Золото Хравна Пастернак Мария
— Боюсь, мне не так-то легко будет уснуть, — прошептала Вильгельмина. — После всего, что я услышала.
— Не принимай эти россказни так близко к сердцу, — твердо сказал Торлейв. — Мы вернемся, и ты обо всем расспросишь Йорейд.
— Я и в самом деле устала и с радостью прилегла бы. Но мне бы очень помогло, если бы ты сидел со мною, держа меня за руку, и говорил бы: «Мина, это все вранье, не верь, Мина, этим сказкам», — и повторял бы это непрестанно. Потому что твои слова каждый раз убеждают меня лишь ненадолго, но потом я вновь начинаю сомневаться.
— Завтра будет день, выйдет солнце, и ты поймешь, что я был прав.
Он поцеловал ее, и она, поднявшись, ушла вместе с Гамли. По дороге тот завел разговор о том, как славно собираются они справить Ноль в этом году, и какие гости ожидаются у них на праздник: Никулас, сын Грейфи, Стурла, сын Сёльви, с дочкою, Торлейв, сын Хольгера, — и еще немало придет народу, и что собирается приготовить Ланглив к праздничному столу. Вильгельмина слушала его и смеялась.
— Главное, чего я не в силах понять, — с болью в голосе спросил Торлейв, едва Вильгельмина ушла, — что заставляло их убивать? Почему, в конце концов, они не могли, если им нужен был Стурла, ограничиться им одним? Зачем лесоруб, зачем бедный старик-пьяница, который в жизни никого не обидел? И кто те несчастные, которых они выдавали за Стурлу и Кольбейна?
— Слишком много вопросов сразу, сын Хольгера, — проворчал Финн. — Скажи лучше, для чего назвал ты этому Гамли, что приходил сейчас, мое настоящее имя?
— Неужели ты полагаешь, я стану лгать человеку, который рисковал своей жизнью ради Вильгельмины, Стурлы и меня? Но тебе нечего бояться. Я был на дознании, что проводил помощник лагмана Нидароса Вальдимар, сын Хельги. Твое имя там не прозвучало.
— Скажи, что это правда, сын Хольгера! — вскричал колдун, схватив Торлейва за рукав рубашки. — И среди имен, означенных на приложенной к стреле грамоте, также нет моего?
— Нет, — сказал Торлейв. — Я не могу ручаться, что оно не всплывет позже, во время дознания на тинге: слишком многие знали о твоем участии в этом деле, и еще больше народа видело тебя в их компании. Но что касается меня, я не стану его называть, можешь быть уверен.
— Да хранят тебя, сын Хольгера, все вышние силы, как бы там они ни звались! — просипел колдун, и странная улыбка искривила его тонкие губы. — До тинга в Нидаросе я успею уйти далеко. В благодарность за это, сын Хольгера, я отвечу на все твои вопросы!
— Сдается мне, что ты самый большой мошенник из всех мошенников, каких мне только приходилось встречать. Не знаю, есть ли какой толк от разговоров с тобой. Ты наплетешь мне новых небылиц, и только.
— Мне незачем притворяться перед тобою, и теперь, когда нет этой девочки, я могу откровенно признаться: да, ты прав! Всю свою жизнь я врал, мошенничал и дурил головы, для того чтобы вытянуть из людей побольше денег, одежды или еды. И нет в том моей вины! Если бы мать моя не бросила меня в лесу на камне, а выкормила и вырастила, всё пошло бы по-иному.
— Будет тебе опять ныть!
— Нет, ты выслушай меня. Много было всякого, иногда я откровенно лгал, иногда прибегал к колдовству — чему-то же меня да научили в детстве. Было дело, снимал или наводил сглаз за плату, и отводил глаза, и торговал сонным зельем и любовным эликсиром. Могу научить тебя, сын Хольгера, как приготовить его: надо взять простой воды из ручья, добавить в него щепотку того красителя, который приготовляют из марены, и полынной настойки для вкуса, ибо для того, кто покупает зелье, это важно. Если это человек богатый, то желательно, чтобы склянка, в которую налит эликсир, была прозрачною. Если же на дно ее бросить стеклянную жемчужину, — из тех, какие кувшинами привозят из италийских земель и какими вроссыпь торгуют в Нидаросе на базаре, в мелочном ряду, по цене полчашки за пеннинг, — то смело можешь спрашивать за такой эликсир не менее четырех эйриров.
— Прекрасно, — усмехнулся Торлейв. — Глядишь, если я к старости не смогу заработать на кусок хлеба своим ремеслом, то воспользуюсь твоим рецептом.
— И все же то, что я рассказал тебе про Ульва и Белую Иву, — чистая правда. Это было не мое колдовство, и зелье было настоящее.
— Я спрашивал тебя о другом, Финн, — сказал Торлейв. — Я хотел знать, отчего погибли все те люди, не имевшие никакого отношения к этим проклятым сокровищам.
— Клянусь! Клянусь тебе, сын Хольгера, чем угодно клянусь, что я никогда не поднимал на живого человека ни ножа, ни меча, ни секиры! Я лгал и изворачивался, и, возможно, от моих снадобий кое у кого и болел наутро живот, но даже те яды, что я продавал, были на деле совершенно безвредны! Именно поэтому я никогда не задерживался на одном месте дольше недели, чтобы самому не стать жертвой того, кто обманулся в своих надеждах! Говорю это тебе, дабы ты, прежде чем я начну свой рассказ, знал, что я, Финн, не причастен ни к одному из этих убийств!
