Золото Хравна Пастернак Мария
В доме было полутемно, тихо и холодно. Торлейв спал на соседней лавке. Вильгельмина закуталась в одеяло, встала и босиком подошла к нему. Он лежал на спине, раскинув руки, смуглое осунувшееся лицо его выглядело бледным, но дыхание было ровно и глубоко.
Вильгельмина встала на колени пред спящим Торлейвом и помолилась о нем всею силою своего сердца. А помолившись, сунула ноги в пьексы и вышла во двор. Собаки подбежали к ней, виляя хвостами.
— Где Йорейд? — спросила она Буски. Пес заковылял к хлеву.
Йорейд доила козу, струи молока ударяли о дно берестяного подойника. За работой Йорейд напевала какую-то странную песню на своем языке — она часто так делала.
— А, это ты! — сказала она. — Проснулась? Можешь не беспокоиться за своего Торве. Он из тех, на ком все заживает, как на собаке. Жаль, что зима, — свежие-то травы заживляют лучше, чем отвары. Думаю, дня через два-три он будет на ногах.
— Стюрмир ударил его по голове, — тихо сказала Вильгельмина.
— Отлежится — всё пройдет.
Йорейд кончила доить, вытерла руки и козье вымя полотняной тряпицей и, поднявшись с низкой скамейки, внимательно посмотрела в печальные Вильгельминины глаза.
— Спала плохо? — удивилась она. — Ручаюсь, сегодня Финн тебя не беспокоил. Этой ночью я отделала его так, что он долго еще будет помнить. Слова и звуки могут отражать, как тихая темная вода. Ворожба его к нему вернулась и обратилась против него самого… Но скажи-ка мне, дитятко, может, тебя попоить чем? Я давала сыну Хольгера корень валерианы с каплей хмеля и дурман-травы. Отвар еще остался. Чтоб тебе лучше спалось, а, девочка?
Вильгельмина помотала головой.
— Ночью, пока я промывала и перевязывала его рану, он мне всё рассказал. Говорил и говорил. — Йорейд вздохнула. — Какого-то брата Мойзеса поминал. Если б, говорит, он был сейчас здесь!.. А что было бы, будь он сейчас здесь, этот Мойзес? Да и кто он такой?
— Не знаю. Что нам делать теперь, бабушка?
— Твой Торве порывался сегодня же идти к Воронову мысу. Я его уговаривала полежать немного, и ты не пускай его, когда проснется: еще свалится где-нибудь по дороге и Стурле не поможет. Хорошо хоть уснул. Вот упрямый парень! И отец его был таким же.
— Бабушка, ты, наверное, знаешь… Вчера, когда мне нужно было спасти Торлейва, я стала думать, как мне пройти мимо них, — они были совсем близко. Я вспомнила про лису, про то, как она обманывает собак. Я подумала, что я сейчас буду как та лиса, забуду о себе. Все во мне обратилось внутрь, вся внешняя моя оболочка точно свернулась. Я прошла мимо их костра, взяла лыжи и меч и ушла. А они и впрямь не заметили меня. Скажи мне, бабушка: что это было?
— Ну, что говорить… — проворчала Йорейд, не поднимая глаз. — А чего ты хотела? Мы ведь с тобою родня.
— Я не понимаю!
— Твой отец когда-то запретил мне объяснять тебе, — сказала Йорейд. — Полагаю, он прав. Зачем тебе жить моею судьбой?
— Бабушка, я не понимаю! — повторила Вильгельмина.
— Самая простая магия — та, что достается тебе в наследство. Та, которой владеешь не задумываясь. Разве никогда не бывало прежде, что ты стояла и знала: сейчас кто-то скажет такие-то слова — и вдруг он их говорил? Или: сейчас произойдет то-то — и это происходило?
— Иногда.
— Поэтому ты с самого начала знала, что только лишь зла хочет Стюрмир, поэтому с самого начала почувствовала, что Финнбьёрн Черный Посох боится тебя. А знаешь ли ты, почему он тебя боится?
— Думаю, бабушка, он боится тебя, а не меня.
— Ну, ему-то лучше всех известно, какой дар дается женщинам в нашем роду!
— А какой это дар? — спросила Вильгельмина.
Йорейд посмотрела на внучку пронзительными синими глазами:
— Ты же сама мне сейчас рассказала, как ты сумела остаться невидимой. Но довольно об этом! Лучше не знать тебе ничего, девочка. С того, кто ведает, спросится впятеро. С тем, что ведаю я, жить нелегко, и такой судьбы тебе я не желаю. До чего дойдешь своим умом да чутьем — то и твое. Но не пользуйся этим слишком часто, ибо можно погубить свою душу.
Вильгельмина вздрогнула.
— Бабушка, бабушка! — сказала она. — Так страшно все то, что ты говоришь!
— Ну, вот и хорошо, что страшно! — отвечала старуха.
