Неужто эти непредвиденные обстоятельства – я, твой отец, Амбруаз? Мое возвращение домой?.. Я прекрасно видел, что в последние месяцы ты на себя не похож. Но я не мог предположить… Почему бы попросту не объяснить мне? Подожди, – с изумлением продолжил он, глядя то на Амбруаза, то на Офелию, – так кто, по-твоему, эта юная lady?

Офелия вскинула брови, а Торн нахмурился еще больше. Несколько минут в комнате царила тишина, нарушаемая только хором лягушек, который вместе с дурманящим ароматом кувшинок принес с улицы ночной ветерок.

– Та, кто вызывает крушение ковчегов, – жалобно выдохнул Амбруаз. – Тот Другой, о котором вы так часто говорили мне, отец.

Картинным жестом Лазарус оперся обеими руками на чайный столик, опрокинув сладости, кувшинчик со сливками и сахарницу. Резко подавшись вперед, он с нескрываемым любопытством уставился на Офелию поверх очков, словно хотел увидеть ее не только в розовом свете.

– Однако, – произнес он, – все это весьма и весьма интересно!

– Я не Другой! – запротестовала Офелия.

– Она не Другой, – глухо произнес Торн.

– Вы не Другой?! – удивленно воскликнул Амбруаз.

– Она не Другой, indeed, – уверенным тоном произнес Лазарус. – Она всего лишь та, кто его освободила. Но он оставил на ней свой неизгладимый отпечаток. И я глубоко сожалею, что сам! Этого! Не заметил! – проговорил он, подчеркивая каждый слог игривым шлепком по медной столешнице. – Значит, вы тоже аномальны.

И он обвел взглядом Офелию с головы до ног, словно перед ним находился бесценный археологический экспонат. Девушка не поняла, как ей это воспринимать – как комплимент или оскорбление? Побуждая Лазаруса держаться подальше от Офелии, Торн уперся железным концом трости ему в грудь. Порывистые движения изобретателя подвергали суровому испытанию его когти. Лазарус покорно откинулся назад и уселся поудобнее на своем пуфе, продолжая пожирать глазами Офелию.

– Я сам такой же! – гордо объявил он. – Вы когда-нибудь слышали о situs transversus[46], юная lаdy? Этим термином медики называют такую аномалию, как моя. Она не столь бросается в глаза, как анатомия моего сына, – произнес он, похлопав по вывернутой руке Амбруаза, – но если бы вы могли видеть мои внутренние органы, то констатировали бы, что все они расположены зеркально по отношению к обычным. Мое сердце находится справа, печень слева, и так далее. Правда, я таким родился. А ваше нарушение симметрии произошло после того, как вы освободили Другого из зеркала, isn’t it?[47]

Офелия благоразумно согласилась. Торн достал из кармашка часы, и они тотчас, нервно дернувшись, откинули крышку, чтобы напомнить им о времени. «Все это очень мило, – подумала Офелия, – но я по-прежнему не знаю, где моя сумка. А ведь после завершения церемонии в Мемориале Генеалогисты надеются получить книгу, которая сделает их равными Богу».

– Мы очень похожи! – с жаром воскликнул Лазарус. – Вы, я и мой сын – мы наделены особыми свойствами, которые делают нас троих extremely чуткими к… к некоторым вещам. Я не удивлен, что вы стали превосходной чтицей. Амбруаз обладает необыкновенной восприимчивостью, а я без ложной скромности могу утверждать, что моя проницательность позволяет мне считать себя настоящим визионером. Знаете ли вы, что в стародавние времена левшей преследовали? – ни с того ни с сего спросил он. – Их называли словом sinister, первоначально означавшим «левосторонние»; впоследствии слово это стало означать «несчастливый», а затем слилось со словом «ужасный». А все оттого, что они – как и мы с вами! – по-другому воспринимали окружающий мир. К счастью, сегодня левшей уже не преследуют. Вы наверняка удивитесь, юная lаdy, узнав, что здесь, на Вавилоне, есть специальный институт, который занимается именно такими случаями, как наш.

– И называется он Наблюдательным центром девиаций! – воскликнула в мгновенном озарении Офелия.

– О, вы в курсе?

– Однажды я побывала в нем. У них даже есть моя медицинская карта. Точнее, карта курсанта Евлалии. Они считают меня интересной.