— Хорошо, — сказал Торлейв. — Я понял и верю тебе.
— Стюрмир хотел одного: узнать, где сокровища Хравна, — продолжал колдун. — Если бы Стурла хоть что-то о них сказал, он прожил бы ровно до того момента, как они были бы найдены. Но Стурла не знал или не хотел говорить; это его спасло, хоть и погубило других людей — да впрочем, это не его, не Стурлы вина… Они взяли Стурлу и Кольбейна неподалеку он Нидароса и отвезли на Воронов мыс. Стюрмир приложил немало усилий, чтобы заставить Стурлу отдать золото по доброй воле. Стурла всё повторял, что ничего не знает ни о каких сокровищах, и Борову было велено прижать его, чтобы разговорился. Этот кабан не мог придумать ничего лучшего, как сломать ему ногу. Я наложил лубок — когда-то Йорейд учила меня сращивать поломанные кости.
Кулаки Торлейва непроизвольно сжались, но он сдержал себя.
— Как же удалось Стюрмиру подделать пергамен?
— Я-то разбираюсь в этом плохо, но Нилус из Гиске был мастер проделывать всякие штуки с закладными и купчими, они этим много раз пользовались. У него был человек в Нидаросе, который мог из одной грамоты сделать совсем другую, и они о том позаботились загодя. У них было уже все готово для завладения имуществом Стурлы. Однако, чтобы им получить золото законным путем, нужна была смерть Стурлы, а убить его Грош не мог, пока не вызнает, где сокровища. Стюрмир подумал и решил разыграть гибель Купца — не так уж трудно было убедить земляков Стурлы, что тот мертв. Не знаю, что его натолкнуло на мысль о волках: возможно, наша встреча с волчицей летом, возможно, его ремесло. Так или иначе, они с Нилусом заранее решили, что для достоверности надо будет сначала прикончить кого-нибудь другого, свалив все на волков, и только выбирали кого.
— Вот как, — сказал Торлейв. Щека его дернулась.
— Стурла уже неделю был на Вороновом мысе под охраной Стюрмировых людей, когда мы приехали в Эйстридалир, — продолжал колдун. — Грош снял у одного из бондов домик в горах, якобы для охоты. Оно и верно было для охоты. Для виду они даже пристрелили лося и поохотились на зайцев и птиц, но главная охота у них шла на человека.
Нилус прознал, что трое лесорубов расчищают участок леса неподалеку. Они решили, что смерть лесоруба подойдет как нельзя лучше: товарищи станут его искать, поднимут шум. По завершении дела они, собравшись в доме, обсуждали чуть ли не со смехом, как все удалось. Стюрмир лишь бранил Дидрика Борова за то, что тот взял деньги из кошеля убитого; Весельчак же, сын Скамкеля, сказал: «Брось, Грош, зачем покойнику деньги?» Я слушал их, дрожа от страха.
— Кто бы мог подумать. По твоему виду трудно было предположить, что ты с ними не заодно.
— Клянусь, сын Хольгера, я был у них все равно что пленником! — воскликнул колдун. — Все поджилки мои тряслись, и ад, казалось, разверзался под самыми моими ногами!
— А что же Клюпп? — тихо спросил Торлейв. Сердце его сжалось при воспоминании о вечно пьяном забулдыжке, что шатался по Городищу и клянчил по кружечке пива то на одном хуторе, то на другом.
— Клюпп — это тот пьяница? — спросил Финн. — Ему просто не повезло. Он возвращался лесом с какого-то хутора и увидал, как Стюрмир и Нилус из Гиске несут тела тех бедолаг, которых после они выдали за Стурлу и его секретаря. Он не подошел к Стюрмиру сразу — понимал, видать, что и его могут мигом отправить на тот свет. Зато потом, встретив Стюрмира, решил потянуть из него денег на выпивку. Знал бы он, с кем имеет дело! Стюрмиру только на руку был еще один покойник, чтобы нагнать страху на округу.
— А следы? Неподалеку от тела Клюппа в лесу были волчьи следы.
— Это старая охотничья обманка, — хмыкнул Финн. — Даже мне она известна.
— Они убили четырех человек. Ни в чем не повинных. Не укладывается это у меня в голове, Финн! Кто же были те двое, которых Стюрмир выдал за Стурлу и Кольбейна?
— А вот этого я не могу сказать тебе, сын Хольгера, ибо сам не ведаю. Скорее всего, какие-то бродяги из тех, что скрываются в горах. Для Стюрмира, для Нилуса из Гиске, для Борова и Весельчака убийство было не внове. Лишить человека жизни — это им ничего не стоило. Насколько мне известно, они и разбоем не брезговали, если понимали, что им всё сойдет с рук.
— Бесовщина, — сказал Торлейв, перекрестившись. — Иначе не знаю, как это назвать. Бесовщина и безумие. Надо молиться день и ночь, ибо тень его лежит и на мне.
— Не понимаю я твоих слов, — проворчал Финн. — Хочешь ли ты знать еще что-то, сын Хольгера, или я могу отдохнуть?
