Золото Хравна Пастернак Мария

Глава 28

И все же наступил день, когда Вильгельмина решилась достать зеленое платье из чехла и взглянуть на него.

Но перед этим днем было много других: кони, сани, отец, Торлейв, дорога домой. Постоялые дворы, усадьба Никуласа Грейфи, где ночевали они в предпоследнюю ночь перед возвращением. Что Вильгельмине до того, что скажут в хераде? До того, что будут болтать в Городище? Бабушка, Буски, Агнед — вот кто любит ее; остальные не важны.

— Не думай о них, — советовал Торлейв, когда она заговаривала с ним о своих страхах, и целовал ее глаза. Но все же она боялась, сама не знала чего. Зеленое платье, обернутое полотном и аккуратно уложенное в дорожный сундук, точно было олицетворением этого страха.

— Хочешь — иди под венец в своей старой юбке, — сказал Торлейв, когда она поделилась с ним переживаниями. — Мне все равно, как ты будешь одета.

— Да нет, ты не понимаешь!..

Он не понимал.

Дом был уже совсем близко: еще немного — и за этой рощей покажется поворот к Таволговому Болоту. Ельник, дубрава, склон холма. Торлейв и Вильгельмина скользили на лыжах следом за медленным ходом саней.

— Стурла! — окликнул Торлейв. Стурла обернул к нему красное лицо. — Мы с Миной навестим Йорейд! Придем на Остров позже.

— Только не задерживайтесь! — кивнул Стурла.

Стояла тихая погода, редкие снежинки плавно опускались на землю. Рука Вильгельмины была в руке Торлейва, и так пришли они к усадьбе Йорейд. Геста лайнула за оградою — еще раз и еще, — и сразу же огромным черным клубком вылетел навстречу Буски и, взрывая снег и поскуливая, бросился к ногам Вильгельмины.

— Буски! Буски! — говорила она, и смеялась, и трепала его косматую голову, а он всё не мог успокоиться, и вилял хвостом, и лизал ее руки.

Йорейд стояла на пороге, смотрела, как они приближаются. И Вильгельмина впервые в жизни увидела, как стара Йорейд, как мала она, как одинок ее дом. Слезы навернулись ей на глаза.

— Ну, полно, дитятко! — сказала Йорейд, обнимая ее. — Полно тебе плакать! Пойдемте-ка в дом. Лепешек я напекла, и творог готов, а меду вчера принес мне один добрый малый, жену которого я вылечила от лихорадки. Вино разогрето, вот-вот остынет.

— Что же вы, тетушка Йорейд, знали, что мы к вам придем? — удивился Торлейв.

— А чего тут было не знать-то? — хмыкнула старуха. — Вон сороки-то как раскричались, на весь лес.

К Острову возвращались они уже в сумерках. Вильгельмина с благодарностью посмотрела на дальний склон, где темнел шпиль колокольни Святого Халварда. Она представляла, как отец Магнус погонял коня по холодному заснеженному лесу, миля за милей, до самого Нидароса, чтобы говорить с лагманом о Торлейве.

— Как он только решился на такое, — сказал Торлейв.

— Ты читаешь мои мысли?

— Не так уж это и трудно.

— Ну тогда прочти: что я думаю сейчас? — рассмеялась Вильгельмина, глядя в его глаза.

— И я тебя. Верно?

— Читаешь!

Они бежали мимо усадьбы Хёскульда Кузнеца. Хозяин на дворе запирал хлев.

— Ты ли это, Торлейв Резчик? — крикнул Хёскульд, когда они поравнялись с оградой. — Рад видеть тебя. О тебе тут рассказывали такое! Правда ли, что ты убил Нилуса из Гиске?

— Правда.

— Значит, не врут люди! И Стурла Купец жив-здоров?

— Стурла уже дома.

— Слава Богу! — перекрестился Хёскульд. — Темная была история! У нас тут всякое говорили… Ну да я не верил.

— Придешь ли ты в следующую субботу к нам на свадьбу, Хёскульд? — спросила Вильгельмина.

— Так вы решили пожениться! — обрадовался Хёскульд. — Ясное дело, приду.

И вот открылась перед ними ледяная поверхность озера. Часть льда была расчищена, на ней виднелись следы коньков и санных полозьев — видно, ребятишки не так давно катались с высокого берега.

Усадьба дремала под синим снегом. Точно огромным одеялом была укрыта она, но несколько веселых дымов поднимались от крыши к сумеречному небу. Торлейв вспомнил, как последний раз шли они здесь, — боль и страх той ночи тотчас ожили в его сердце. Вильгельмина обняла его руку.

— Все это позади, — сказала она. — А знаешь, что впереди, Торве?

— Что?

— Мое зеленое платье. Думаю, я больше его не боюсь. Сейчас приду и достану его из сундука, честное слово!

Буски радостно бежал домой, но они шли за ним всё медленней. Будто не хотели нарушить то, что выстроилось меж их сердцами в этот вечер, от одного к другому, — воздушный мост, по которому ходить могут только двое.

Хутор был тих, но из большого дома слышались приглушенные голоса. Вышел на крыльцо Стурла и сказал, вглядываясь в темноту:

— Да где же они?

— Вот они! — закричала Вильгельмина и бросилась к нему на шею.

Пахнуло молоком из сеней и свежим хлебом из кухни. Под ногами Стурлы прошмыгнула прикорнувшая в клети курица и заметалась по двору. За ней выскочила Оддню в подобранном переднике, увидала Вильгельмину — и позабыла и про курицу, и про всё на свете.

— Девочка моя!

После многих объятий и долгих разговоров Вильгельмина наконец ушла в свою маленькую спальню. Тихо тикал сверчок под потолком, слышно было, как жар ворочается в печи за стенкою. Дом точно улыбался ей, хранил ее своим теплом, бревенчатые стены обнимали и защищали.

Вещи Вильгельмины уже внесли, и сундук с одеждой, привезенной из Нидароса, стоял тут же.

Вильгельмина оставила свечу на поставце под деревянным крестом. Здесь было всё как всегда, будто и не проносились над их головами все эти бури. За крестом притулилась, припав к стене, сухая роза и висел украшавший распятие венок из пижмы, что сама она плела на прошлую Троицу.

Вильгельмина открыла сундук, крышка скрипнула. Зеленое платье лежало сверху, прикрытое полотняным чехлом. Вильгельмина аккуратно вынула его и повесила на стену, разгладила руками складки широкой юбки и села на кровати, подобрав под себя ноги. Золотая вышивка поблескивала в полутьме, и шнуры свисали вдоль узкого корсажа. Шелковые складки лежали по подолу мягкими волнами. Платье вдруг показалось Вильгельмине таинственным и красивым.

— Видал, Буски? — спросила она. — Ты, небось, не узнаешь меня, когда я его надену!

«Узнаю», — самоуверенно отвечал Буски, свесив набок кончик розового языка.

Ох, сам не знал Буски в тот вечер, что он говорил! Кто бы узнал Вильгельмину через две недели, когда рано утром вышла она в этом платье за порог отцовского дома! Волосы ее были расчесаны и свиты аксамитовой[192] лентою, расшитой серебряными цветами, в центре каждого сидела маленькая жемчужина. То были особые ленты, хранившиеся в ларчике на втором ярусе стабура. Лентами этими перевивали волосы невест, чтобы удержать на них свадебный венец. Кольфинна, дочь У льва, и Ракель, дочь Вильхьяльма, и Аста, дочь Хьорлейва, — все они подвязывали свои распущенные волосы этими лентами в день свадьбы.

Зеленое платье было зелено как трава, и видна была под тремя шнуровками, по бокам и спереди, золотистая шелковая сорочка. Тонкий пояс из золотых шнуров перехватывал талию Вильгельмины, концы его свисали сбоку почти до самой земли, и тихо звенели вплетенные в них маленькие медные бубенчики.

Голову Вильгельмины покрыли светлым покровом и возложили сверху него венец. Агнед, пришедшая с вечера, чтобы утром наряжать невесту, хотела было и на руки Вильгельмины надеть браслеты, и пальцы ее унизать кольцами, но Вильгельмина отказалась. И так платье казалось ей слишком тяжелым, а венец давил на виски.

Она шагнула за порог, где ждали ее посаженый отец — Кольбейн — и Стурла в новом сюрко. И Торлейв, бледный от волнения. Кольбейн сразу же накрыл ее с головою большим меховым плащом. Вильгельмина села в сани и подумала: вот и хорошо, никто из встречных не узнает ее под плащом и ничего не скажет о ней.

Торлейв ехал верхом. На нем был его серый табард и перехваченный широким поясом парадный кьёртл Хольгера, красновато-синего бархата. Темно-коричневые шоссы, купленные в Нидаросе, заправлены были в невысокие сапоги.

Он видел, как Вильгельмина вышла из дому в подвенечном наряде, но не успел даже поймать ее взгляд. Зеленое платье будто похитило ее из-под самого его носа. В дороге он пытался заглянуть в сани, но не увидел ничего, кроме мехового куля, внутри которого пряталась — он это точно знал — прекрасная зеленая бабочка.

Наконец подъехали к церкви Святого Халварда. Отец Магнус выбежал им навстречу. Кольбейн вынул из саней меховой куль, развернул — точно распаковал дорогую куклу. Торлейв протиснулся сквозь толпу.

— Назад, назад! — зашипели на него.

— Я женюсь или кто? — рассмеялся он.

Однако Вильгельмина снова ускользнула. Зеленое платье, под руку с Кольбейном, поднялось на деревянное крыльцо. Торлейв поспешил следом.

Приехали гости: Никулас Грейфи с Сольвейг, дочками и Гёде, которому предстояло быть дружкою Торлейва, дальние родственники Вендолин из Доврефьелля, Гамли с Анете — подружкой невесты. Торлейв здоровался со всеми и улыбался всем, но мысли его были далеко.

И только в церкви, на первой скамье, он увидел ее, озаренную множеством жарких свечей, что коптили, трещали, палили воздух. Из-под светлого невестиного покрова виднелся тонкий, в россыпи нежных веснушек, вздернутый нос Вильгельмины. Торлейв вздохнул с облегчением.

И вот все кончилось, и Вильгельмина стояла, опираясь на его руку. Народ начал выходить из церкви на двор. Бенгт ударил в колокол, стая ворон с карканьем снялась с колокольни.

Отец Магнус никуда не спешил. Они отслужили обедню — Торлейву пришлось читать за пономаря. Он опасался, что и на собственной свадьбе ему придется бегать от венца к аналою, но обошлось: его сменил новый служка — Бенгт, младший сын кузнеца Хёскульда.

Отец Магнус читал и пел чинно и со вкусом. Низкий голос его громко раздавался под деревянными сводами храма. Тор-лейв чувствовал спиною, что в притворе собирается всё больше народу, и волновался всё сильнее. Наконец ему на голову водрузили тяжелый венец. И тогда Вильгельмина вдруг выглянула из-под своего покрова и улыбнулась ему, наморщив нос.

— Это ты? — тихо спросил он.

— Нет, не я! Это бабушка Йорейд, ты разве не узнал?

— Негоже жениху и невесте болтать под венцом! — со смехом шепнул Гёде — он стоял за спиною Торлейва.

Они ходили кругом аналоя, и хор пел, и Торлейв привычно рассеянно вторил знакомым песнопениям.

И вот всё кончилось, и Вильгельмина стояла, опираясь на его руку. Народ начал выходить из церкви на двор. Бенгт ударил в колокол, стая ворон с карканьем снялась с колокольни.

Торлейв подсадил Вильгельмину в сани и сам сел рядом с нею.

— Ты была права, — сказал он.

Она удивленно посмотрела на него.

Он обнял ее, сомкнув руки под меховым плащом.

— Это ужасно опасное зеленое платье, — объяснил он. — Оно хотело похитить тебя у меня. Ты была права, когда боялась его.

— Ох, Торве, я все еще не могу понять: это всё правда или сон?

— Хюльдра едет! — раздался вдруг резкий мальчишеский голос из толпы зевак. — Эй, смотрите! Хюльдра с Елового Острова вышла замуж за Резчика с Пригорков!

— Нет, не сон! — рассмеялась Вильгельмина.

— Вот я вам, сорванцы! — Кальв пригрозил мальчишкам вожжами и прикрикнул на лошадей. Те пошли, сани тронулись, и поезжане[193] — кто верхом, кто в санях, кто на лыжах — потянулись следом.

— Откуда столько гостей? — удивлялась Вильгельмина, то и дело оглядываясь на свадебный поезд.

— Скорей бы они всё съели, выпили и ушли, — вздохнул Торлейв. — Скажи, ты все еще любишь меня, Рагнар Кожаные Штаны?

Вильгельмина прижалась носом к его кьёртлу. Пахло лавандой и сундуком, воском от венчальной свечи и ладаном, и под мягким красно-синим бархатом сильно билось сердце Торлейва. Слезы сжали ей горло, она обняла Торлейва так крепко, как могла, и закрыла глаза.

Эпилог

Раннее утро окрасило тропинку солнечными пятнами. Тени рябиновых листьев трепетали под босыми ногами Хольгера, плясали по его загорелым коленкам.

Некоторое время он стоял в нерешительности — так далеко от дома он никогда не заходил. Он сделал еще несколько шагов по тропинке и, далее не задумываясь, побежал вперед. Тонкие мальчишеские ноги несли его по лесной тропе, птицы неумолчно пели над головой. Сквозь листья пригревало солнце, золотило русую его макушку.

Вообще-то он ничем не рисковал. Заблудиться в лесу он не мог. Не потому, что знал каждую тропинку — эта часть леса была ему незнакома, — а потому, что внутри у него, в самом его сердце, точно жила маленькая стрелка, что всегда безошибочно указывала ему, где дом, где Гломма, где горы и озеро. Мать и отец не скоро его хватятся — крошечная новая сестра, что родилась две недели назад, отнимает почти всё их внимание. До обеда никто не станет его искать. А к обеду он вернется — кто же захочет пропустить обед? Только не Хольгер: уж что-что, а поесть он всегда не прочь. Дед все удивляется: что ж он так худ, хотя за обедом ест за двоих?

— Это потому, что он растет, — говорит мать.

— Это потому, что он весь в своего тощего отца, — говорит дед и треплет внука по макушке.

А Хольгер лишь улыбается, слушая их слова. Ему-то все равно! Ему нравится есть, и он ест. Быть худым ему тоже нравится — он легок как перо, скор как кузнечик, проворен как ящерка. Иногда ему кажется: раскрой он руки пошире, втяни живот и встань на носки — и полетит над хутором, над горами, над Гломмой. Далеко внизу останутся усадьбы и хутора, а он будет лететь и лететь, точно птица. Нет во всей округе другого мальчика, который столь же ловко карабкался бы по скалам и деревьям. Он лазит на крышу точно кошка, даже ловчее кошки, и сидит там, распевая песенки. Хольгеру нравится сидеть на крыше, но когда приходит отец, и смотрит на него снизу с широкою своей улыбкой, и говорит: «Ну, теперь слезай!» — то это Хольгеру тоже нравится. Он спускается на плечи отцу, и тот несет его через двор. Отец высок, и плечи у него широки! И он несет Хольгера и бросает в стожок, и оба смеются.

В этом году отец подарил Хольгеру нож и научил вырезать свистульки. Теперь Хольгер дарит их всем, кого видит, — красивые свистульки, с птичьими головками. Он сделал такую матери, и отцу, и деду, и Агнед, и младшей сестре Ракели. Он вырезал бы свистульку и самой маленькой сестре Кольфинне, той, что родилась две недели назад, но ему сказали, что она слишком мала и не сумеет в нее дуть.

— Подожди, пока она подрастет, — сказала мать.

Отец научил его вырезать простой узор — Хольгеру нравится, как выходит он из-под лезвия ножа. Сам-то отец может вырезать всё. Нет ничего, что было бы ему не по плечу. Он может построить дом, или даже корабль, или даже церковь, не то что простую баню срубить. И может покрыть что угодно затейливой резьбой. Так приятно бывает провести пальцем по тем завиткам, что выходят из-под отцова резца.

Когда-то отец сделал ему лошадку, на которой можно раскачиваться взад-вперед, но Хольгер давно уже отдал ее Ракели: зачем ему игрушечная лошадь, если можно хоть целыми днями ездить на настоящих? Дед научил его держаться в седле и посылать коня рысью и галопом.

Два года назад, когда Хольгер был еще маленьким, отец вырезал большой крест и собрался нести его куда-то в горы. Дед пошел вместе с ним, и еще священник, отец Магнус. Хольгера они тоже взяли с собой, он сидел на плечах то у деда, то у священника, а у отца — нет, потому что тот нес на себе крест. Отцу было бы тяжело нести и крест, и Хольгера одновременно. Они нашли в горах кучу камней, и отец Магнус кропил ее и крест водою и пел красиво на непонятном языке, как в церкви. Потом они выкопали яму и установили в ней крест. И отец Магнус снова пел. Когда они закончили, дед вытер слезы и сказал: — Упокой, Господи, с миром душу раба Твоего Сэмунда.

И отец сказал:

— Аминь.

Всю дорогу домой отец объяснял Хольгеру, что же пел отец Магнус. И Хольгер выучил несколько тех слов, которые взрослые называют латынью. Так уж устроен Хольгер: всё, что слышит, запоминает быстро. За два года он уже выучил немало таких слов, и знает теперь и все буквы, и даже может писать и читать.

Старая Йорейд как-то, глядя на Хольгера, сказала матери: — Вымоленный мальчик, потому такой шустрый.

Но Хольгер не понял, о чем она говорила. Он всегда немного побаивался старухи и при виде ее прятался за материну юбку.

Он поднимался по склону; в траве и во мху алела земляника. Он рвал ее, набивал ею рот. Тропа становилась все уже, все извилистей. Меж камнями пробиралась она, меж густыми елями и колючими кустами, покрытыми нежным бело-розовым цветом. Пели кузнечики, шмели и пчелы жужжали над цветами.

На одной из полян он остановился передохнуть и долго валялся в траве, раскинув руки. Солнце согревало его смуглые коленки, пекло засохшие ссадины — следы вчерашних подвигов. Высоко над макушками елей кружил ястреб, и крылья, разведенные крестом, казалось, оставляли след в жарком синем воздухе.

Хольгер встал, чтобы продолжить путь. Хотелось пить; едва он подумал об этом, как услышал тихое журчанье и припустил вверх по склону, прыгая с камня на камень. Ручей вытекал из-под большого валуна и стремительно летел вниз по песчаному руслу, сверкая и переливаясь. Солнце сияло из каждой выбоинки, с каждого мокрого камня; воздух кругом полон был веселых золотых брызг, радужных капель. Хольгер бросился под них со смехом. Скоро его рубашка и короткие потрепанные штаны пропитались насквозь этой сверкающей влагой, а он хлопал руками по мокрым камням и смеялся.

Он напился из ручья вволю и пошел дальше. Он понимал, что, если хочет вернуться к обеду, надо бы уже спешить в обратный путь, однако тропинка всё уводила вверх, всё сулила что-то новое, манила, будто еще немного — и откроется его взгляду какое-то чудо, что-то, не виданное никем и никогда. Что-то, возможно, похожее на то, что смутно чувствует он, когда отец склоняется над маленькой книгой в кожаном переплете и читает вполголоса, а слова звучат так просто, мужественно и красиво, что у Хольгера начинает щемить сердце:

Отец не знает, но Хольгер давно уже помнит наизусть все эти слова, хотя некоторые ему пока что непонятны. Он шепчет их, играя или засыпая; вспоминает и теперь, когда взбирается по тропе меж замшелых камней.

— Возьму ли крылья зари и переселюсь на край моря! — громко говорит Хольгер.

Внезапно склон кончился, тропа нырнула в молодой ельник и потерялась там. Хольгер понял, что добрался до вершины.

Он сделал еще несколько шагов; пушистые елочки кололи его ободранные коленки. Взобрался на большой плоский камень на самом краю и замер от восторга.

Небо раскинулось от края и до края, от одной зубчатой гряды до другой; в лиловом мареве плавились белые вершины далеких гор. Внизу, многоцветная, как картинка на бересте, лежала прекрасная долина — темные и светлые острова зелени, широкая синяя полоса Гломмы. Как на ладони открылись перед ним и озеро, и дороги, и тропы, что взбирались по склонам и отрогам. Увидел он крошечные коробочки хуторов на склонах, и Городище, и Еловый Остров, который он унаследует, когда станет взрослым. Шпиль колокольни Святого Халварда, далекое Таволговое Болото — хутор бабушки Йорейд, которой не так долго осталось жить на этом свете.

Далеко на западе растекалась по горизонту туманная дымка; за ней, за горами и долинами, скрывалось то самое, покуда неведомое Хольгеру море. «Возьму ли крылья зари…» Хольгеру чудилось, что на губах он ощущает солоноватый его привкус. Там было море, на край которого переселится он. Стремительный корабль по волнам понесет его в далекие страны, и они откроют свои чудеса его радостной душе. Все это будет — много лет спустя.

Он сел на разогретый солнцем камень, свесив вниз загорелые босые ноги и шевеля маленькими пальцами.

Внизу под самым холмом золотилась лента ручья. Хольгер вдруг с удивлением понял, что ручей, из которого только что пил он, — тот же, что течет через их выгон, тот самый, в котором мать и Агнед полощут белье. Проследив тонкую нить потока, он увидел линию изгороди, зеленый выгон, коров — Пеструху и Белку, — овец, лошадей, своего мерина по имени Карий. Все они казались крошечными, точно букашки, что ползают по листу. А вот и дом, и баня, и стабур, и пивоварня, и отцова мастерская. Отец стоял там в белой рубашке — по рубашке Холь-гер и догадался, что это он. А маленькая точка, что движется по двору, — сестричка Ракель. Мать вышла на крыльцо: наверное, ждет его, зовет. Но он далеко, не слышит ее голоса.

Хольгер вздохнул. Помедлил еще немного. Так хорошо было сидеть на плоском теплом камне, так не хотелось покидать вершину.

Что-то прошуршало в кустах за его спиной. Он оглянулся без страха: чего ему здесь бояться? Хрустнула ветка, другая, и, продравшись сквозь ельник, вышел к нему черный, облепленный репьями Буски. Жарко задышал над ухом, свесил набок розовый язык. Шерсть его, согретая солнцем, была на ощупь горяча как огонь.

— Буски! — обрадовался Хольгер. Он вытащил репейник из косматого уха пса. — Ты нашел меня! Ну что, домой?

Он спрыгнул на тропинку и побежал вниз, легко перескакивая с камня на камень, — ноги сами несли его. Он был рад, что пес его отыскал. Вдвоем куда веселее.