– Of course! Вы действительно интересны!

Лазарус говорил с таким жаром, что его длинные серебристые волосы, которые он успел собрать в хвост, снова рассыпались по плечам. Он смотрел на Офелию так, словно боролся с неудержимым желанием пригласить ее на тур вальса.

– Мы, кажется, отклонились от темы? – спросил Торн, когда крышка его часов, еще раз властно напомнив о времени, с шумом захлопнулась.

– Напротив, мы, in fact, подошли к самой сути нашей проблемы, – ответил Лазарус. – Прежде всего, я уверен, что вы хотите знать, донесу ли я на вас двоих Богу. Моя честность в отношениях с Ним обязывает меня немедленно отправить Ему телеграмму, но я начинаю думать, что в этом, возможно, нет необходимости.

– Отец… осторожно… – робко подал голос Амбруаз.

Лазарус увлекся, не заметив, что при упоминании Бога все роботы в комнате побросали метелки и направились к ним.

– Good Lords! – возопил Лазарус. – Эй, boys, вернитесь к работе! Это не лучшее мое изобретение, – произнес он с преувеличенно печальным вздохом, глядя, как роботы возвращаются на прежние места. – Но это единственный способ сделать так, чтобы некоторые тайны не выходили за пределы моего дома. Как я вам уже говорил, – продолжал он, растягивая улыбку едва ли не до ушей, – я не обязан выдавать вас Ему. Его первостепенная задача, а соответственно, и моя, – найти Другого. А вы, юная lаdy, связаны с Другим, и рано или поздно ваши пути пересекутся. Если, разумеется, вас никто не будет держать на привязи.

Гнев затемнил очки Офелии, и, чтобы скрыть его, она перевела взгляд на шерстяные кольца шарфа. Лазарус говорил об ее общей с Другим судьбе так, словно речь шла о непреложных фактах. Но сама Офелия плохо помнила ту ночь, когда освободила Другого из зеркала. Иногда ей даже казалось, что она все это видела во сне. А Лазарус, старый безумец, заставлял их терять драгоценное время, разглагольствуя о том, чего, возможно, никогда не случалось и не случится.

Старый безумец, командующий армией роботов.

Когда Офелия снова взглянула на Лазаруса, ее очки обрели полную прозрачность.

– Хорошо! – сказала она, решив не обращать внимания на то, как напрягся сидевший рядом с ней Торн. – Мы поможем вам найти Другого, но при условии, что вы предоставите нам полную свободу действий. Теперь же, будьте любезны, верните мне сумку и одолжите нам свой… летательный аппарат.

Лазарус разразился таким буйным хохотом, что с его головы слетел цилиндр.

– Wonderful! Вы можете рассчитывать на мою всемерную помощь. Амбруаз, не принесешь ли ты то, что требует эта юная lady? Уолтер! Идем готовить лазарустат для наших новых компаньонов!

Офелия поневоле признала, что ждала более упорного сопротивления. Если Лазарус поверил ей на слово и не потребовал никаких гарантий, значит, он действительно такой наивный, каким кажется.

Едва они остались одни, Торн прислонился к спинке дивана, словно его длинный позвоночник больше ни секунды не мог удерживаться в вертикальном положении. Он поочередно разомкнул пальцы, сжимашие трость, и Офелия заметила, что набалдашник отпечатался у него на ладони. Пытаясь разогнуть больную ногу, Торн переменился в лице.

– Вам нехорошо? – встревожилась Офелия.

– Я избавил вас от Генеалогистов не для того, чтобы вы вошли в сговор с Лазарусом.

– Он не похож на злодея. Он даже толком не знает, что мы на самом деле ищем у него в доме.

Однако после своих слов Офелия не почувствовала облегчения, на которое рассчитывала. В какой-то миг она почти поверила, что именно Лазарус испугал профессора Вольфа, miss Сайленс, Медиану и Бесстрашного. Но если он не имеет отношения к этим несчастьям, значит, источник угрозы по-прежнему неизвестен.

– Генеалогисты очень корыстолюбивы, их легко подкупить, – произнес Торн. – А Лазарус – идеалист, ставящий общественные интересы выше личных. Им не так-то просто манипулировать, как вам кажется.

– И все же он предоставил нам свой лазарустат. Не стоит меня недооценивать.