Она помолчала немного, потом продолжала:
— Твой Торлейв сказал мне, пока я перевязывала его: «Я впервые обагрил кровью меч своего отца». «Будь уверен, этот меч знает вкус крови, — ответила ему я. — Недаром Хольгер и Стурла когда-то бок о бок сражались за короля». Он сказал: «Я не думал, что когда-нибудь убью человека, да еще вот так, оставив его без покаяния. Как моя рука, рука резчика, осмелится теперь коснуться освященного древа? Как смогу закончить тот образ Пресвятой Девы, что начал я по просьбе нашего отца Магнуса? Моей работе теперь конец. Наверное, мне придется зарабатывать на жизнь вырезыванием деревянных лошадок и кукол». «Тоже хорошее дело, сын Хольгера, — сказала я ему. — Но поверь мне, тебе не придется торговать детскими игрушками. Твое предназначение — в другом, и ты его исполнишь».
Вильгельмина вздохнула.
— Это была моя вина. Если б не я, он никогда бы не поднял меч на человека.
— Знаешь ли ты, детка, что за человек был этот Ягнятник? Он такое творил, что старый мой язык при тебе не повернется назвать его дела. Я своими глазами видела многих людей, которые от него претерпели. Думаю, Господь наш Иисус милосерд, и Он простит Своему брату Торлейву, сыну Хольгера, этот его грех.
Торлейв проснулся, лишь когда на дворе совсем стемнело. Горел огонь в очаге, Вильгельмина сидела на маленькой скамеечке и при свете свечного огарка пришивала к подолу старого кьёртла Оддгейра, сына Бьёрна, тесьму с красными и белыми оленями.
— Что это ты шьешь? — тихо спросил он.
— Торлейв! Как ты?
— Хорошо. — Он сел, морщась от боли в боку. — Уже почти совсем хорошо. Так что это?
— Йорейд открыла свой сундук; тебе же нужна какая-то одежда. Твою рубашку уже не починить и не отстирать. Смотри: эта красивая, тоже синей шерсти. Йорейд говорит, когда-то она сама соткала эту ткань, окрасила ее соком черники, сшила рубашку и вышила ее по вороту. Подол совсем истрепался, вот я и отпорола от твоей рубашки тесьму и пускаю ее по низу. Хотела бы я видеть Йорейд в то время, когда она была молода и вышивала этот кьёртл.
— Прекрасно, — улыбнулся Торлейв. — А где же сама Иорейд?
— Ее позвали в усадьбу к Калле Смолокуру. Жена его, Сигрид, должна родить. Йорейд запрягла Мохноногого и уехала. Вернется завтра или послезавтра.
— Сейчас ночь?
— Еще нет, но вечер уже поздний. Йорейд сказала, что заедет к твоей тетке Агнед и сообщит ей, что с тобой все в порядке.
— Давай съедим что-нибудь. И я бы поспал еще, а утром надел бы лыжи и пошел на север.
— Нет, Торве! Йорейд сказала, что еще дня три, не меньше, ты должен лежать.
— Ерунда. Я уже почти здоров, за три дня я сойду с ума, лежа на лавке. Стурла что же, должен ждать, пока я отлежусь? Не думаю, что ему там очень хорошо, в той башне. Мы с монахами видели две такие на Вороновом мысе. Они остались со времен биркебейнеров[101]. Некоторые башни еще старше, их построили в те времена, когда потерявшие совесть морские хёвдинги грабили поселения трёндов. В наших горах тоже есть такие башни. В них живут лишь лихие люди, разбойники. — Он помолчал и вдруг произнес со сдавленным смешком: — Возможно, и мне придется теперь поселиться в одной из них.
— Что ж, — пожала плечами Вильгельмина, продолжая шить, — веселенькая будет у нас жизнь в разбойничьей башне.
— Ты хочешь сказать, что осталась бы там со мною?
— Конечно, я бы не бросила тебя.
— Мина, не шути так, — попросил он. — Ты понимаешь, что говоришь? Это давно уже не игра для меня.
Она оторвала взгляд от работы.
— Бедный мой Торве. Приготовлю-ка я тебе ужин.
Слезы сквозь улыбку дрожали на ее ресницах. Она отложила шитье на край скамьи и встала. Торлейв тоже поднялся. Ему захотелось глотнуть свежего воздуха: в доме было жарко натоплено и душно.
Голова еще немного кружилась, отчаянно ныла шишка на затылке.
«Скоро, может быть, уже завтра я уйду отсюда», — подумал он и, придерживаясь за подпоры потолка, вышел через сени на двор.
Ночь дохнула ему в лицо влагой оттепели. Мороз пошел на спад, воздух был мягок, пахло мокрой хвоей. На укрытый снегом лес лился бледный свет, и луна, как и вчера, всходила за лесистым холмом, сияла краем диска, выглядывала, смотрела на него, точно играла с ним.
Торлейв вздрогнул. Всем напряжением мышц вновь ощутил он, как в разгорающемся лунном свете Нилус из Гиске оседает наземь, прогибая клинок своей тяжестью.
«Наверное, мне теперь суждено всю жизнь помнить это», — подумал он и стиснул зубы.