— У меня еще немало вопросов. Для чего вы явились на Еловый Остров и как потеряли болт с серебряным наконечником? Зачем ты сделал его? Хотел убить свою прежнюю любовь?
— Пойми же, сын Хольгера, я был целиком во власти Стюрмира! Он приказал, и мы пошли. Ночь была вьюжная, мела метель, и снег несся нам навстречу. Он велел мне петь, как это делают сейдмады, чтобы смутить разум девушки. Я встал под изгородью и стал петь на ветер, хотя, сказать по правде, в успех своего колдовства я не верил.
Вдруг Стюрмир тронул меня за плечо. Я глянул туда, куда он указывал, и чуть не подавился своим заклинаньем. Белая Волчица была здесь, и рядом с нею шел второй волк — темный, как сама ночь. Они переходили озеро по льду, почти невидимые во тьме. Я думал немедленно бежать, хотя прервать такую волшбу на полуслове себе дороже: многие силы уже задействованы, и они все могут обернуться против тебя. Я дрожал от страха, но Стюрмир посмотрел на меня с презрением и сказал:
— Пой, колдун, или завтра найдут еще один труп, в этот раз — на Еловом Острове.
Он зарядил самострел и пошел навстречу волкам сквозь метель. Мысленно я приготовился к ужасной смерти, но продолжал петь, хоть и знал, что чем больше я боюсь, тем меньше надежд на успех. Ибо духи, сын Хольгера, не внемлют трусам, они презирают их.
Я видел, что Стюрмир подошел к волкам достаточно близко, чтобы выстрелить наверняка, прицелился и спустил крюк. Знаешь ли ты, как стреляет Стюрмир?
— Не понаслышке.
— Значит, ты поймешь, что отвести его стрелу, да еще такую стрелу и на таком расстоянии, может лишь очень сильное колдовство! Стрела ушла вверх — я своими глазами видел, как она отклонилась от своего пути, перелетела плетень и упала за ним. Волки повернули к нам свои морды как по команде, оба.
Не знаю, бегал ли я когда прежде на лыжах так, как в тот день, — это при моей-то хромоте! Стюрмир и тот не сразу меня догнал. Мы оба летели с ним как сумасшедшие, пока не поняли, что никто больше не преследует нас.
Я уже так запутался к тому времени во всех своих страхах, что сам не знал, чего я больше боюсь: Стюрмира, волков, Нилуса из Гиске, мести Йорейд или этой девчонки, твоей невесты.
— А ее-то почему? — удивился Торлейв.
— Да всё из-за треклятого дара, который передался ей по наследству. Разве мог я быть уверен, что это не она сама ходит за мною в обличье Белой Волчицы? Или не станет в любой момент третьей в этой компании… Варульв-маг — самый страшный из всех варульвов, да будет тебе известно, сын Хольгера.
— Ты, кажется, бредишь, колдун, — раздраженно сказал Торлейв. — Смотри, не выводи меня из себя.
— Сам смотри, — пожал плечами Финн. — Ты ведь собираешься жениться на ней, вот и держи ухо востро.
— Похоже, колдун, с головой у тебя не всё в порядке. Видать, от того ремесла, которым ты занимался всю жизнь.
— Мое ремесло не хуже всякого другого, — обиделся Финн. — Порой я и впрямь помогал людям получить желаемое, я ведь кое-чему обучен. А те, кому я просто пускал пыль в глаза, тоже были счастливы, ибо они получали в обмен на свои пеннинги, лепешки и пиво не только мои зелья, но и надежду на то, что после моих трудов в их жизни что-то изменится к лучшему. И потом, как можно препятствовать обманываться людям, которые сами только и ждут, чтобы их кто-нибудь обманул? Если не я, то такой же, как я.
— Это я всё понял, — кивнул Торлейв. — Рассказывай, что было дальше.
— Мы со Стюрмиром пошли искать стрелу и встретили там Вильгельмину и пса, такого громадного, что поначалу я подумал: уж не тот ли это черный волк? Но это был лишь пес, хоть и очень большой. Потом появился ты. А о том, что происходило со стрелою дальше, ты знаешь лучше меня.
— Йорейд сразу поняла, что это ты наносил руны, и бросила ее в огонь.
— Еще бы ей не понять, — вздохнул Финн. — Я не видал ни одной колдуньи более мудрой, чем Йорейд. Она пальцем не пошевельнет лишний раз, чтобы воспользоваться своей силой, но коли уж пускает ее в ход, можешь быть уверен: ударит без промаха. Должен ли я продолжать свой рассказ, сын Хольгера? Я устал и хотел бы вздремнуть. Зимняя ночь долга, но мы с тобой проговорили немалую ее часть.
— Рассказывай, коли обещал! — возразил Торлейв.
— Ладно, — вздохнул Финн. — В конце концов, вы с дочерью Стурлы накормили меня и спасли от смерти. Я бы помер там, под этим плетнем, не сжалься вы надо мной. Наверное, я должен был бы испытывать к вам что-то вроде благодарности, если б за все эти годы не забыл, что это такое… Так или иначе, рассказывать осталось не так уж долго.
Все шло как по маслу, даже ваш въедливый сюсломан — и то не заметил, как искусно подчищен мел на пергамене.
Стюрмир неплохо изобразил заботливого дядюшку. И он добился бы своего, если б не ты, сын Хольгера. Ты пришел и смешал все его планы.
Торлейв лишь молча кивнул.
— И как тебе это удалось? Ты был один, а их пятеро, и все же они не смогли справиться с тобою. Ты нанес удар Нилусу в лицо, он был взбешен. Если б вы не бежали с хутора в ту ночь, полагаю, тебя ждала бы страшная долгая смерть, сын Хольгера. Я и сейчас не понимаю, как вы ухитрились тогда от нас ускользнуть, если только девчонка твоя не воспользовалась своим даром.
— Ту ночь, — сказал Торлейв, содрогнувшись в сердце, — мне не забыть и через много лет.
— С той самой ночи волки будто преследовали нас, — хрипло проговорил Финн. — Стрелы не брали их. Боров и тот стал говорить, что не нужно ему никакого золота. Стюрмир и Весельчак уверяли, что это местные собаки увязались за нами. Однако всем нам было так страшно, что Стюрмир купил сани и пару лошадей у хозяина «Пивного фьорда», чтобы только не идти через лес на лыжах.
Дважды мы чуть не настигли вас, но вы каким-то чудом уходили у нас из-под носа. А потом мы приехали на Воронов мыс. Стюрмир отправил Борова и Весельчака вперед, к башне — проверить, что там да как, — а сам остановился перекусить в этой самой гостинице: хотелось ему расспросить хозяина, не видал ли он вас. Я сказал ему, что пойду с Весельчаком и Боровом, а Весельчаку и Борову сказал, что остаюсь со Стюрмиром, — сам же бежал прочь со всех ног. И кабы лихорадка не скрутила меня столь некстати и я не пролежал бы три дня в хлеву у какого-то трёнда, только бы меня здесь и видели.
— Любопытная история, — произнес Торлейв задумчиво.
— Ты доволен, сын Хольгера? Позволено ли будет мне теперь вздремнуть хоть немного?
— Бог с тобою, колдун. Право, мне даже жаль тебя. Ложись и спи. Я разбужу тебя с петухами, до того как придет хозяйка.
— Кстати, — буркнул Финн. — У меня тоже есть к тебе один вопрос. Сдается мне, ты неспроста выведываешь у меня про этих варульвов. Ведь ты видел их, как и я?
— Я и сам не уверен в том, что я видел.
— Не лукавь, сын Хольгера, — просипел колдун. — Я был честен с тобой!
— Хорошо, колдун, ты прав. Да, я видел их, и не один раз.
— Я же говорю: это она, Маргрет, Белая Ива! — воскликнул Финн.
Он посмотрел в лицо Торлейву и внезапно расплылся в радостной улыбке, показав щербатые черные десны. Разноцветные глаза его задорно блеснули.
— Знал бы ты, какой славной девушкой была она — веселой, смешливой, доброй! А какой гордой и грозной она могла вдруг стать, если заденешь ее ненароком. Настоящая северная королева! Недаром этот Ульв потерял от нее голову. Она кого хочешь свела бы с ума. Нет, не было и не будет второй такой, как она!..
Глава 24
Морозы стояли до самого Рождества. С наступлением сумерек поднимался резкий, острый как нож холодный ветер. Оледеневшие ветви деревьев звенели, когда он задевал их, пролетая над лесом.
Ланглив вовсю готовилась к праздникам: стряпала, мыла, убирала. Вильгельмина, Анете, служанки Стина и Герда — все были вовлечены в эти приготовления. Вильгельмина, правда, предпочитала возиться с младшими девочками: рассказывала им сказки, играла в прятки. Торлейв сделал тележку и упряжь для Кьяппи, и собачонка возила в ней двух тряпичных кукол, которые вылетали из повозки всякий раз, как Кьяппи начинала прыгать. Дети смеялись, им вторил Стурла. Он уже шел на поправку и мечтал об одном — как можно скорее оказаться в Нидаросе. Он привык быть хозяином, а не гостем, и бездеятельность раздражала его. Здесь он только и мог, что есть, спать или играть в хнефатафл[177] с детьми.
Меж тем за два дня деревянная стрела обошла большинство дворов Воронова мыса, и не было уже никого — «от карла до ярла»[178], как говорил Гамли, — кто бы не знал о произошедшем.
В то самое утро, когда Финнбьёрн Черный Посох ушел по дороге на восток, спустя час после окончания мессы в церкви Святой Сюннивы, Никулас и Торлейв помогали Гамли перенести из пивоварни в дом несколько бочонков с пивом и задержались на дворе. Солнце, едва выползшее над макушками гор, светило вполсилы. Лучи его были точно пригашены холодом, воздух, казалось, готов был рассыпаться множеством колких ледяных кристаллов, слеплявших ноздри и губы. Покуда они стояли на дворе, густые черные волосы и ресницы Торлейва поседели от инея.
— Смотри, кто-то едет, — сказал Никулас Торлейву, указывая на дорогу.
К постоялому двору приближался небольшой отряд вооруженных всадников при щитах и мечах, трое держали в руках короткие копья. Выезжая в это морозное утро, они явно больше внимания уделили теплой одежде, чем военной экипировке: на всех были тулупы, меховые шапки и сапоги. Ноги коней обмотаны были рогожей, чтобы лед и наст не ранили копыт, конские челки и хвосты белы от инея, головы окутывал пар.