– Я всегда высоко ценил вас.

Офелия просто хотела пошутить, поэтому торжественная серьезность Торна, смотревшего на нее в упор, застала ее врасплох. Девушка залпом проглотила чай, на который до сих пор не обращала внимания. Остывшая жидкость помогла ей протолкнуть застрявший в горле ком. Неужели это заявление сделано всерьез? Сейчас, сидя на диване среди подушек, когда колено Торна касалось ее колена, она робела гораздо сильнее, чем в окружении роботов с их острыми стальными лезвиями.

Оторвав взгляд от чашки, она увидела, что Торн с нарочитым интересом разглядывает узоры на ковре. После того как они покинули Мемориал, между ними ощущалась некая недосказанность, природу которой она никак не могла определить.

– Вы недавно предупредили меня, что нам с вами надо поговорить.

– Да, – сухо подтвердил Торн. – Действительно, это необходимо.

– Хотелось бы узнать, о чем…

Но тут в гостиную со скрипом вкатилось кресло Амбруаза.

– Вот ваша сумка, miss. Мне очень жаль, что я избегал встреч с вами, – тихо проговорил юноша. – Я был убежден, что вы и есть Другой, и не знал, как себя вести, чтобы никому не навредить. Я… я надеюсь, мы останемся друзьями?

После всего, что было сказано в этом доме, Офелия была слишком взбудоражена, чтобы дать честный ответ. Да и время поджимало. Амбруаз заметил устремленный на него язвительный взгляд Торна и отъехал на другой конец гостиной.

Глубоко вздохнув, Офелия принялась распутывать завязки сумки. В ней лежали ее серое платьице, зимние ботинки, бутылка с газированной водой, заплесневелое печенье и почтовая открытка, подаренная крестным перед ее стремительным бегством с Анимы. И, наконец, она вынула детскую книжку в пурпурном переплете, на котором большими золотыми буквами было написано:

ХРОНИКА НОВОГО СВЕТА

ЭРА ЧУДЕС

НАПИСАНО И НАПЕЧАТАНО В ГОРОДЕ-ГОСУДАРСТВЕ ВАВИЛОН

Е. Д.

Открывая книгу, которую разыскивали столько людей и которая стала причиной стольких бед, Офелия не сумела подавить дрожь, передавшуюся пальцам даже сквозь перчатки. На форзаце она увидела печать Мемориала. Хотя девушка и не являлась – подобно тетушке Розелине – экспертом по бумаге, превосходная сохранность книги поразила ее. Не верилось, что она была напечатана еще до Раскола. Неужели эта книга обладала теми же чудесными свойствами, что и зеркало, подвешенное внутри глобуса Секретариума?

Пробежав глазами первые строчки, Офелия почему-то не удивилась, что знает их наизусть:

Однажды, через какое-то время,

возникнет мир,

в котором наконец-то воцарится мир.

И тогда

появятся новые мужчины

и появятся новые женщины.

И наступит эра чудес.

Офелия переворачивала страницу за страницей, и в ней крепла уверенность, что в прошлом она уже не раз перелистывала их. Девушке не нужно было читать книгу, чтобы восстановить в памяти ее содержание. Она помнила, что текст разделен на двадцать коротеньких сказок, и в каждой из них говорится о рождении новой Семьи: властителей предметов, властителей животных, властителей магнетизма, властителей растений, властителей превращений, властителей обольщения, властителей пророчеств, властителей чувств, властителей термализма, властителей теллуризма, властителей ветров, властителей массы, властителей метаморфозы, властителей температуры, властителей ониризма, властителей фантомов, властителей эмпатии, властителей духов, властителей молний и властителей пространства.

Двадцать Семей, двадцать свойств.

Те самые сказки, которые профессор Вольф и Октавио называли ужасно скучными.

Но в этих сказках не было никаких сведений, позволявших сравняться с Богом.

Страшное, пугающее сомнение охватило Офелию. Стараясь скрыть панику, она передала книгу Торну.

– Ничего не понимаю. Может быть, информация, которую мы ищем, зашифрована?

Торн не ответил: он быстро листал страницы, мгновенно запоминая каждую из них. Просмотрев их все, он помедлил и неторопливо повернулся к Офелии. Похоже, она неожиданно стала для него источником загадок.

– Я думал, вы внимательно прочли книгу до самого конца, – произнес он тоном, который она слышала от него впервые.

Офелия поправила очки, взглянула на последнюю страницу и вдруг увидела коротенькую, сделанную от руки приписку, которую раньше не заметила из-за выцветших чернил:

Дорогие мои дети, давайте дождемся лучших дней.

Евлалия Дуаль

Офелия читала и перечитывала эти слова, пока наконец они не отпечатались в каждой клеточке ее существа.

Евлалия Дуаль.

Дуаль означало – Другая[48].

Как ни странно, девушка не испытывала ни малейшего удивления. Она это знала. Всегда знала – и теперь спрашивала себя, как она могла забыть про столь важную и необходимую страницу. В тот день, когда Арчибальд попросил ее выбрать имя для фальшивых документов, ей на ум пришло именно это имя – Евлалия. Женщина, чьи воспоминания она разделяла, женщина из прошлого, которую она разглядела в подвешенном зеркале. Она снова видела себя на ее месте, когда та быстро печатала на машинке, придумывая бесчисленные истории для детей.

Евлалия была Другой, была Богом. Или, скорее, Бог некогда был Евлалией – до Раскола. Маленькая писательница с коротенькой фамилией. Все это не объясняло, почему Офелия разделяла воспоминания Евлалии и каким образом Евлалия Дуаль сумела создать Духов Семей, разбить мир на куски и в течение веков превратиться в Тысячеликого, почти всемогущего. Зато становилось понятно, почему простая книжка могла позволить каждому сравняться с Богом.

– Потому что Бог равен каждому, – прошептала Офелия, поглаживая рукописные строчки.

Все еще находясь во власти эмоций, порожденных памятью, девушка закрыла «Эру чудес». И внезапно ощутила краем глаза чей-то пристальный взгляд, устремленный на нее и на Торна. Наконец она узнала этот взгляд. Он принадлежал тому, кто напал на профессора Вольфа, miss Сайленс, Медиану и Бесстрашного. Тому, кто сейчас находился здесь, в гостиной.

На пороге возник Лазарус и объявил с широкой улыбкой:

– Мадам, месье, лазарустат подан!

Страх

Пока Лазарус, пританцовывая, вел их между водоемами с кувшинками, Офелия хранила молчание. Она прижимала книгу Евлалии Дуаль к животу, пытаясь заглушить его урчание. Несмотря на теплый ночной воздух, ей казалось, что кровь у нее в жилах превратилась в лед. Шарф, почувствовав страх девушки, плотно обмотался вокруг ее шеи, хотя она старалась не подавать вида, что напугана.

Торн, погруженный в собственные мысли, шел, опираясь на трость, стучавшую уже совершенно по-иному. Офелии хотелось крикнуть ему, что убийца здесь, рядом с ними, но таким образом она лишь ускорила бы их гибель. Нет. Она обязана держать в узде свои нервы. Смотреть прямо перед собой. Не вызывать подозрений. У нее в голове постепенно складывался план – безрассудный, приблизительный, но все же план.

– С вами все в порядке, miss? – вежливо спросил Амбруаз.

Управляя своим креслом, он старался постоянно находиться справа от Офелии. Его кроткий взгляд, обращенный к девушке, словно вымаливал у нее прощение. Она ограничилась кивком.

Лазарус вприпрыжку поднимался по лестнице на террасу; полы его плаща хлопали на ветру, словно крылья. Торн тяжелым шагом следовал за путешественником, ступенька за ступенькой, не в силах полностью согнуть колено в стальном обхвате. За ним шла Офелия. На террасу вела только лестница, но не пандус, и Амбруаз не смог дальше сопровождать их. Когда Офелия, стоя на верхней ступеньке, в последний раз обернулась к нему, деревянное кресло и смуглое лицо юноши уже были неразличимы во мраке; только белые одежды выдавали его присутствие, словно в воздухе парил призрак.

Офелия истово надеялась, что ее план сработает.

На мраморной террасе их ждал лазарустат. В свете уличных фонарей летательный аппарат, с пропеллером и узким металлическим корпусом, напоминал гигантскую стрекозу. Уолтер устанавливал трап. Мощный поток воздуха от лопастей пропеллера хлестнул Офелию по щекам и разметал ее кудри. Собрав все свое мужество, она набрала в грудь побольше воздуха и протянула «Эру чудес» Торну, направлявшемуся к трапу.

– Вы полетите один, а я подожду здесь, – произнесла она громко, стараясь перекричать гул пропеллера. – Истина, которую мы открыли, возможно, вовсе не та, которую хотят найти Генеалогисты.

– Это неважно. Я выполнил условия контракта.

Забирая у Офелии книгу, Торн устремил на девушку острый взгляд и властно задержал ее руку в своей. Ветер трепал его волосы, отчего он выглядел менее уверенным в себе, чем прежде.

– Почему вы не хотите лететь со мной в Мемориал? – спросил он.

С первой минуты прибытия на Вавилон Офелия постоянно громоздила одну ложь на другую – чаще всего по необходимости, а иногда потому, что так было проще. В мире существовал всего один человек, с которым она всегда хотела быть кристально честной, и в эту минуту перед ней стоял именно он.

Но девушка беззастенчиво солгала ему прямо в глаза:

– Я хочу поговорить с Амбруазом. Нам нужно кое-что прояснить. Да и зачем мне лететь? Вы ведь вряд ли собираетесь представить меня Генеалогистам?

Торн еще сильнее сжал ее руку. Неужели он подозревает, что она что-то скрыла от него?

– Тогда будьте в доме Лазаруса до моего возвращения. Смерть настигала людей только потому, что они слишком близко подобрались к этой тайне, а мы стали ее обладателями.

Офелии стоило огромного труда смолчать под его стальным взглядом. Ей хотелось умолять Торна остаться с ней, здесь, на террасе. Но если сейчас она себя выдаст, им обоим грозит ужасная смерть. Девушка знала: есть только одно решение, способное остановить убийцу, поэтому она должна поговорить с ним наедине.

И Офелия нашла в себе силы улыбнуться Торну.

– Я никуда отсюда не двинусь.

Скрепя сердце Торн отпустил ее руку, оставив себе книгу. Когда он поднимался по трапу, девушке пришлось сделать над собой неимоверное усилие, чтобы не побежать за ним.

Лазарус бросился к руке Офелии, повисшей в воздухе, и со смехом пожал ее.

– Я страшно рад, что вы остаетесь, юная lаdy! Мне пока не удастся вернуться к нашему разговору, ибо и сегодняшней ночью, и в ближайшие недели я очень занят. Но вы чувствуйте себя здесь как дома! Желаю вам удачи в поисках Другого, – шепнул он девушке на ухо. – Только не доверяйте своим глазам, когда будете искать Его: никто не знает, на кого Он похож и в каком виде предстанет перед вами. И вот, если позволите, последний совет: прислушивайтесь к эху. Эхо – ключ ко всему!

И Лазарус помчался по террасе к своему аппарату. Его белый цилиндр, попав в струю воздуха, гонимого лопастями, взлетел к звездам.

Офелия не слышала наставлений путешественника.

– Дай им улететь вместе с книгой, – шептала она ветру, пока Лазарус поднимался по трапу. – Ведь ему нужна только я, верно?

Она по-прежнему ощущала его присутствие. Не будь у нее памяти Евлалии, Офелия, возможно, никогда бы не заметила его. Лопасти завертелись еще быстрее, лазарустат поднялся в воздух и вскоре растаял в ночной мгле. Теперь Торну ничего не грозило.

В наступившей тишине снова задул, застонал ветер. Офелия с трудом двигалась вперед, затем решительно обернулась. Фонари на террасе, вокруг которых роились комары, вдвое увеличивали тень человека, следовавшего за ней по пятам. В первый раз с начала вечера девушка отчетливо видела его – несмотря на густую гриву волос, кустистые брови и бороду. Но даже сейчас она не могла поверить, что старый, с виду совершенно безобидный уборщик мог наводить страх на стольких людей.

– Ведь это ты отодвинул засов на двери в тот вечер, когда меня заперли в комнате с мусоросжигателем, – невозмутимо произнесла Офелия, хотя внутри у нее все кипело.

Уборщик не ответил. Косматая грива, борода и усы так надежно скрывали лицо старика, что невозможно было определить его выражение.

– Ты был всюду и всегда, – упрямо продолжала Офелия. – Был, когда мне угрожал Бесстрашный. Когда меня шантажировала Медиана. Ты защитил меня. И не только меня, но и мои сочинения, – произнесла она, сделав ударение на слове «мои». – Ты наказал профессора Вольфа за то, что тот стащил одну из моих книг, а miss Сайленс – за то, что она уничтожила их почти все.

При этих словах тощая фигура старика, который без своей метлы, казалось, с трудом сохранял равновесие, медленно распрямилась. У Офелии взмокла спина от пота. Согласно ее плану, она намеревалась предстать перед ним как воплощение Евлалии Дуаль. Он путал ее с Евлалией. Она это знала, ибо при виде ее и Фарук, и Поллукс, а возможно, даже Елена и Артемида начинали кого-то безуспешно вспоминать.

«Другой, – сказала Медиана. – Есть кто-то другой».

– Ты ведь еще и Дух Семьи, – смело заявила Офелия. – Дух Семьи из мрака, неведомый миру. Потому что у тебя совсем другая роль. Ты защищаешь мою школу. Защищаешь мои книги.

Старик не шевелился, застыв, словно каменная статуя. Но Офелия не обольщалась. Хищные звери часто замирают, прежде чем броситься на добычу.

– Я дала тебе обоюдоострое оружие, – продолжала она ровным тоном. – Способность внушать и безграничный страх, и полнейшее равнодушие. Это тяжкое бремя я заставляла тебя нести на протяжении веков. Обреченный на небытие, для всех других людей ты существуешь только как чувство страха.

Офелия изрекала истины, уже известные старому уборщику, и чувствовала, как в нем рождаются колебания. Девушке нужно было убедить его – убедить саму себя, – что в этот момент она является Евлалией и только Евлалией.

Когда уборщик медленно двинулся вперед, накрывая ее своей тенью, Офелия собрала волю в кулак и не отступила. Внезапно она почувствовала, что ей тесно в собственном теле. Девушка хотела размотать шарф, который, встревожившись, чуть не задушил ее, но ей удалось лишь слабо пошевелить пальцами. Если она немедленно не успокоится, этот Дух Семьи уморит ее страхом, даже не прибегнув к своей власти.

– Мне очень жаль, – тихо обратилась к нему Офелия. – Ты так долго жил один… Ты больше не обязан ничего делать для меня. Школы, которую мы знали, больше нет. Твои братья и сестры уже выросли. Мои книги не стоят того, чтобы из-за них убивать друг друга. Все, что когда-то считалось важным, теперь не имеет никакого значения. Ты должен начать делать что-то новое, понимаешь?

Ей показалось, что сквозь пряди волос, ниспадавших на лицо старого уборщика, она разглядела мелькнувшую в его глазах искру. Но, возможно, это была всего лишь игра света и воображения. Медленно сделав два широченных шага, уборщик преодолел разделявшее их расстояние и, словно огромное пресмыкающееся, позвонок за позвонком, стал клониться вперед до тех пор, пока его спина не образовала горб, совершенно невозможный с точки зрения человеческой анатомии. Нелепое, заросшее волосами лицо находилось теперь так близко от лица Офелии, что она должна была бы почувствовать дыхание старика. Но она не ощутила ни единого дуновения: уборщик не дышал. Так что скрывалось за его бородой? Что пряталось под кустистыми бровями?

Одно неловкое движение могло стать поводом к нападению.

Изогнувшись так, что у любого человека на его месте давно бы переломались все кости, старый уборщик вплотную придвинулся к Офелии и замер. Потом поднял свою длинную тощую руку и костлявой, как у скелета, дланью откинул волосы с лица.

Блеск, замеченный Офелией, происходил не от взгляда, а от алюминиевой пластинки, сверкавшей посреди его лба. На ней виднелась надпись, выгравированная крошечными, едва различимыми в свете фонарей буквами. Приглядевшись, девушка узнала их, хотя и не могла прочесть – память Евлалии не стремилась удерживать детали. Но одно ей стало ясно: это те же знаки, при помощи которых в Книгах Духов Семей зашифрованы свойства и причины их существования.

Надпись, разумеется, была не так сложна, как Книга, что и объясняло незатейливое поведение старого уборщика; тем не менее она наделяла его живительной силой. И, пока Офелия размышляла, почему он решил продемонстрировать ее, старик постучал по пластине.