Йорейд не вернулась на другой день, но субботним утром, на рассвете, когда Вильгельмина еще спала, Торлейв вышел на крыльцо и увидал в сумерках, как въезжают на двор расписные санки. На повороте рядом с Йорейд качнулась вправо-влево маленькая серая скуфья. Торлейв сбежал с крыльца навстречу саням.
— Отче! — тихо сказал он и встал на колени в снег.
Отец Магнус выпрыгнул из саней, быстрым шагом подошел к нему. Торлейв не поднял глаз. Он видел лишь обтрепанный подол бурой рясы священника, его большие черные пьексы, потертые ремнями лыжных креплений.
— Торлейв, сын мой, — пробасил отец Магнус, — поднимись, пойдем в дом. Негоже стоять тебе так, в снегу. Йорейд сказала, ты ранен.
— Я уже почти здоров, отче, — отозвался Торлейв.
— Пойдем, пойдем! — Отец Магнус крепко похлопал его по плечу. — Я так понимаю, тебе есть что рассказать мне.
— Исповедуйте меня, отче!
— Тетушка Йорейд, — спросил отец Магнус, — где бы мы могли поговорить?
— Да где ж, как не в доме? — удивилась старуха. — На дворе-то холодно.
— Вильгельмина еще спит, — сказал Торлейв.
— Сон у нее крепок, — возразила старуха. — Ступайте в дом. Она спит в нише, за рогожкою, — там мало что слышно, коли не кричать в голос.
Они прошли в дом. Отец Магнус внимательно смотрел вокруг, щуря близорукие глаза. В доме было почти совсем темно, но сквозь дымовую отдушину лился сумеречный утренний свет. Священник стащил с тонзуры мятую скуфью. Увидел распятие и ладанку в углу, преклонил колени. Торлейв опустился рядом с ним.
— In nomine Patris, et Filii, et Spiritus Sancti[102], — сказал отец Магнус, — поведай мне, сыне, все, что лежит у тебя на душе; и да не скроешь от меня ничего, ибо не предо мною, недостойным служителем, ныне стоишь, а пред самим Престолом Господним.
Торлейв говорил долго. Священник слушал молча, не перебивая. Он знал Торлейва с самого его детства и не сомневался в его правдивости.
— Ты искренне раскаиваешься в том, что ты совершил, Торлейв, мой мальчик? — спросил священник, когда он умолк.
— Мне трудно сказать, отец. С одной стороны — да, я раскаиваюсь в том, что лишил человека жизни, заставил его умереть без покаяния, да еще и во вторую неделю поста. Нилус из Гиске был человек грешный — кто сомневается в этом? Значит, я отправил его душу прямиком в ад, отче, и это груз на моей совести. С другой стороны, если бы все повторилось вновь, я снова поступил бы так же. Разве у меня был выбор, отче?
— Видит Бог, если все произошло так, как говоришь ты, выбора у тебя не было.
— В ту пору, когда Стурла учил меня, мальчишку, владеть мечом, он сказал мне однажды: «Кто вынимает меч напоказ, подобен тому, кто ведет пустые речи. Если рука твоя легла на рукоять — считай, ты сделал выбор меж жизнью и смертью. Будь готов убить и будь готов умереть». Так говорил Стурла, и он был прав. Вы знаете меня, отче, я человек мирный. Но я выбрал смерть.
— Любой мужчина на твоем месте поступил бы так же ради своей невесты, жены, сестры или дочери, — сказал отец Магнус. — Если только он настоящий мужчина. Не это смущает меня, Торлейв. Я понял, что ты любишь Вильгельмину. Но скажи, не помышлял ли ты и вправду тайно бежать с нею?
— Никогда, отче. С того момента, как я понял, что люблю ее, я только и ждал того дня, когда смогу попросить у Стурлы ее руки. Полагаю, он не отказал бы мне. Я не так богат, но за мое ремесло хорошо платят. В начале лета звали меня ставить церковь в Халлингдале[103]; за труд были обещаны немалые деньги. Я думал, что, закончив работу к середине лета, вернусь и пойду к Стурле с даром и сватами просить за себя Вильгельмину. Если она не будет против.
— А что она сама думает о том?
— Она еще ребенок годами, и я не знаю ее чувств ко мне. Однако теперь все это потеряло смысл, отче. Стурла жив, я уверен. Но даже если я смогу вызволить его из беды, мне придется немедленно бежать в Данию или Швецию. Я не решился бы предложить ей разделить со мной такую судьбу.
— Ох, сыне, — покачал головою отец Магнус. — Хотел бы я иметь твою уверенность в том, что Стурла жив…
— Я слышал, как они говорили об этом, отец Магнус.
Священник тяжело вздохнул:
— Позавчера утром пришли с хутора Еловый Остров Стюрмир Грош, сын Борда, Альгот, сын Скамкеля, Дидрик Боров, сын Хёскульда Друмба, и двое их слуг. Они привезли за собою в санях — в тех же, в которых третьего дня лежали убитые волки, — тело Нилуса из Гиске. Стюрмир, сын Борда, провез его почти по всем хуторам округи, и все видели его, в том числе сюсломан Маркус. Послали за бароном Ботольвом. Я слышал их речи. Стюрмир поведал, что они пришли на хутор и Вильгельмина, дочь Стурлы, их приняла. Все шло мирно и тихо, покуда не появился ты и не назвал себя ее нареченным женихом. Так ли было, сыне?