Впереди на сером мерине ехал небольшого роста круглолицый человек; концы его седых усов и короткая борода заиндевели от дыхания. Он махнул рукою в знак приветствия и даже снял шапку, дабы показать дружественные намерения. Никулас также снял шапку и поклонился.
— Мир вам, бонды! — сказал всадник, щурясь от ветра. — Звать меня Хокон, сын Кодрана, я хёвдинг этого отряда. Мы все — дружинники управителя херада Гюрда, сына Симона с Овечьего Двора. Посланы на поиски разбойников. В преддверии праздников удалось собрать лишь малый отряд, посему Гюрд повелел нам заехать на двор к Гамли, сыну Торда. Ибо, сказал он, в усадьбе Зеленый Склон стоят сейчас гости, они не откажутся помочь нам в поисках.
Договорив, Хокон, сын Кодрана, поспешил натянуть шапку на уже покрасневшие на морозе уши.
— Сдается мне, что мужу и воину занятие это больше пристало, нежели носить бочки с пивом, — усмехнулся Никулас. — Как полагаешь, Торлейв?
— Если Гамли даст нам лошадей, почему бы и нет?
Он пошел в дом спросить Гамли и других мужчин, не поддержат ли они Хокона, сына Кодрана. Гамли отказался сразу — Ланглив смотрела на него очень пристально, — но верховых лошадей пообещал дать. Кольбейн отвечал, что не хочет покидать Стурлу и останется дома. Издольщики Никуласа, Эббе и Ялмар, оба закивали головами — вызвались ехать. Гамли отправился в конюшню выводить и седлать четырех коней — тех, что подкованы были на шипы, — а Ланглив принесла Торлейву большую теплую овчинную ольпу, которую можно было надеть поверх куртки.
Когда выезжали со двора, Торлейв оглянулся на постройки постоялого двора и вздохнул:
— Мало народу для защиты остается в усадьбе.
— Но и на поиски, Торлейв, идет не так много людей. Посмотри на этих дружинников: в такой холод они ради нас покинули теплые дома, чтобы найти этого бешеного пса, Стюрмира.
Торлейв потрепал крутую шею своего темно-гнедого коня.
— Потому я и здесь, Никулас. Но на сердце у меня неспокойно.
Они проездили весь день, но никого не нашли. К вечеру холодный сумрак еще крепче сковал все кругом. От мороза глаза слезились и ресницы смерзались на ветру. Лошади просились домой, и всадники давно закоченели в седлах. Несколько раз за время поисков они заезжали в усадьбы к местным бондам, и хёвдинг Хокон, сын Кодрана, расспрашивал о разбойниках. Кто-то видал похожих людей далеко, возле хутора Песчаная Отмель. Отряд направился туда, но и там никого не нашли.
— У Стюрмира столько родичей, что наверняка найдется кто-нибудь, кто даст ему убежище, — сказал Хокон. — Надо бы проехаться по их усадьбам. Не люблю я это дело, да и людей у нас маловато. Никто из бондов не приходит в восторг, когда дружинники управителя являются к ним в дом с обыском. Хоть по закону и положено нас пускать, но каждый поневоле хватается за меч, когда говоришь ему, что одного его слова мне недостаточно для полной уверенности. Что делать! Такой уж у нас народ… Завтра утром я заеду за вами. Попытаюсь поднять еще двоих-троих. А потом придется нам прерваться. Возобновим поиски только после праздников.
Торлейв покачал головой.
— Никогда еще так не встречал я Рождество.
— А мне приходилось праздновать Рождество в походе, и не раз, — сказал Никулас, на что Хокон понимающе усмехнулся и покивал.
Морозная ночь уже спускалась с холодных горных вершин, леденя небо и землю. Деревья и дома в долине казались серыми призраками в колючем мраке. Едва успела сгуститься тьма, как над горами полыхнуло зеленым и, один за другим, пошли плясать яркие всполохи, заливая снег своим холодным сияньем.
— Спаси нас, всемогущий Господь! — вздохнул Хокон. — Только этого не хватало.
— Вы верите в приметы, хёвдинг Хокон? — спросил Никулас.
Хокон пожал плечами.
— Одно могу сказать: никогда еще эти пляски света к добру не приводили, да еще в ночь новолуния.
Они расстались на развилке дороги: Хокон со своими людьми поехал к усадьбе Гюрда Управителя, а Торлейв и Никулас с двумя издольщиками повернули лошадей к постоялому двору.
— Лучше было идти на лыжах, — проговорил Торлейв онемевшими губами. — Пальцы замерзли так, что повод выпадает из рук. Да и лошади изнемогли.
— На лыжах в такой мороз — тоже не лучшее дело: перехватывает дыханье, а вдохнешь глубже — можно заработать огонь в груди. Знавал я людей, которые от этого умирали.
Скорой рысью кони взошли на последний холм — до постоялого двора оставалось не более полета стрелы.
— Что это там? — вдруг сказал Торлейв и, не дожидаясь ответа, с силою взял в шенкеля бока своего гнедого. Тот уже чуял дом и, как ни был измотан, сразу принял в галоп.
— Никулас! — крикнул Ялмар. — Смотрите! Там беда, скорее!
Однако Никулас и сам уже несся вперед, навстречу ледяному ветру. Эббе и Ялмар погоняли коней, кричали еще что-то ему вслед, но он не слыхал.
Торлейв влетел на двор, выхватил меч. Ворота были распахнуты, по двору метались тени, какие-то люди с факелами бросились врассыпную от Торлейва. Горела часть крыши сенного сарая. Куча хвороста и соломы была навалена у наружной стены дома, и человек в темном плаще пытался ее поджечь, но порывы ветра сносили пламя факела в сторону.
— Назад! — страшно закричал Торлейв. Он налетел сзади и рубанул мечом — поджигатель вскрикнул, выронил факел на кучу соломы.
Торлейв спрыгнул с коня, упал на колени, вскочил. Он раскидывал ногами солому, отбрасывал ее горящие клочья от стены. В этот момент кто-то из темноты бросился на него сзади, другой рванул его за ворот и ударил в лицо. Он упал на снег, но сразу же поднялся, с силою оттолкнул от себя того, кто навалился сверху. Лицо нападавшего было скрыто капюшоном, Торлейв видел лишь меховую оторочку и слышал частое хриплое дыханье. Нападавший не произнес ни слова. Кто-то рядом стонал сквозь зубы, выл и ругался в темноте на чем свет стоит. Голос показался Торлейву знакомым, но сейчас недосуг было вспоминать, кому он принадлежит.
Уже совсем стемнело, хоть глаз выколи, только горящая крыша сенного сарая озаряла сугроб и угол амбара. Странной была эта возня на снегу: вслепую, меж неповоротливыми, одетыми в толстые теплые одежды людьми, — будто дурной сон. Торлейв ощутил резкий удар в бок и ударил сам мечом наугад — неизвестный вскрикнул, отбежал назад во тьму. Тогда Торлейв дал ход Задире, пустил его гулять по кругу. Противники-полуневидимки казались частью окружавшей их слепой темноты. Мечи их звенели, натыкаясь на сталь клинка Задиры, но Торлейв не мог понять, сколько их против него одного.
Но вот уже, летя во весь опор, пронеслись сквозь распахнутые ворота Никулас Грейфи, Эбби и Ялмар, а из дома бежали Кольбейн и Гамли. Поджигатели оставили Торлейва и бросились через заднюю калитку в лес.
Никто их не преследовал. Торлейв выхватил топор из-за пояса и принялся рубить наружные опоры крыши сенного сарая. Гамли подхватил вилы — он сбрасывал с перекрытий на снег горящую солому. Слуги и работники бежали с ведрами, полными воды. Вскоре огонь был побежден.
— Что это было? Где Вильгельмина? — спросил наконец Торлейв, тяжело дыша. Он не мог сказать, вправду ли так темно или это внутренняя тьма застит ему глаза. Пахло паленой шерстью, кровью, гарью.
— Ты цел? — поинтересовался Никулас.
— Кажется, да, — отозвался Торлейв, тронув языком разбитую губу.
Во мраке отдельными кучками на снегу тлели угли. Вышла из дому Ланглив с факелом в руке — пламя озарило ее лицо, край головного покрова. Вильгельмина выбежала следом; волосы рассыпались по ее плечам, свет обратил их пушистый ореол в пламенный нимб.
— Торве, ты здесь? — крикнула она, вглядевшись в темноту.
Он подошел и обнял ее, прижал к себе. Сердце его еще не освободилось от того жаркого страха, что испытал он, пока летел на коне, сражался с поджигателями, гасил крышу, ибо воображение успело нарисовать ему череду страшных картин, героиней которых была она, Вильгельмина.
— Они ворвались в сени, — сказал Гамли. — Я еще не видел, что они натворили тут. Надо принести огня. Женщины заперлись наверху, в ткацкой, а мы с Кольбейном и Стурлой держали оборону в дверях. Хвала Небу, вы успели вовремя. Никто даже не ранен.
— Кажется, я задел кого-то мечом, — проговорил Тор-лейв. — Может, двоих или троих.
Кольбейн подошел сзади с факелом в руке.
— Я тоже. Торлейв! У тебя нож торчит в боку.
Торлейв удивился.
— Кто-то ударил тебя ножом сзади, — объяснил Кольбейн. — Ты ничего не почувствовал?
Торлейв ощупал меховую ольпу, ту, что дала ему Ланг лив. Пальцы наткнулись на костяную рукоять охотничьего ножа.
— На мне столько всего надето. Немудрено, что он увяз: ольпа, куртка, две рубахи.
Кольбейн взял нож из рук Торлейва.
— Это нож Тигги, — сказал он, осмотрев оружие. — Я помню эту раздвоенную рукоять из оленьего рога.
— Пора, пора уже покончить с этим! — раздраженно воскликнул Никулас Грейфи. — Сколько может продолжаться это безумие? Кто они были, Гамли, ты видел их лица?
— Черта лысого я видел. Те двое, что были впереди, прикрывались шарфами и колпаками. Еще и тьма хоть глаз выколи. Стюрмира среди них не было, его я бы и с закрытыми глазами признал. Кольбейн тоже ранил двоих или троих.
— В это же время кто-то на дворе пытался поджечь сенной сарай, чтобы выкурить всех вас из дому! Возможно, Стюрмир был там.
— На дворе было человек пять, — сказал Торлейв.
— И внутри около того, — кивнул Гамли.
— Если это Стюрмир, то откуда у него столько людей? — усомнился Никулас. — Кто-то ему помогает?
— Иметь столько родичей — прямая выгода! — заметил Гамли. — Пойдемте в дом. Думаю, сегодня они уж не вернутся.
В сенях все было вверх дном. Разбросаны ведра и миски, хранившиеся у Ланглив по полкам, опрокинута маслобойка, разлито молоко, оставленное для приготовления скира.
Зажгли свечи. Торлейв пошел в горницу и сел на корточки у очага. Угли почти догорели, но Вильгельмина положила сверху бересты и хвороста.
— Когда же это кончится? — спросил Торлейв, протянув руки к огню. — Я хочу только мира, но меня заставляют воевать. Я так испугался за тебя, когда увидел, что происходит на дворе! Готов был не глядя порешить всех, кто подвернется под клинок.
— Я тоже хочу, чтобы все это кончилось, Торве, — сказала Вильгельмина. Она присела рядом, ткнулась лбом ему в плечо. — Мне кажется, мы должны отсюда уехать, и как можно скорее. Будь Стурла здоров, я не ждала бы ни минуты. Гамли, Ланглив и их дети тоже в опасности из-за нас.
— Я обещал Хокону, сыну Кодрана, что завтра вновь поеду с ним на поиски. — Торлейв задумчиво потрогал разбитую губу большим пальцем. — Но теперь мне страшно оставлять здесь тебя и Стурлу.
— Вряд ли завтра они вновь решатся на такое, — покачала головой Вильгельмина.
— Не решатся! — заявил Гамли, входя в горницу. — Завтра, накануне сочельника, в усадьбу приедут гости. Здесь будет полно народа. Если удастся взять Стюрмира, этой войне настанет конец.
— Дай-то Бог, — вздохнул Торлейв.
Никулас, Кольбейн и Торлейв ночевали в общей горнице на лавках. После ужина, когда все разошлись, Торлейв натянул на ухо край мехового спального мешка и почти уже задремал, когда рядом вдруг послышался голос Никуласа:
— А что, Торлейв, не хочешь ли ты оставить свое ремесло и пойти служить с Гёде в дружину рыцаря Мюнана Бассе? Он был бы рад.
— О нет, благодарю, — удивился Торлейв. — А с чего вы завели об этом речь, Никулас?
— Задел, говоришь, двоих-троих? — усмехнулся Никулас. — А ты, оказывается, крепко рубишь.
— Оставь, Никулас, — тихо проговорил Кольбейн из темноты. — Ты думаешь порадовать его этим? Вряд ли он сочтет это большой своей заслугой.
— По-моему, так или иначе он должен знать.
Торлейв сел.
— Что-то вы оба темните. Что случилось?
— Боюсь, Альготу, сыну Скамкеля, Весельчаку, не бить уж больше из самострела, да и ножи не метать так метко, как бывало.
— Что? — хмурясь на огарок свечи в головах Никуласа, спросил Торлейв.
— Ведь это он носил на правой руке большой серебряный перстень с печатью в виде драконьей головы? Так сказал Стурла.
Торлейв припомнил стол в гостевой горнице на хуторе Еловый Остров и руки Весельчака, непрестанно игравшие с небольшим ножом.
— Так что же? — нетерпеливо спросил он.
— Кольбейн нашел в снегу, там, у сенного сарая, отрубленную кисть, — спокойно сказал Никулас. — На пальце — тот самый перстень. Да что ты вскочил? Спи уже!
Утром хёвдинг Хокон, сын Кодрана, со своим небольшим отрядом заехал на постоялый двор. Торлейв, Никулас и их кони были уже готовы. Гамли, ожидавший сегодня гостей, с завистью смотрел, как седлают лошадей. Вильгельмина тоже была там, она вышла попрощаться с Торлейвом, который был еще мрачнее вчерашнего. Разбитая губа его опухла, и от мороза ее уже начало саднить, да и спал он накануне не очень хорошо и не слишком долго.
Он поцеловал невесту, не обращая внимания на любопытные взоры дружинников Хокона, которые одобрительно наблюдали за их прощанием, и поднялся в седло.
День обещал быть таким же морозным, как накануне. Казалось, само небо подернулось хрупкой ледяной пленкой, и солнце с трудом выползло из-за гор. Напротив него на бледном небосводе с самого утра уже просовывал свои тонкие рожки сквозь облака новорожденный месяц. Хокон, заметив его, достал из складки пояса серебряную монетку и поднял вверх — показать небесному младенцу, чтобы тот помог ему разбогатеть[179].
Они двинулись к Фискеверу, но по дороге Хокон решил навестить усадьбу Стюрмировых родичей. Отряд въехал на двор Торфинна, сына Тьёрви. Жители усадьбы — мрачные мужи и хмурые женщины — вышли посмотреть, кто это к ним пожаловал. Хокон объяснил, что ему нужно. Бонд Торфинн, сын Тьёрви, — коренастый и крепкий, со светлой бородкою, — отвечал неохотно, сквозь зубы:
— Я не особо почитаю своего родича Стюрмира с Каменистого Склона. Можешь осмотреть мой дом, Хокон, раз так велит тебе твой долг. Но не пользуйся тем, что я не хочу ссоры накануне праздника, — смотри скорее и уходи прочь.
— Если ты полагаешь, что мне интересно, как ты тут живешь в своей усадьбе, то ты ошибаешься, сын Тьёрви, — отвечал Хокон. — У меня свои дела, у тебя свои. Осмотрю всё и уйду, можешь быть уверен.
Торлейва, Никуласа и еще двух своих людей Хокон оставил на дворе. Они сошли с коней, и какая-то женщина даже предложила им выпить пива, однако Никулас вежливо отказался за всех.
Обыск усадьбы много времени не занял. Вскоре хёвдинг Хокон вышел с черного хода и вернулся на двор, сказав:
— Прими мои извинения, Торфинн, сын Тьёрви.
— Так тому и быть, — отвечал тот.
Однако когда они отъехали от усадьбы, Хокон покачал головою:
— Кто знает, что там на уме у этого Торфинна, сына Тьёрви? В любой усадьбе полно таких мест, где можно спрятать человека, а то и нескольких, и поди их сыщи.
— Мне показалось, что он правдив, — возразил Никулас.
— Может, и так, — пожал плечами Хокон. — Но народ у нас скрытный, каждый себе на уме.
К полудню они подъехали к Фискеверу. Берег здесь спускался низко, и холодные волны набегали на кромку льда, на серую гальку. Дома стояли темны и безмолвны, нетронутый снег лежал между ними, лишь чайки мелькали над белыми крышами.
Всадники проехали вдоль домов; двери были забиты крест-накрест толстыми досками — однако дверь крайнего дома была чуть приоткрыта. Никулас указал на это Хокону. Тот сделал знак своим людям, и они вмиг окружили дом.
— Не думаю, что там кто-то есть, — пробурчал Хокон в бороду. — И все же осторожность не повредит.
Хокон спешился. Обнажив меч, он вошел внутрь и вскоре вновь показался на крыльце.
— Можете зайти и посмотреть, — сказал он. — Они были здесь вчера и, похоже, бежали в спешке. Здесь какие-то вещи — может, узнаете что из них? Говорят, Стюрмир очень богат и прячет где-то кучу денег. Возможно, на Вороновом мысе скоро будут искать не только золото Хравна, но и сокровища Стюрмира.
В доме было холодно, но запах дыма еще держался: видимо, топили не так давно. Потолки были низкими, земляной пол в горнице покрывали овечьи шкуры. На длинном дощатом столе стояли несколько кружек с оледеневшими остатками пива, в деревянной миске вмерзла в кашу костяная ложка с ручкой в виде петушиной головы.
У противоположной стены стоял большой плетеный ларь. Хокон ногой откинул крышку — под нею блеснул серебряным шитьем новый ярко-синий плащ.
— Небось Грош себе пошил, — хмыкнул Хокон. — Богатая вещь, дорогая… А это что, меч? Взгляни, Никулас, не знаком ли он тебе?
Хокон извлек из потертых ножен клинок, блеснувший матовой гладью двойного дола. Кто хоть раз видел его, тот не забудет! Торлейву показалось, что Задира шевельнулся в ножнах и толкнул его в колено, узнав старого приятеля.
— Это Надежда Путника, — сказал Торлейв. — Меч Стурлы Купца.
— Что ж, порадуем Стурлу! Знатный у него меч! Надежда Путника, говоришь… Хорошо, что Надежда возвращается к своему хозяину. И воин без меча одинок, а меч без воина — что собака без господина: в вечной тоске по хозяйской руке. Ну, а нам пора следовать дальше. Проверим башни в лесу.
Однако они не успели отъехать далеко от рыбачьего поселка. На изгибе дороги из-за леса показались трое всадников; один из них сделал Хокону знак остановиться. Хокон придержал серого мерина, и весь отряд встал в ожидании.
— Кто это? — шепнул Никулас Торлейву.
— Кажется, Эйольв Двухбородый.
Эйольв и его спутники приблизились к отряду Хокона.
— Приветствую тебя, Эйольв, сын Свейна, — сказал Хокон.
— И тебе привет, хёвдинг Хокон, сын Кодрана, — хмуро отвечал Эйольв. — Слыхал я от Торфинна, сына Тьёрви, что ты идешь к Фискеверу искать там нашего родича Стюрмира, сына Борда.
— Верно сказал Торфинн, сын Тьёрви.
Эйольв Двухбородый помолчал и продолжил, с неприязнью глядя в прищуренные глаза Хокона:
— Утром пришел ко мне мальчик из усадьбы Халльдора Смолы, сын одного из работников. Халльдор просил передать мне, что родич наш, Стюрмир Грош, сын Борда, гостит у него в усадьбе, и требуется мое содействие в том, чтобы как можно быстрее переправить Стюрмира в Далекарлию[180].
— Вот как, — задумчиво проговорил Хокон. Он внимательно смотрел в лицо Двухбородого.
— Говорю я тебе о том, хёвдинг Хокон, не потому, что желаю выслужиться перед тобою. Но на то есть у меня свои причины.
— Не знаю, Эйольв, сын Свейна, — спокойно отвечал Хокон. — Я человек Гюрда Управителя, и вместе с ним служим мы государю. Долг свой не нарушал я никогда. Но не уверен, что держался бы столь же неуклонно, коли речь зашла бы о моем родиче.
— Стюрмир, сын Борда, как бельмо на глазу у всех вот уж второй десяток лет! Он порочит наш род, ввязывая то одного, то другого в свои темные дела. А ведь предки наши владели чуть не половиною всех здешних земель.
Читать бесплатно другие книги:
