Память Вавилона Дабо Кристель

Отщепенцы

Входные ворота огромного базара напоминали фронтон храма из стекла и стали. Стоя в тени статуи сфинкса, Офелия разглядывала толпу – пеструю, бурлящую мозаику из людей, животных и роботов, – от которой исходило множество разнообразных запахов, делавших горячий воздух еще более удушливым.

Вопреки всякой логике, девушка невольно искала глазами Торна. На протяжении долгих месяцев она постоянно строила самые невероятные гипотезы, охлаждая свою пылкую фантазию лишь словами «допустим» или «возможно». И теперь при одной мысли, что она напала на его след – если, конечно, Медиана не солгала, – ее сердце начинало бешено колотиться, едва не выскакивая из груди. Это сумасшедшее, беспорядочное биение, подстегнутое нетерпеливой надеждой, звучало набатом в потаенных глубинах ее существа.

И все же, как ни трудно было признать, Медиана угадала верно: Офелия боялась. Да, конечно, она непрерывно мечтала о встрече с Торном, но никак не могла себе представить, что будет потом.

Внезапно она увидела его. Нет, не Торна, конечно, а другого мужчину, которого сейчас ждала.

Блэз переминался с ноги на ногу в гуще толпы, почти неузнаваемый в своей городской одежде. Огромные туфли без задников, пышные шаровары и широченные рукава явно стесняли его, делая еще более неуклюжим, чем обычно. Он старательно зажимал нос, вероятно, оберегая свое тонкое обоняние от ядреных смешанных запахов базара. Яркое солнце слепило его, он близоруко щурился, и только увидев Офелию в тени сфинкса, облегченно вздохнул.

– Бисс Евлалия! – воскликнул он гнусаво. – Приздаюсь, я де поверил своиб глазаб, когда получил от вас письбо. Какая приятдая деожидаддость! Я… id fact[25], я-то дубал, вы да бедя сердитесь.

– Прежде чем мы пойдем дальше, я обязана вас предупредить, – торопливо сказала Офелия. – В прошлый раз вы хотели со мной поговорить, но, пожалуйста, очень прошу вас не доверять мне ничего, что касается вашей личной жизни. Моя перестала мне принадлежать, и я не могу ручаться, что сумею сохранить в тайне вашу. И вы должны знать еще одно, – продолжала она, показав ему билеты в кафе-театр. – Если вы пойдете туда со мной, я, возможно, подвергну вас опасности.

Ее заявление так поразило Блэза, что он даже отнял руку от носа. Нерешительно помолчав, он поправил съехавший набок тюрбан и наконец ответил с робкой улыбкой:

– Well, мы, кажется, поменялись ролями. Обычно именно я подвергаю опасности других. Так куда мы идем?

Офелия ощутила такую горячую благодарность, что начала подыскивать слова для ее выражения. Но не нашла. Всякий раз, когда ее что-нибудь трогало, они предательски улетучивались неведомо куда.

– На самом деле я думала, что вы мне подскажете. Я уже пыталась расспросить нескольких постовых-гидов, но ни один из них не знает адреса этого кафе-театра. А мне известно только, что оно должно находиться где-то здесь, в районе базара.

Офелия вручила билеты Блэзу, но тот, едва взглянув на них, нахмурился.

– А вы уверены, что вам дали правильный адрес?

– Почему вы спрашиваете?

– Видите ли, раньше тут располагались античные термы[26], а они уже тысячу лет как закрыты. Теперь там одни развалины да лотки, с которых торгуют фруктами. Но если… well… если вы пойдете за мной, я с удовольствием вас туда проведу.

Лицо Блэза окрасилось румянцем, совсем ему не свойственным, но Офелия ничего не заметила. Ее слишком взволновала новая проблема: что, если билеты в кафе-театр – просто злая шутка Медианы?

Войти в гущу рыночного сборища с его пестрыми тканями и жгучими специями было все равно что оказаться в средоточии праздничного фейерверка. Офелия и Блэз с трудом пробивались сквозь толпу. Блэз лепетал извинения всякий раз, как на его пути разбивался глиняный кувшин, обрушивался тент, падал велосипед или вставал на дыбы бык-зебу, – похоже, он считал себя истинным виновником каждого прискорбного происшествия.

– Так что вы хотели сказать мне вчера? – спросила его Офелия. – Надеюсь, это не слишком личное?

– What? Ах да, по поводу смерти miss Сайленс, – прошептал Блэз ей на ухо. – Я последовал вашему совету и провел свое частное расследование. Хотел убедиться, была ли тут доля моей вины… да или нет.

– И вы что-то обнаружили?

Блэз нервно закивал, и его тюрбан опять съехал набок.

– Согласно заключению медэксперта, причиной ее гибели стало вовсе не падение с лестницы. Miss Сайленс умерла еще до того, как упала… от сердечного приступа.

Офелия почувствовала, как бурно заколотилось ее собственное сердце. Она вспомнила жуткую сцену на фабрике песочных часов, когда барон Мельхиор поцеловал ей руку и тут же коварно внедрил в ее сознание иллюзию нестерпимой сердечной боли, разрывавшей грудь.

Но нет, это невозможно, ведь он давно мертв. И то, что убило исчезнувших гостей замка Лунный Свет, не имело никакого отношения к тому, что убило miss Сайленс.

– Я навлекаю на людей много всяких неприятностей, – продолжал Блэз, не замечая смятения девушки. – Но только не болезни, такого никогда не было. И, знаете, я начинаю думать, что и впрямь не имею к этому отношения. Тем более что обнаружил нечто другое.

– Что другое? – удивилась Офелия.

– Miss Сайленс была старшим цензором, – напомнил ей Блэз. – Именно старший цензор решает, какие из книг Мемориала соответствуют духу города, а какие – нет. И если книга кажется цензору сомнительной, он может отправить ее в запасник или… well… попросту уничтожить.

Офелия горько усмехнулась, вспомнив свой музей на Аниме.

– Ну и каким же цензором была miss Сайленс?

– Радикальным, – шепнул Блэз одними губами, словно его начальница, с ее беспощадным сверхтонким слухом, могла услышать его из могилы. – Она безжалостно уничтожала все печатные издания, которые считала вредными. При малейшем намеке на крамолу книга отправлялась directly[27] в мусоросжигатель. Вы не представляете, сколько уникальных изданий мы потеряли в результате этих чисток! Лорды много раз предупреждали miss Сайленс, и это вполне понятно: они субсидируют Мемориал, чтобы умножать его собрания, а не бросать их в огонь. Но она и слушать ничего не желала, а снова и снова превышала свои полномочия! По крайней мере, так было до реорганизации каталога.

Они проходили мимо очередной лавки, и Блэз машинальным движением заставил Офелию посторониться; таким образом, фонарь, почему-то рухнувший сверху именно в этот момент, не причинил им никакого вреда.

– Но после того как Лорд Генри создал группы чтения, ситуация изменилась, – продолжал он как ни в чем не бывало. – Miss Сайленс строжайше запретили уничтожать книги из новых поступлений. Это привело ее в полную ярость, и, поверьте, она не раз вымещала ее на мне.

– Охотно верю. Я столкнулась с мiss Сайленс всего однажды и сохранила о ней тяжелое воспоминание.

– Вот к тому-то случаю я и веду, – прошептал Блэз. – Все произошло в тот самый день, когда я… когда вы… anyway… в общем, когда опрокинулась тележка с книгами…

– Ну-ну? – подбодрила его Офелия.

– И те книги… miss Сайленс их уничтожила! Несмотря на запрет! За несколько часов до своей смерти! Клянусь вам, что, когда она приказала мне их доставить, я и знать не знал, какую судьбу она им уготовила, – пробормотал Блэз так сконфуженно, словно боялся осуждения девушки. – Ято думал, что везу их к ней в отдел цензуры просто для ознакомления.

Офелии вдруг почудилось, что веселая сутолока базара с его восточными ароматами и причудливыми товарами отодвинулась куда- то далеко. Девушка понимала, что продолжение разговора заведет их на опасную, темную дорогу, по каким добрые люди не ходят. Но все же не удержалась от вопросов:

– Почему она сожгла эти книги? Что такого особенного она в них нашла?

Блэз потер свой длинный острый нос, сморщенный от дымка, который струился из лавки торговца благовониями – они как раз проходили мимо.

– Да ничего особенного, обыкновенные детские сказки, изданные уже после Раскола. Прекрасно оформленные, описывающие нравы и обычаи нового мира; правда, honestly[28], наши юные читатели никогда их не брали. Так они и пылились на полках…

– То есть, судя по вашим словам, эти сказки были вполне невинны?

– Да как сказать… в них кое-где встречались намеки на древние… кхе-кхе… – Блэз подменил кашлем слово «вйны», чтобы не произносить его вслух, – но только в виде метафор, в сугубо мирном духе. Даже в слишком наивном, насколько мне помнится. Уж не знаю, какая муха укусила miss Сайленс, но она решила покончить с ними, невзирая на запрет.

– Может, из-за их автора? – предположила Офелия.

– Автор давным-давно умер и всеми забыт, от него остались одни инициалы – Е. Д., – ответил Блэз, пожав плечами. – Словом, аноним. Я пытался хоть что-нибудь разузнать о нем, но, похоже, он больше ничего не написал, кроме этих сказок. Их издали крошечным тиражом, и у нас в Мемориале, видимо, находилось всего несколько экземпляров. Такие красивые книжки! – горестно вздохнул он. – И пропали навсегда!

– Значит, последнее, что сделала miss Сайленс перед смертью, было сожжение сказок неизвестного автора, – заключила Офелия. – Очень странно!

– In fact, самое странное я вам еще не рассказал. Это касается того места, где был найден труп miss Сайленс… Библиотечная лесенка, с которой она упала… – Внезапно Блэз зажал пальцами нос, словно ему стало тошно при одном воспоминании о том смраде, еще более удушливом, чем окружавшие их базарные миазмы. – О miss Евлалия! Если бы вы знали, какое это было жуткое зловоние… так мог пахнуть только смертельный ужас! Ее тело обнаружили в том самом месте, где стояли книги нашего таинственного Е. Д. Вернее, где они стояли до того, как я их оттуда забрал. От них остались пустые полки, но она почему-то вздумала еще раз осмотреть их среди ночи, вопреки здравому смыслу.

– Да, такое упорство о многом говорит, – признала Офелия. – Но оно не никак не объясняет ужас, который охватил ее в момент смерти. А вы не думаете… что это как-то связано с Секретариумом?

– С Секретариумом? – удивился Блэз. – Не вижу никакой связи. Miss Сайленс туда не допускали, так же как и меня. Я знаю, что о Секретариуме ходят разные слухи, но не более того. Вот они, ваши термы, miss Евлалия!

Они прошли под аркой, ведущей на поперечную улицу. Стекло и сталь центральных аллей базара уступили место камню и воде. Полуразрушенные колонны обрамляли круглую площадку под открытым небом с водоемом сомнительной чистоты. Торговцы фруктами, разложившие здесь свой товар, отгоняли опахалами назойливых ос.

Теперь Офелии стало ясно, почему Блэз так отреагировал на ее билеты. Это место никоим образом не походило на кафе-театр. И мысль о том, что Медиана насмеялась над ней, привела девушку в такую ярость, какой та еще никогда в ней не вызывала.

Но вдруг Офелия увидела это. По другую сторону водоема над какой-то замшелой дверью раскачивалась, скрипя на ветру, круглая вывеска. Офелия едва не опрокинула несколько прилавков и поскользнулась на множестве рассыпанных фруктов, прежде чем добралась до нее.

– Вы дубаете, это здесь, biss? – изумленно спросил Блэз, с отвращением зажимая нос.

Девушка не ответила. Она пристально смотрела на вывеску. Та давно уже выцвела под солнцем и дождями, но сохранившиеся кое-где оранжевые разводы свидетельствовали о ее былом сходстве с апельсином. Конечно, это могло быть простым совпадением, но интуиция подсказывала Офелии, что не все так просто. И она решительно ударила дверным молотком в створку, попутно ушибив себе пальцы.

В двери почти тотчас открылся глазок.

– Что вам угодно? – спросил тоненький голосок.

Офелия подняла к глазку билеты. Щелкнул замок, и в дверном проеме показался мальчик – босоногий, в простой белой набедренной повязке, красиво оттенявшей темную кожу. Он забрал билеты, с учтивым поклоном пригласил гостей войти и запер за ними дверь. Офелия и Блэз увидели небольшой дворик под открытым небом, с выщербленными стенами, вероятно, служивший некогда чем-то вроде предбанника при античных термах.

Не говоря ни слова, мальчик зажег один из газовых фонарей, висевших у входа, и протянул его Блэзу, который взял этот предмет с такой опаской, словно ему вручили динамитную шашку.

– Идите по стрелкам, – сказал мальчик, указав им на дверной проем в стене напротив. – Желаю вам самых дерзких развлечений, lady and gentleman!

Офелия и Блэз начали спускаться по темной лестнице, круто уходившей вниз. Тропическая уличная жара быстро перешла в прохладу, а через сто тридцать ступенек, которые вывели их в широкую подземную галерею, – и вовсе в ледяной холод. Офелия дрожала всем телом. На ней были легкая тога и открытые сандалии, которые Амбруаз дал ей в день прибытия на Вавилон, – словом, облачение, мало пригодное для блужданий в подземельях.

– Good Lords! – прошептал Блэз.

В свете его фонаря они увидели в верхней части стены, среди граффити, едва заметную стрелку, начерченную мелом. Нижняя часть этой весьма необычной стены была сложена из человеческих костей – десятков, сотен, тысяч костей и черепов, уложенных плотно, без единого зазора.

Катакомбы.

– Только держитесь подальше от меня, miss, – предупредил Блэз. – Я вполне способен в любой момент вызвать здесь обрушение.

Их шаги звучали гулкими раскатами в мертвой тишине оссуария[29], пока они шли по галерее все дальше и дальше.

– Семейное свойство анимистов заключается в чтении одних только предметов, – шепнула Офелия. – Согласно данному непреложному правилу, я, по логике вещей, не могла читать органическую материю. Но однажды, когда я была еще подростком, мне попалось в руки доисторическое ожерелье, сделанное из человеческих зубов, и я, как ни странно, прочитала его, месье Блэз, как прочитала бы любое другое ожерелье. Тогда я как-то даже не задумалась над этим…

Голос девушки, искаженный гулким эхом, казался чужим ей самой. Она растерла озябшие руки и взглянула на Блэза, неуклюже шагавшего впереди.

– В какой момент, – спросила она, – в какой момент мы перестаем быть людьми и превращаемся в предметы?

Блэз молчал; он шел, стараясь держать фонарь повыше, чтобы освещать дорогу впереди. Когда он наконец ответил, его голос прозвучал совсем не так, как прежде, – он был гораздо увереннее и тверже:

– Некоторые люди становятся предметами еще при жизни, miss Евлалия.

Офелию поразили эти слова, но Блэз не успел их объяснить: оссуарий привел их к входу в просторный сводчатый зал.

Зал, полный людей.

Мужчины и женщины извивались в исступленном танце под яркими лампами в виде апельсина. Те, кто не танцевал, осаждали стойки баров и столики, сидя бок о бок, а иногда и на коленях друг у друга. Они чокались, жестикулировали, обнимались, дрались, шевелили губами, словно болтали… и все это совершенно безмолвно.

Офелии почудилось, что она угодила в компанию мимов.

– Такое беззвучие может создать только самый гениальный акустик! – воскликнул Блэз.

Погасив фонарь, он любовалсяс порога этим немым спектаклем, словно изучал красочную картину с нарисованными персонажами. Затем снял с себя тюрбан, неловким движением нахлобучил его на кудрявую голову Офелии и, размотав конец, прикрыл им нижнюю половину ее лица.

– Не знаю, что вас привело сюда, miss, – шепнул он девушке, – но это неподходящее место для курсантки-виртуоза. Если леди Елена узнает, где вы были сегодня, она немедленно исключит вас из Школы.

– Но… а как же вы-то сами? – пробормотала Офелия из-под ткани, пытаясь водворить на место покривившиеся очки.

Блэз с безрадостной усмешкой притронулся пальцем к кончику своего длинного острого носа.

– Вы можете представить меня в чадре – при таком-то профиле? Don’t worry![30] И потом, я всего лишь рассыльный, так что мне нечего бояться за свою репутацию.

Стоило им переступить порог подземного зала, как тишина разлетелась вдребезги. Офелию закружило в шумном вихре танцоров, музыкантов, борцов, игроков и художников, даром что никто из них не обратил на нее особого внимания.

Каким-то чудом Блэзу удалось разыскать свободный столик в углу, где их не могли потревожить танцующие пары. Он рассыпался в извинениях, когда у стула, на который он усадил Офелию, подогнулась ножка, и задал какой-то вопрос, хотя она не сразу расслышала его в оглушительном шуме зала.

– Вы ищете здесь что-то определенное? – повторил он, стараясь перекричать грохочущую музыку.

Офелия оглядела зал из-под нахлобученного тюрбана. У нее кружилась голова от мелькания пляшущих тел и ядреных запахов спиртного, а барабанные перепонки едва не лопались от грохота джаза. Медиана послала ее сюда для сбора компрометирующих сведений. Чего-чего, а этого здесь было в избытке. Алкоголь, табак, драки… Офелия уже достаточно долго прожила на Вавилоне и сразу поняла: все увеселения, дозволенные в подпольном кафе- театре, были строго запрещены там, наверху. Одна только игра в дартс обрекла бы на тюрьму тех, кто ею забавлялся. Этот зал выглядел так, словно все законы, вмененные людям на поверхности города, – благонамеренность, бесчисленные правила хорошего поведения – дерзко предавались анафеме здесь, в подземелье. Офелии редко приходилось испытывать такие противоречивые чувства: она пришла сюда, чтобы шпионить за этими людьми, но в глубине души была не прочь стать одной из них.

И кроме того, апельсины… Они виднелись повсюду: в виде кованых украшений каждого столика, в виде эмблем на всех абажурах, на всех бокалах. И Офелия снова невольно подумала: это не может быть простым совпадением.

Она вздрогнула, когда подошедший к ней человек распахнул полы своего плаща. Из внутренних карманов высовывались книжные обложки – детективы, эротические журналы, революционные манифесты… сплошь запрещенная литература. Девушка как можно вежливей покачала головой, чтобы отклонить предложение. В любом случае, ей нечем было заплатить: раз в неделю она получала в Школе скудную стипендию, начисляемую на перфорированную карту и дающую право на строго определенные виды общественных услуг. В их число, уж конечно, не входили товары черного рынка.

В этот момент она встретилась глазами с Блэзом. Они оба так чопорно сидели за своим столиком посреди всех запретных развлечений, что в конце концов их одолел озорной смех. Впервые унылое лицо Блэза радостно вспыхнуло. Он даже показался девушке красивым. Их руки встретились в неловком, но искреннем пожатии, скрепив родившуюся дружбу.

– Да пребудет с вами дерзость, граждане!

Танцоры застыли на месте, смех умолк, а музыканты отложили инструменты. Все повернулись к сцене, откуда прозвучал этот голос, подобный львиному рыку. Голос, который Офелия опознала сразу, без малейших колебаний: он принадлежал Бесстрашному-и-Почти-Безупречному. Она впервые увидела его воочию – неуловимого, непокорного – и не поверила своим очкам. Человек, стоявший в ярких огнях рампы, оказался таким тщедушным, лысоватым и неприметным, что она могла бы сто раз пройти мимо него, не запомнив и не узнав. Даже непонятно было, откуда в этом хилом теле берется такой громовой голос.

Но вот оратор воздел палец к сводчатому потолку.

– Там, над вашими головами, живут овцы! – провозгласил он. – Огромное стадо покорных овец, блеющих то, что Светлейшие Лицемеры приказывают им блеять! Стадо овец, чья свобода урезается при каждом новом законе, при каждом новом запрете, который они встречают радостным блеяньем!

В зале раздались гром аплодисментов и свист, но шум мгновенно стих, как только Бесстрашный-и-Почти-Безупречный снова открыл рот.

– Только здесь, граждане, мы можем высказываться свободно, говорить то, что думаем и как думаем. Мы не маленькие послушные школьники – мы плохие парни, мы отщепенцы Вавилона!

Зал сотрясался от ликующих криков.

– Долой Индекс! – провозгласил напоследок Бесстрашный. – Смерть цензорам!

– Долой Индекс! – дружно повторила толпа. – Смерть цензорам!

Офелия заерзала на своем стуле: она чувствовала себя очень неуютно. Ей стало ясно, что это заведение – штаб-квартира оппозиции города, всех ее приверженцев. Как они поступят, если узнают, что к ним сюда проникли два соглядатая из того мира, который все они смертельно ненавидели?

– Давайте уйдем, – шепнула девушка Блэзу, стараясь незаметно подняться со стула.

Она не сразу поняла, почему он продолжает сидеть, застыв, как статуя. И лишь через секунду заметила, что мальчик, который открыл им дверь наверху, стоит рядом. И целится в них из пистолета.

– Окажите нам честь, задержитесь еще ненадолго, lady and gentleman, – сказал он чрезвычайно учтиво. – Сейчас мой папа примет вас у себя в ложе. Благоволите следовать за мной.

Зверь

Офелии уже довелось видеть ложи в зрительном зале Семейной Оперы на Полюсе. Но комнатка, куда ее вместе с Блэзом привели под дулом пистолета, ничем не напоминала те уютные гнездышки: ни бархатных штор, ни ковра, ни зеркала, ни гардеробной. Зато здесь стоял внушительный пульт радиосвязи, а на стенах висели подробные карты всех мелких ковчегов, входивших в систему Вавилона.

Мальчик спокойно указал пистолетом на банкетку; Блэз и Офелия сели, не дожидаясь повторного приглашения. Этот босоногий малыш вел себя по-хозяйски властно.

– Папа будет в вашем распоряжении, как только закончит свою речь. Она займет некоторое время: когда он начинает говорить, то не может остановиться. А пока я включу радио, чтобы вы не скучали.

Он повернул ручку приемника, из которого тут же полился какой-то торжественный симфонический марш, и начал посвистывать в такт музыке, размахивая пистолетом, словно дирижерской палочкой.

– Я… so sorry[31], – шепнул Блэз, косясь на пистолет с испугом человека, впервые увидевшего огнестрельное оружие. – Опять моя невезучесть себя показала.

– На самом деле, – ответила Офелия, – виновата скорее моя опрометчивость, чем ваша невезучесть. Так что скорее я должна просить прощения за то, что вовлекла вас в эту авантюру.

И она начала торопливо прикидывать, как им выбраться отсюда живыми и невредимыми.

Они находились в каком-то подземном лабиринте, под дулом пистолета мальчишки. Настоящая западня. Попытка бегства в такой ситуации не сулила им ничего хорошего.

Офелия с удвоенным вниманием оглядела комнату. Ей показалось, что радиопередатчики и карты на стенах находятся здесь не так уж давно: их явно установили и развесили на скорую руку. И вдруг на пульте радиосвязи девушка увидела старинные, пожелтевшие от времени фотографии в рамках под стеклом; на самой бледной из них позировали две обнявшиеся молодые женщины, каждая с сигарой во рту и бокалом в руке. Офелия взглянула на снимок пристальнее, желая убедиться, что она не ошиблась. На одной из женщин было платье в горошек, ужасно безвкусное и… единственное в своем роде.

Матушка Хильдегард!

Офелия не верила своим глазам: Матушка Хильдегард – здесь, на Вавилоне, на старом снимке, вызывающе молодая и красивая?! Но это подтверждало интуитивную догадку, посетившую Офелию при виде вывески в форме апельсина над дверью кафе-театра.

– Ага! – вдруг воскликнул мальчик, перестав насвистывать. – Вот и папа… со своим телохранителем!

В самом деле, дверь отворилась, и вошел Бесстрашный-и-Почти-Безупречный. Он вытирал пот, струившийся по лицу, – похоже, выступление на сцене вконец обессилило его.

Гигантский саблезубый тигр, вошедший следом, явно принадлежал к той же породе, что и звери, обитавшие на Полюсе и своими размерами наводившие ужас на людей. Каким чудом такому исполину удалось протиснуться в дверь?! С подобным телохранителем Бесстрашный и вправду мог никого и ничего не бояться.

Вошедший знаком приказал тигру сесть, а сыну выйти. Затем он склонился над приемником, который все еще передавал симфонический марш. Офелия решила, что сейчас он его выключит и они смогут поговорить, но вместо этого он прибавил звук, уселся на приемник, как на стул, и прижал палец к губам, призывая гостей молчать и сосредоточиться на музыке.

За свою жизнь Офелия часто попадала в необычные ситуации. Но слушать радио в компании с саблезубым тигром – такого и в страшном сне не привидится.

Сия фантастическая сцена продолжалась довольно долго, как вдруг приемник поперхнулся и повторил дважды один и тот же музыкальный пассаж. Бесстрашный тотчас выключил радио, словно ждал именно этого момента.

– Эхозвуки – rеa-a-ally[32] замечательное явление! – сказал он протяжно, с ярко выраженным вавилонским акцентом. – Наши ученые способны освещать города и посылать человека в пространство, но ни один из них – вы слышите, ни один! – не способен объяснить подобное явление природы. С тех пор как я увлекся тонким искусством радиопиратства, мне неоднократно доводилось ловить такие звуковые повторы, один из которых вы только что слышали. Вначале я находил эти помехи rea-a-ally неприятными, но мало-помалу они меня крайне заинтересовали. Я долго не мог понять условия, их порождающие. Но в конце концов сделал одно открытие, rea-a-allу интересное!

Он старался говорить тихим, доверительным тоном, но его голос, совсем не способный на шепот, тем не менее разносился по всему помещению.

– За последние несколько лет количество данных явлений многократно возросло. Эхозвуки слышны всё чаще и чаще, даже там, где их раньше не фиксировали… Вам интересно узнать мое мнение на сей счет?

Офелия через силу кивнула. На самом деле она с большим трудом следила за речью Бесстрашного: банкетка непрерывно тряслась – ей передавалась дрожь Блэза, который не спускал глаз с саблезубого хищника. Если девушке было просто страшно, то Блэз буквально умирал от ужаса.

– Итак, я сделал вывод, что это послание, которое пытается передать нам Вселенная! – торжественно объявил Бесстрашный. – Жизненно важное! И срочное!

Он театральным жестом постучал себя по лбу и грозно произнес текст послания:

– «Думайте сами, жалкие глупые людишки, вместо того чтобы бессмысленно повторять то, что слышите!»

У него вырвался зловещий смешок, который гулким эхом прокатился по катакомбам. Офелия невольно восхитилась: каким образом это тщедушное тело может исторгать такие громовые звуки?!

Однако миг спустя Бесстрашный вернулся к реальности и весьма недружелюбно оглядел своих гостей.

– Евлалия, анимистка восьмой степени, курсантка-виртуоз, недавно принятая в «Дружную Семью», – пренебрежительно сказал он. – Блэз, обонятель третьего класса, рассыльный вавилонского Мемориала. Не спрашивайте, откуда я это знаю. Единственный вопрос, достойный интереса здесь и сейчас, звучит так: что делают подобные овечки в логове хищников?

И Бесстрашный подчеркнул сказанное, положив руку на огромную голову тигра. Зверь оглушительно заурчал, и лицо Блэза тут же сделалось пепельным, под цвет его тусклых волос.

Да и Офелия чувствовала себя не лучше. Тигр был несоразмерно огромным для этой комнатки – девушке пришлось поджать под себя ноги, чтобы не наступить ему на хвост. Она торопливо перебрала в уме все приемлемые ответы, но ни один из них не показался ей убедительным. И тогда она сказала:

– Представьте себе, я тоже знала Матушку Хильдегард.

Бесстрашный даже глазом не моргнул.

– Rea-a-ally? Это имя должно мне что-то говорить?

Офелия бросила взгляд на фотографии, расставленные на пульте. Неужели она спутала и вывеска-апельсин и платье в горошек – простое совпадение?

Однако миг спустя она поняла, в чем ее ошибка.

– Возможно, это имя вам ничего не говорит, но под ним она жила там, где я с ней познакомилась. Мередит Хильдегард. Наверно, ее подлинное имя звучало по-вавилонски немного иначе. У нее было три страсти: архитектура, сигары и апельсины.

– Донья Мерседес Имельда. Замечательная дама.

Бесстрашный говорил без особого воодушевления, но и без малейших колебаний. Он протянул руку к пульту и взял одну из фотографий.

– Эта юная lady рядом с доньей Имельдой – моя прабабка, – сказал он, указав на другую женщину, – я не так уж близко знал ее, но она сильно повлияла на меня в детстве. Дерзкая, свободомыслящая, как и донья Имельда, – таких сейчас уже не встретишь. Да и развлекаться в ту пору еще умели! Конечно, встречались и тогда зануды, которые учили всех прилично выражаться и праведно жить, но им далеко до нынешних. Куда как далеко! – Он вернул снимок на место и устремил пронзительный взгляд на очки Офелии. – Моя прабабка покинула нас полвека назад, притом в весьма почтенном возрасте. Так вот, я позволю себе усомниться в том, что ты могла лично знать донью Имельду, маленькая овечка.

Офелия сжала кулаки.

– Можете называть меня маленькой, но только не овечкой. Послушайте, – настойчиво сказала она, увидев ироническую усмешку на губах Бесстрашного, – Матушка Хильдегард была, конечно, очень старой женщиной, но она обладала железным здоровьем и незаурядным умом. Она и сейчас была бы жива, если… если бы не…

Офелия не смогла договорить. Это тело, поглощенное пустотой кармана, эти искривленные члены и треск позвонков… От одного только воспоминания у нее все сжималось внутри. И ее потрясенное лицо, больше чем слова, заставило Бесстрашного погасить свою сардоническую усмешку.

– А ты знаешь, почему апельсин считается rеa-a-ally важным фруктом?

Девушка не ожидала такого вопроса.

– Ээ-э… он лечит от цинги?

– Это очень старая легенда, – сказал Бесстрашный и уселся на своем приемнике поудобнее, подобрав под себя ноги. – Я слышал ее от своей прабабки, а та – от своих далеких-далеких предков. В ней рассказывается об ангелах, которые некогда обитали в садах Познания, тогда как смертные ютились в темных пещерах Неведения. И так продолжалось многие тысячелетия. Но вот однажды некий мужчина (согласно другой версии, женщина) случайно попал в сады Познания. Этот голодный заблудший бедолага увидел там золотые яблоки и сорвал одно из них. Едва он надкусил яблоко, как разум его проснулся и он внезапно осознал всю глубину своего неведения – неведения, в коем пребывали его собратья. Тогда он похитил другие золотые яблоки, раздал их людям, и они вместе вышли из темных пещер Неведения, дабы открыть для себя мир.

«Золотым яблоком» наши предки называли апельсин, – продолжал Бесстрашный, выдержав долгую драматическую паузу. – Вот почему апельсин считается rеa-a-ally важным фруктом. И вот почему такие люди, как я или донья Имельда, превратили апельсин в символ нашего единства. Он стал эмблемой всех, кто хочет избавиться от неведения, в коем нас держат силой. А напоследок скажу тебе, miss: я не вижу никакой разницы между ангелами из той легенды и Светлейшими Лордами.

Он выплюнул последние слова с таким отвращением, что его тигр оскалил клыки и злобно зарычал. Блэз без чувств свалился с банкетки.

Офелия спросила себя, известно ли Бесстрашному о существовании Бога, как было известно о нем Матушке Хильдегард. Она уже собралась задать ему этот вопрос, но вовремя прикусла язык, вспомнив, почему находится здесь. Абсолютно все, что сейчас говорилось в ложе Бесстрашного, могла узнать Медиана, вздумай она еще раз покопаться в памяти Офелии.

Девушка решительным жестом откинула конец тюрбана, скрывавший ее лицо, и посмотрела Бесстрашному прямо в глаза:

– Вы хотели знать причину нашего появления здесь? Я скажу вам правду: мне приказали наведаться сюда, понаблюдать и послушать, а потом доложить, что тут происходит. Но даю вам честное слово: месье Блэз тут совершенно ни при чем. Поэтому предлагаю покончить с признаниями и мирно разойтись. А вообще-то, – добавила Офелия, призадумавшись, – вам следовало бы сменить адрес вашего кафе-театра.

Бесстрашный долго молча смотрел на нее, сидя по-турецки на приемнике, потом откинул назад голову и разразился таким гомерическим хохотом, что стекла в рамках фотографий разлетелись вдребезги.