— Мне пришлось солгать.
— Он сказал, что выразил некоторые сомнения по поводу того, что ты станешь ей достойным мужем. Что ты — бедный ремесленник, а Вильгельмина, дочь Стурлы, — богатая невеста. Что сам он, став ее опекуном, еще подумает, выдавать ли ее за такого как ты.
— Был и такой разговор.
— Теперь Стюрмир, сын Борда, сожалеет о тех своих словах. Он говорит, что в смерти Нилуса, видимо, есть и его вина. Считает, что ты расценил его слова как отказ и тайно подговорил Вильгельмину, дочь Стурлы, бежать с тобою. Нилус из Гиске пытался вас образумить и помешать побегу, и тогда ты убил его в ельнике у северных ворот. Убийство было совершено ночью, что еще больше отягчает твое положение, Торлейв. Барон не преминул указать на это[104]. Он был крепко настроен против тебя. Ты же знаешь господина Ботольва, сына Эйнара: когда он дает волю гневу, места для разума уже не остается. К тому же Стюрмир — его давний знакомец.
— Мне нечего возразить, отче, — устало ответил Торлейв. — Я рассказал вам всё как было. Ложь труднее всего разоблачить, когда она переплетена с правдой так тесно.
— Я хорошо тебя знаю, Торлейв. У меня никогда не было оснований сомневаться в твоих словах. Многие наши бонды не поверили Стюрмиру, сыну Борда. Он хоть и снискал уважение как успешный охотник, но этого мало нашим хуторянам. Ты-то для них свой, а он чужак. Что до Нилуса из Гиске — немало найдется тех, кто мечтал бы погрузить свой меч в его грудь. Но кое-кто поверил… «Северные ведьмы» — до тебя ведь долетали такие слова? Якобы они околдовали Торлейва, сына Хольгера, и он пошел на преступление ради маленькой колдуньи.
— Отче!
— Торлейв, я знаю, что это не так. Но дело не во мне. Барон велел выстругать деревянную стрелу и пустить ее по хуторам, по всей долине, чтобы найти тебя и предать королевскому суду[105]. Мы с сюсломаном Маркусом тщетно пытались его отговорить. Сюсломан уверял, что мы можем сами разобраться в своей округе, но барон настаивал, ибо убит государев человек, воин, чей меч был особо ценим. Мы не могли ему воспрепятствовать — у барона много больше влияния и власти, чем у сюсломана. Он сказал: «Речь идет о нарушении королевского права». Это очень серьезно.
— Я знаю, — глухо сказал Торлейв.
— Хорошо, что Стюрмира еще не успели признать опекуном Вильгельмины, иначе он подал бы на тебя иск за похищение его подопечной. Но он сделает это после тинга в среду.
— Это уже не столь важно, отче, — горько усмехнулся Торлейв. — Не могут же меня казнить дважды.
— Эти два дня они искали тебя повсюду. Они были у Агнед, искали в Пригорках, но не нашли. Агнед, может, и догадывалась, где ты, но не сказала. Вчера вечером кто-то предположил, что тебя надо искать на Таволговом Болоте, однако барон покуда идти сюда не решился. Дело шло к вечеру, а дорога на Таволговое Болото не так легка, ночью не всякий проберется. Думаю, сегодня он явится сюда со своими челядинцами и дружинниками. Что ты думаешь делать, Торлейв, сын мой?
— У меня нет выбора, отче. Я пойду на север, в Нур-Трёнделаг. Никто не верит, что Стурла жив, но я-то знаю, что это так. Если они схватят меня — я не смогу помочь Стурле. Значит, я ухожу немедля.
— Боюсь я, Торлейв, как бы ты не пропал в горах! Ночи нынче темны и морозны, в ущельях туман. Едва отойдешь от проезжего пути, можно совсем заплутать.
— Я прошу отпущения моих грехов, отче, — тихо сказал Торлейв. — Если сверну себе шею в дороге, так по крайней мере отправлюсь на тот свет раскаявшись.
— Что ж, сыне, молись вместе со мною, — вздохнул отец Магнус. — Ego te absolvo a peccatis tuis in nomine Patris, et Fillii, et Spiritus Sancti. Amen[106]. Как епитимью назначаю тебе совершить паломничество в Нидарос к мощам святого короля нашего Олафа, как только это станет возможным для тебя. Во искупление греха своего читай дважды в день августинскую молитву[107]. И не падай духом, сыне, ибо Бог милосерд.
— Аминь, — прошептал Торлейв, и отец Магнус перекрестил его склоненную макушку.
Вильгельмина проснулась. В скошенной боковой нише, где она спала, было прохладно, но она не мерзла в меховом мешке. Сон ее был уже давно полон чудных разговоров. Кот Турре разговаривал со сверчком, спрашивал басом:
— А что она сама думает о том?
— Она еще ребенок годами, отче, — печально отвечал сверчок, которого, как всегда, было не видно за печкой.
— Любой на твоем месте поступил бы так же, — говорил кот. — Это в порядке вещей.
— Я не решился бы предложить ей такую судьбу.
«Что за бред? — думала Вильгельмина, подвернув ладонь под щеку. — О ком это они?»
— А что же Вильгельмина? — вдруг ясно спросил отец Магнус, и Вильгельмина поняла, что она больше не спит. — Что будет с нею?
В горницу сквозь открытую дымовую отдушину сочился бледный утренний свет. Начинался снегопад, и несколько снежинок уже кружили по комнате, облетая могучую фигуру отца Магнуса, который стоял посреди горницы в своей бурой рясе и в теплой меховой ольпе. Подле отца Магнуса стояли Торлейв и Йорейд.
— Я могу забрать ее с собою, — говорил густым басом отец Магнус, теребя скуфью в своих больших ладонях. — Здесь ей находиться небезопасно. Барон собирался быть на субботней мессе, он сам заказал панихиду по Нилусу из Гиске. Раньше окончания службы они не отправятся в путь. И все же дорога к Таволговому Болоту не так далека. Сам понимаешь, Торлейв: когда они придут сюда, ни Вильгельмины, ни тебя здесь уже быть не должно. Не думаю, что вам, тетушка Йорейд, что-то угрожает, но Вильгельмину могут заставить свидетельствовать против Торлейва. Возможно, люди барона захотят ее задержать, этого нельзя допустить. Челядинцы и дружинники Ботольва куртуазностью, увы, не отличаются.
Вильгельмина завернулась в платок до самых пят и вылезла на свет из своей ниши.
— Здравствуйте, отче! Здравствуй бабушка! Что-то еще случилось?
— Случилось, — отозвалась Йорейд. — Сигрид, жена Калле Смолокура, родила мальчика, назвали Карлом, в честь отца. Славный малыш, немного слабенький, но выправится, все с ним будет хорошо. Отец Магнус пришел, дабы помочь роженице и окрестить малыша сразу после родов. Мы поговорили, и добрый отче приехал на Таволговое Болото повидаться с вами — с сыном Хольгера и с тобою.
— Люди барона Ботольва будут здесь после полудня, — сказал Торлейв, — чтобы взять убийцу Нилуса из Гиске.
— Надо бежать, Торве! — воскликнула Вильгельмина.
— Вот о том и речь. Я иду в Нур-Трёнделаг, а что будет с тобою?
— Что за странный вопрос? Разве мы идем не вместе? Вспомни сам, о чем мы говорили!
— Дорога через горы трудна, — покачал головою отец Магнус. — Не знаю, Торлейв, как ты преодолеешь этот путь, а о Вильгельмине и говорить нечего.
— Я гораздо сильнее, отче, чем вы думаете! — возразила Вильгельмина и нахмурилась.
— Могу предложить тебе укрыться на моем хуторе, — сказал отец Магнус. — Моя сестра Турдис приняла бы тебя. Она женщина надежная и не болтливая. Но поторопитесь в своем решении. Я едва успеваю к началу службы. После отпевания тело Нилуса будет переправлено в Осло, там его и похоронят. Такие уж времена настали, ныне дня не проходит без того, чтоб не пришлось отпевать кого-нибудь или хоронить. После всего, что я услышал от тебя, Торлейв, я уж и сам не знаю, кто лежит в свежей могиле позади церкви Святого Халварда. Если не Стурла и не Кольбейн, то кто?
— Это и меня мучает, отче! — Вильгельмина подняла на священника глаза, полные слез.
— Меня больше беспокоит другое, — покачал головою отец Магнус. — Мертвые так или иначе мертвы, и Господь знает их имена. Но что будет с тобою, чадо? По нашим законам нельзя приговорить женщину к смерти или отправить ее в изгнание, к тому же ты не в совершенных годах. Однако если на суд вынесут вопрос о колдовстве, дело может обернуться плохо. Я считаю, ты должна держаться подальше от всего этого, никому не попадаться на глаза. Лучше бы тебе спрятаться на моем хуторе.
— Отец Магнус! — перебила Вильгельмина, тряхнув головою; в светлых распущенных ее волосах после сна еще оставалось несколько тонких золотых соломинок, они блестели среди нерасчесанных прядей. — Отец Магнус, мне все равно, что станут говорить обо мне в округе, как вы не понимаете!.. О нас и так все время говорят. Какое мне до них дело? Вы хотите, чтобы я пошла с вами и сидела в вашем доме в тепле и покое, пока Торлейв, раненый, один идет спасать моего отца? Лучше благословите меня идти с ним, иначе я отправлюсь без вашего благословения!
— Ого, — сказал священник, невесело улыбнувшись. — Ты, дочь моя, точно новый Иаков, хочешь силою вырвать благословение? Что ж, чадо, коли ты так сильна, я благословляю тебя, хоть и делаю это с тяжелым сердцем. — Он возложил руку на ее голову. — Мир Господень да будет с вами обоими. Ступайте и знайте, что все это время я молюсь о вас непрестанно. Попытаюсь сделать и еще что-то. У меня есть друзья среди людей епископа в Нидаросе, и я немного знаком с лагманом Нидароса, господином Харальдом. Но об этом потом… Идите руслом Гломмы, лед уже достаточно крепок. Будьте осторожны на перевалах и ищите ночлега у добрых людей. Зима в этом году ранняя, и волки люты, ибо голодны. Люди опасны для вас, но звери еще опаснее.
Они вышли на двор вместе со священником. Отец Магнус посмотрел на них, покачал головою, вздохнул и, махнув рукой, умчался прочь — только мелькнули его лыжи да подол бурой рясы.
— Надо собираться, — сказал Торлейв. — Чем скорее выйдем, тем лучше.
— Бабушка! — забеспокоилась Вильгельмина. — Что будет с тобою?
— За меня не волнуйся, дитятко, — сказала Йорейд. — И верно, собирайтесь да идите быстрей. Надо бы переодеться тебе — мало ли кого встретишь ты на пути, незачем вводить людей в искушение. Сигрид, жена Калле Смолокура, отдала мне одежки старшего своего сына, он из них вырос, а тебе как раз будут впору. А вот Буски пускай поживет у меня, полечу его. Бегает он пока неважно. Сумки я уж почти собрала вам.
Смотри за ним, — она кивнула на Торлейва. — Повязку меняй каждый день. В запечатанном роге — та мазь, что я прикладывала к его ране. Будьте осторожны, дети. Стану петь за вас, дни и ночи буду держать ваш путь сердцем, выправлю лыжню вашу песней, синей дорогой будет вам под ноги наст, снег укроет след, ворогу отведу глаз, страж ночной краем леса пройдет за вами, увидите его — не бойтесь: не от злого он, от доброго духа исходит.
— Одевайся, Вильгельмина! — поторопил Торлейв. — Нельзя больше медлить!
Глава 9
Они шли уже давно, двигались быстро и слаженно. Снег сыпал и сыпал, заносил лыжню. Глядя на белое небо, можно было предположить, что снегопад затянется: оно было рыхло, точно каша.
«Дорога Конунгов удобна, и идти по ней легко, — думал Торлейв. — Лед уже крепок, и русло Гломмы приведет нас кратчайшим путем в Нур-Трёнделаг. Но если деревянная стрела уже отправилась по хуторам и усадьбам, правильней будет держаться окольных путей, по крайней мере пока мы не покинем пределы Эйстридалира».
Торлейв взглянул на Вильгельмину. Волосы ее, скрученные жгутом, спрятаны были под красную лапландскую шапочку, у висков они выбивались нежными завитками. Мальчишеский кафтанчик был ей великоват. Сшитый из красно-коричневого сукна, он вылинял до седой рыжины на плечах, на локтях красовались заплаты, а истрепавшиеся концы рукавов были подшиты полосками потертой кожи.
Штаны — тоже заплата на заплате — смешно и мешковато сидели на тонкой ее фигурке. Мальчишка из Вильгельмины получился хрупкий и бледный, но что за беда — не всем же быть румяными здоровяками.
Торба за спиной Вильгельмины полна была еды, что дала им в дорогу Йорейд. Торлейв также нес большой берестяной короб. Рубашка Оддгейра оказалась узка ему в плечах и коротка. Коричневую куртку Стурлы, запачканную кровью Торлейва, Йорейд отмыла — осталось лишь вылинявшее пятно на боку. В сундуке Йорейд нашелся и плащ — большой, темно-бурый, поеденный молью и мышами. Торлейв свернул его в скатку и привязал к коробу сверху. Плащ вполне мог заменить одеяло, так что отказываться от него не следовало, какой бы помехой в пути он ни казался. Широкий пояс Оддгейра был длинен Торлейву и дважды оборачивал его бедра. Поначалу Торлейв подвесил к нему отцовские ножны, но уже спустя четверть мили[108] рана в правом боку начала отзываться болью на каждый шаг. Пришлось остановиться и перевязать ножны так, чтобы они висели за спиною, рядом с коробом.
— Хотел бы я знать, что происходит сейчас на Таволговом Болоте, — задумчиво сказал Торлейв, сдвинув темные брови.
— И я бы хотела это знать, — со вздохом отозвалась Вильгельмина. — Думаешь, Стюрмир догадывается, куда мы идем?
— Это не так трудно, — пожал плечами Торлейв.
— Я все-таки ничего не понимаю, — пожаловалась Вильгельмина. — Совсем ничего. Зачем им Стурла? Зачем им я?
— Кое-что прояснилось, покуда я лежал в амбаре, — сказал Торлейв. — Они говорили о золоте Хравна Бешеного. Это ведь ваш со Стюрмиром общий родич?
— Отец рассказывал мне о нем в тот раз — помнишь? — когда мы с тобой утащили лодку из лодочного сарая. Ты тогда написал на ее борту «Морской Дракон», и в тот же день мы совершили два набега — на капустное поле и на яблоневый сад. А потом еще лежали в стогу и объелись капустой и яблоками, и назавтра у меня болел живот — ты помнишь?
— Конечно помню, — усмехнулся Торлейв.
— Тогда отец объяснил мне так: все это потому, что в моих жилах течет разбойничья кровь. И рассказал про Хравна Бешеного. Я возгордилась после его слов! Он сказал, что Хравн был настоящий морской хёвдинг — здоровенный, косматый, с ярко-рыжей бородою и яростными зелеными рысьими глазами.
— Сходство с тобою не так уж бросается в глаза, — заметил Торлейв.
— Он плавал на шнекке с драконьей головой, — продолжала Вильгельмина. — Корабль звался «Золотой Вепрь». О нем сложили сагу, только Стурла ее не помнит. Хравн Бешеный ходил много раз в Исландию, Ибернию, Миклагард[109] и Валланд. Он грабил всех подряд! Он был настоящий язычник и викинг, хотя и крестился — но, кажется, для того только, чтобы избежать каких-то неприятностей. Вроде какой-то конунг обещал запустить ему, некрещеному, гадюку в рот или что-то подобное, что тогда было принято. Но Стурла никогда не рассказывал мне ни о каких сокровищах Хравна. Думаю, если б он знал что-нибудь, не стал бы от меня скрывать… Скажи мне, Торве, вот что: как мог Стюрмир решиться на такое? Даже ради ста мешков золота?
— Он настоящий убийца и разбойник, Мина. И он, и остальные тоже. Я понял это тогда, в горнице, когда ты пошла принести мне кружку пахты. Мысленно я повторял тебе: «Беги, беги отсюда, надевай лыжи и беги!» Стюрмир заговаривал мне зубы своими байками, а я надеялся, что ты поняла меня и что ты уже далеко. Ягнятник даже не пытался ничего скрывать: он был уверен, что скоро меня убьет, смотрел на меня как мясник на теленка. И тут ты вернулась — и сердце мое остановилось от страха.
— Ты тогда сказал мне: «Мина, они убийцы»… — Сцена в сенях живо припомнилась Вильгельмине, она поежилась. — А я не поняла твоих слов.
— Они хуже тех разбойников, что прячутся в горах, что грабят и убивают путников на дорогах, — с болью произнес Торлейв. — Они делают то же самое, но прикрываясь законом. Они охотники, это очень удобно, никто не скажет им: «Почему вы носите с собою столько оружия, это запрещено королевским указом». Они знают повадки зверей и пользуются этим для сокрытия своих преступлений. Нилус из Гиске отыскивал тех, кто лишен мира. Он пытал их жен, чтобы вызнать, где скрываются мужья. Убивал всех, кого находил, — и женщин, и детей, потому что дети ведь имеют право на часть наследства отцов, даже если те лишены мира. А он их убивал и забирал всё. Обычно в таких случаях имущество идет в королевскую казну, но Нилу су полагалась третья часть, так что это было выгодно для него.
— Откуда ты знаешь?
— Все это знают.
— Почему король Магнус, а теперь и новый король Эрик это допускают?
— Король много чего допускает, Мина, хотя едва ли он знает обо всем, что происходит в стране. К тому же Нилус из Гиске был сильный человек, держал немало власти. Все его боялись. Думаю, он прикрывал от закона Стюрмира и всех остальных. Правильно сказала Йорейд: бояться надо человека, а не волка, людская жадность куда ненасытнее.
— А волки, Торве? — вскинула светлые брови Вильгельмина. — Ведь волки действительно были! Мы видели их. Это был не сон. Ты слышал сказки о Белой Волчице?
Торлейв пожал плечами.
— Даже если в тех старых байках и была какая-то доля правды, не думаю, что это та же самая волчица. Волчий век недолог, а Белая Волчица, если верить тому, что о ней говорят, жила в наших лесах еще лет сорок назад.
— Кто знает… — Вильгельмина вздохнула.
— Волки сейчас не главное.
— Да, главное — найти Стурлу! А еще колдун почему-то боится меня. Может, думает, я вдруг превращусь в варульва?..
И откуда у Стюрмира расписка? Неужели отец и вправду занял у него деньги?
— Это мы узнаем, когда отыщем Стурлу, — сказал Торлейв. — Расписка была заверена Нилусом, а свидетели — сплошь люди Стюрмира.
Широкое русло Гломмы ровной спокойной полосой уходило вдаль, теряясь на севере меж холмистых берегов. На белых склонах темнели усадьбы, но Торлейв решил пока не приближаться к жилью. В этих местах наверняка все уже слышали об убийстве Нилуса из Гиске, да и Торлейва здесь каждый знал в лицо. Укрытая снегом долина лежала меж возвышавшихся над нею гор. Вильгельмина то и дело оглядывалась в изумлении. Ей казалось всегда, что долина, где они живут, просторна и велика, что ей нет ни конца, ни краю, — теперь же было видно, как мало места занимает она на этой земле.
— А где теперь наше озеро? — спросила Вильгельмина, обернувшись в очередной раз.
— Его уж не видно.
— А Таволговое Болото?
Дом Йорейд давно потонул в белесой пелене. Деревья, что покрывали опушку, отсюда, с высоты, напоминали голубой мох. От холма тянулась тонкая серебряная нить реки. Вдоль ее берега, выстроившись неровной цепью, медленно ползли крошечные едва заметные глазу муравьи.
— Кто это? — прошептала Вильгельмина.
— Я не хотел бы тебя пугать, друг мой! — Торлейв постарался придать своему голосу бодрость. — Но ты же храбрый воин, Рагнар Кожаные Штаны, а не какая-нибудь маленькая девчонка. И тебя не так просто привести в трепет.
— Кажется, я больше не уверен в этом, о Хрольф Пешеход, — тихо отозвалась Вильгельмина.
— Посмотри, сколько их, — попросил Торлейв. — У меня рябит в глазах.
— Вроде пятеро. Или нет, шестеро. Вон те две точки, они тоже движутся.
— Значит, они не взяли с собой челядинцев барона, — пробормотал Торлейв.
— Это хорошо или плохо?
— Хорошо, потому что их мало. Плохо, потому что барон Ботольв и его люди были бы для нас хоть какой-то защитой. Все-таки барон — представитель короля и закона. Скорее всего, Стюрмир направил людей Ботольва по ложному следу, чтобы они ему не мешали. Значит, он догадывается, куда мы с тобой идем. Радуется, наверное: он ведь и сам хотел притащить тебя на Воронов мыс.
— Торве!
— Выше нос, Рагнар, им ни за что нас не найти. Они далеко. Скоро стемнеет, мы как раз дойдем до одного сетера[110] и заночуем там, в пастушьей хижине. Им же придется ночевать на берегу Гломмы, а там негде даже укрыться. Мы с тобой разведем огонь в очаге, отогреемся, съедим что-нибудь из припасов Йорейд и, едва наступит рассвет, вновь пустимся в путь. Мы помчимся так быстро, что, если они вздумают догнать нас, их лыжи разлетятся в щепки.
— Торве, но разве можно зимой ночевать на сетере? Оддню говорила, что, когда люди не живут там, в таких хижинах поселяется скрытый народец!
— Полно, Мина, — рассмеялся Торлейв. — После того, что с нами было, нам ли бояться маленьких жителей гор? Думаю, они уже ждут нас и подогревают пиво.
— Торве!
— Не волнуйся, Мина. Нет там никого.
— Но ты все же прочти «Pater noster», прежде чем входить!
— Прочту! — пообещал Торлейв. — Что-что, а это пока еще никому не вредило.
И в самом деле, уже наступали сумерки. Ветер постепенно крепчал. Сперва поземка поползла по земле, извиваясь между лыж. Потом все кругом всколыхнулось под напором резкого юго-западного ветра — он набросился сзади, колотил в спину, обдавал тучами колючего снега.
Вильгельмина замерзла и очень устала. Она удивленно смотрела на Торлейва, который прокладывал лыжню, не останавливаясь ни на миг. Время от времени он оборачивал к Вильгельмине свое худое лицо, и серые глаза его весело глядели из глубины облепленного снегом куколя.
— Держись, — говорил он. — Осталось немного.
Что ждет их на заброшенном сетере? На всякий случай Вильгельмина шепотом повторяла слова, которым учила ее Йорейд. Те, что надо говорить, когда вступаешь во владение, временно занятое невидимым народцем:
- Знай, сумеречный народ,
- Наступает наш черед.
- Ваше время уходить,
- Нам жилье освободить!
Одежда их была вся в снегу, белым-бела. Вильгельмина хотела уже спросить, не заблудились ли они. Но тут Торлейв указал вперед лыжной палкой:
— Вот!
— Где? — спросила Вильгельмина. Глаза ее слезились от ветра, и она не видела ничего, кроме склона, поросшего карликовой березой, — меж кривыми стволами со свистом проносились белые всполохи снега.
— Вон, видишь большой сугроб?
— Ты обещал прочесть молитву!
Кивнув, Торлейв быстро проговорил слова «Pater noster». Вильгельмина вторила ему замерзшими губами.
Торлейв снял лыжи и одной из них сгреб снег. Показалась мерзлая трава дерновой крыши, потом дымовая отдушина. Повозившись с заслонкой, Торлейв отодвинул ее, сел на крышу и свесил ноги внутрь хижины.
— Видишь, скрытый народец не хватает меня за пятки! — рассмеялся он, спрыгнул вниз и исчез.
— Иди сюда! — крикнул он изнутри.
Вильгельмина подала Торлейву вещи, а потом и сама соскользнула внутрь. В полной темноте руки Торлейва подхватили ее. Он держал ее точно ребенка, прижимая к своей холодной куртке.
— Опусти меня, Торве, — сказала она. — Тебе нельзя поднимать тяжелое, Йорейд запретила.
— Ну разве ты тяжелая, — возразил он, но поставил ее на пол.
— Может, я правда хюльдра и у меня внутри пустота? — улыбнулась Вильгельмина.
— Нет, — сказал Торлейв. — Я только что слышал, как бьется твое сердце.
Читать бесплатно другие книги:
