Смерть по вызову Троицкий Андрей

Глава 27

Егоров оставил свой джип на служебной стоянке и, засунув руки в карманы куртки, прошагал двести метров до входа в офис. Он уже прошел тамбур между дверей, хотел поздороваться с охранником, но не увидел знакомого лица. Дорогу Егорова преградили два коротко стриженных парня в одинаковых темных костюмах. Они плечо к плечу стояли перед Егоровым и улыбались. Он в замешательстве шагнул назад, сообразив: что-то не ладно, если начальника службы охраны не пускают в офис какие-то мордовороты. Немая сцена могла продолжаться бесконечно долго, но Егоров справился с замешательством.

– Ну, что сей сон означает? – спросил он мрачно.

– А вы, простите, Егоров? – вежливо спросил один из молодых людей. – Я не ошибся?

– Ты не ошибся, – кивнул Егоров, сейчас не было времени на порожние разговоры. – А теперь можно пройти?

– Очень сожалеем, но был приказ вас в офис не пускать, – сказал второй молодой человек. – Простите, но мы только выполняем приказ. Сейчас спустится наш начальник Васильченко Анатолий Сергеевич, он вам все объяснит.

– Никакого Ваильченко не знаю, пока я здесь начальник службы безопасности, – проворчал Егоров, понимая, что препирательства не имеют смысла.

– Очень сожалеем, но так получилось. У нас приказ. Вот дверь в комнату посетителей. Посидите пока там, а Васильченко спустится.

Один из парней поднял трубку висящего на стене телефона.

Другой парень распахнул перед Егоровым дверь в небольшую комнату, часто пустовавшую, со стоящими вдоль стен стульями и однотумбовым письменным столом. Егоров, поняв, что вразумительных объяснений все равно не получишь, придется ждать неизвестно откуда взявшегося Васильченко, переступил порог, огляделся по сторонам, повесил кепку на металлическую вешалку и расстегнул куртку. Он устроился за письменным столом, положив локти на столешницу, и минут пять развлекался, раскачиваясь на задних ножках стула. Когда это занятие надоело, Егоров закурил и, придвинув ближе пластмассовую пепельницу, уставился в зарешеченное окно, выходившее во внутренний двор.

За этим окном решительно ничего не происходило, только какой-то мужик в ватнике расхаживал взад-вперед, неся на плече совковую лопату, как ружье. Егоров зевнул и отвернулся, испытывая тяжелую сонливость. Он чуть свет побывал в пустой квартире Лены Романовой, снял «жучки» и отогнал в гараж «Жигули» с записывающей аппаратурой.

Затем он пересел в свой джип и с тяжелым сердцем поехал к вдове Воронина. Он сказал Марии Петровне все слова утешения, что смог вспомнить дорогой. Женщина, уже надевшая черное платье и вдовий платок, занавесившая зеркала тряпками, смотрела на Егорова сухими глазами. «Теперь я одна осталась, – сказала она. – А Илья… Я так и знала, что он плохо кончит. Сердце чувствовало: не сегодня, так завтра что-то случится, что-то страшное». «Это был день как день и ничто не предвещало плохого», – Егоров маялся, не зная, что ответить, страдал от своего косноязычия и от какого-то сладкого вонючего запаха, исходившего то ли от сухих веток ладана, то ли от ароматических свечей, зачем-то зажженных на столе. «Все материальные расходы возьмем на себя», – сказал он. «Чего уж вы там на себя возьмете? – отмахнулась Мария Петровна. – Я откладывала на черный день. И вот он наступил, самый черный день. Сегодня они там, в морге делают вскрытие, а похороны в понедельник. Только в понедельник выдадут тело». Егоров машинально кивал головой, все слова казались ему никчемными, пустыми. «Я ещё заеду вечером», – сказал он и ушел, чувствуя себя виноватым и стремясь понять природу этого чувства.

* * *

– Добрый день, – невысокий худощавый мужчина в дорогом двубортном костюме вошел в комнату посетителей, подошел к Егорову и протянул руку. – Простите, что задерживаю вас. Срочные дела.

Егоров раскачивался на задних ножках стула и делал вид, что не замечает протянутой руки.

– Что это за цирк в коридоре устроили? – Егоров посмотрел в окно. – Кто эти люди? И вас не имею чести.

– Анатолий Сергеевич, – мужчина убрал руку, придвинул к себе ближний стул. – Мне неприятно вести этот разговор именно с вами, с коллегой. Я не дипломат, а охранник, поэтому в риторике не силен.

– Не нужно никакой риторики, – Егоров вытащил из пачки новую сигарету. – Только объясните, что все это значит?

– Конечно, разумеется, – Васильченко завертелся на стуле, выбирая удобную позу. – Поймите, это не мое решение… Мне очень жаль…

– Чего, собственно, жаль? – Егоров начинал терять терпение.

– Дело в том, что вас, как бы это сказать помягче…

– Что меня? Представили к правительственной награде? Или Нобелевскую премию выписали?

– Я понимаю юмор, это хорошая вещь, юмор, – Васильченко все никак не мог удобно усесться. – Короче, так. Вчера поздно вечером Романов прямо в больнице подписал с моим шефом, с нашей фирмой, – Васильченко назвал имя фирмы, – договор о комплексном обслуживании. Охрана офиса, личная охрана самого Романова, его семьи и так далее. Ну, вы профессионал, понимаете, что значит комплексное обслуживание. Со вчерашнего дня службу охраны возглавляю лично я. Понимаю, это не слишком приятное известие.

– Минуточку, – Егоров сделал протестующий жест, выставив вперед ладонь. – Я приезжал в больницу вчера, когда туда доставили Романова. Он был в сознании и неплохо выглядел для человека, потерявшего столько крови. Мы разговаривали минут пять. И он ничего не сказал о моем увольнении. И о договоре на комплексное обслуживании с вашей фирмой. Это как? Ни слова не было сказано.

– Возможно, в то время, когда вы с ним виделись, Романов ещё не принял решения, – Васильченко пожал плечами. – Позже, видимо, после вашего ухода, он вызвал к себе в больницу своего юриста. А тот пригласил директора нашей фирмы. Составили договор, все оформили. Мы немедленно приступили к своим обязанностям. Признаться, я сам удивлен этой спешкой. Вероятно, Романов очень сильно испугался после этого покушения. А деликатную миссию, ну, сообщить вам это известие поручили мне. Не нашли другого дурака, – Васильченко досадливо крякнул, вытащив из кармана сложенную вдвое бумажку, он протянул её Егорову. – Вот официальное уведомление. – Там подпись Романова. Всю вашу команду уже поставили в известность. Кажется, люди не в обиде, они получат хорошее выходное пособие. А на словах Романов просил поблагодарить вас за службу. Он сказал, что с вами приятно было работать, ещё что-то сказал, я уж забыл.

– Хороших работников не выставляют на улицу, – Егоров пробежал глазами уведомление и бросил его в мусорную корзину. – Странно все это.

– Совершенно с вами согласен, – поняв, что самые трудные слова сказаны, Васильченко улыбнулся. – На меня вы не сердитесь? И правильно. Я ведь только озвучил… И не принимайте все это близко к сердцу. Хороший специалист, вроде вас, никогда не останется без дела.

– Да уж, – Егоров почесал подбородок. – Могу я забрать из кабинета свои вещи?

– Сожалею, – Васильченко поморщился. – Но вы порядки знаете. Допускать на рабочее место уволенных сотрудников строго воспрещается. Тем более бывшего начальника службы охраны. А то меня уволят вслед за вами. В ящике стола бумага, – Васильченко постучал пальцем по столешнице. – Составьте список ваших вещей, я поднимусь в кабинет и все соберу. Ручка есть?

Егоров выдвинул верхний ящик стола, в котором и вправду оказалась стопка серой бумаги, взял верхний листок и вытащил из кармана ручку.

– Если что-то забудете, – сказал Васильченко, – ничего, в следующий раз зайдете и заберете.

– Я все помню, – Егоров почесал кончиком ручки за ухом, надел на неё колпачок и убрал обратно в карман, вытащил и положил на стол связку ключей. – От кабинета, от сейфов с бумагами, аппаратурой и оружием. А из личных вещей мне нужен блокнот с записями, он в верхнем ящике стола. В сейфе у окна мое личное оружие: пистолет Токарева, пистолет Стечкина, браунинг девятого калибра и коробки с патронами. Вот и все, что мне нужно.

– Ого, у вас целый арсенал.

– На оружие у меня лицензия.

– Это не важно, есть лицензия или её нет, я это все принесу, – Васильченко взял со стола связку ключей и поднялся на ноги. – Я постараюсь быстро обернуться. Газету принести? Там о покушении на Романова пишут. Очень забавно, как всегда, все переврали, просто с ног на голову перевернули.

– Не надо газеты, о покушении и так знаю все, что мне нужно знать, – помотал головой Егоров. – И что не нужно знать, тоже знаю.

– Как хотите, – Васильченко закрыл за собой дверь.

Егоров вытянул ноги и слегка оттолкнулся каблуками от пола, пытаясь удержать равновесие на задних ножках стула, но грохнулся бы на пол, не зацепись в последний момент носком ботинка за тумбу стола. Не зная, чем себя ещё занять, он побродил по комнате, уселся на широкий низкий подоконник и тусклыми глазами уставился на дверь. Он вспомнил, что ещё не завтракал, хотя время обеденное. Подумал ещё минуту, вспоминая, ужинал ли он вчера, но так и не вспомнил.

Не прошло и получаса, как Васильченко появился в комнате, помахивая черной пластиковой сумкой. Следом за новым начальником службы охраны в комнату шагнул юрист Максименков. Он поздоровался с Егоровым, но руки не протянул. Встав возле письменного стола, он скорбно поджал губы, сплел пальцы рук под отвислым животом, выражая своим видом то ли скорбь по погибшим накануне людям, то ли сожаления по поводу несправедливого увольнения симпатичного ему человека. Васильченко передал сумку Егорову, уселся на стул и закинул ногу на ногу. Егоров поставил сумку на подоконник, убедился, что все вещи возвращены, включая даже распечатанную полупустую коробку с патронами к пистолету ТТ, прежде принадлежавшего Воронину.

– Еще что-нибудь? – вежливо спросил Васильченко. – Если что, я снова поднимусь.

– Все в порядке, – Егоров закрыл сумку.

– Мне очень жаль, что так получилось, – вдруг заговорил хранивший умное молчание Максименков. – Чертовски жаль. Тем более что незавершенной остается кое-какая работа. Ладно, это доделают уже без вас. Люди готовы. Конечно, вы бы справились наилучшим образом, я уверен. Но, между нами, шеф напуган все происшедшим. Ведь вы набирали на работу этих людей, Воронина, Смирнова и других. А в критической ситуации они немного растерялись…

– В критической ситуации они перестреляли всех, кто напал на Романова и сами погибли, – сказал Егоров. – А Романов, тоже между нами говоря, жив. Так ли уж плохи были мои люди, это ещё вопрос.

– Я только сказал, что Романов напуган, – Максименков виновато опустил глаза. – Вот он и решил сменить охрану.

– Да ему это бы в голову не пришло без постороннего совета, – Егоров достал носовой платок и с настроением высморкался. – Ясно, твоя работа. Успел нашептать. А теперь послушай сюда ты, промежность вонючая, – Егоров поднялся с подоконника и шагнул к юристу. Максименков сделал пару шагов назад.

– Вот что я тебе скажу, – Егоров остановился. – Если ты когда-нибудь встретишь случайно меня на улице или ещё где, то беги без оглядки. А то один малый, такая же отрыжка как ты, после встречи со мной и шнурки не может завязать. Без посторонней помощи.

– Но я…

Максименков вытянул вперед руку, тронул за плечо Васильченко, ожидая защиты и поддержки. Но Васильченко словно не заметил прикосновения и жалобного возгласа юриста, а продолжал с отсутствующим видом смотреть в окно. Все происходящее в комнате лично его не касалось. Егоров снова сделал шаг вперед, а побледневший адвокат на ватных ногах отступал на шаг.

– Ты слышишь меня? – спросил Егоров.

– Слышу, – пискнул Максименков.

– Так вот, тат парень после встречи со мной выглядит совсем неважно, как последний урод, – сказал Егоров. – А ведь он был сильным, независимым и весьма обеспеченным человеком. А теперь просто нищий урод. Его жена стала чье-то домработницей. И жить этому парню остается уже недолго. Да и что это за жизнь? Одно мученье. Уколы и таблетки.

Максименков, поддавшись животному страху, потеряв способность трезво соображать, застыл у двери, не зная, что делать: то ли бежать опрометью по коридору, то ли, повалившись на колени, неизвестно за что просить прощения, то ли во весь голос закричать «караул».

– Понимаете, понимаете, – забормотал он, не зная с чего начать и чем закончить фразу.

– Иди, – сказал Егоров.

Максименков развернулся и выскочил в коридор.

– И мне пора.

Егоров вынул из нагрудного кармана свое удостоверение и передал его Васильченко. Тот поднялся со стула и протянул Егорову плотно набитый конверт.

– Ваше жалование за два месяца вперед. И ещё некоторая сумма. То ли премиальные, то ли подъемные.

– И на том спасибо, – Егоров убрал деньги в карман, взял сумку и быстрым шагом вышел на улицу.

Растопив высокие облака, показалось солнце. Кажется, наступала настоящая весна.

* * *

Через два часа Егоров, наскоро перекусив по дороге, остановил машину на заднем дворе гостиницы небольшого подмосковного городка. Он вошел в здание с черного хода, поднялся по лестнице на нужный этаж и, постучав в дверь номера Лены Романовой, повернул ручку и оказался в тесной прихожей посередине которой стояла пузатая дорожная сумка с длинным наплечным ремнем.

– Кто там?

Небольшое замкнутое пространство гостиничного номера создавало странные акустические эффекты. Голос Лены, казалось, сочился сквозь вентиляционную решетку или исходил прямо с потолка. Егоров инстинктивно задрал голову кверху, осмотрел люстру, похожую на графин, но, наконец, сообразил, что Лена может находиться или в жилой комнате или в ванной.

– Можно войти?

Кашлянув в кулак, Егоров сделал несколько шагов вперед и тут увидел Лену. Разложив на кровати мягкий чемодан, она перекладывала в него вещи из шкафа.

– А вы разве ещё не вошли? – она повернула голову на голос Егорова. – А, это вы…

– Что, ждали не меня, кого-то другого? – он снял кепку и уперся плечом в дверной косяк.

– Я никого не жду, – Лена бросила в чемодан какую-то маечку. – Я уезжаю отсюда. Мне здесь надоело. Душно в этом клоповнике. Весна на дворе, а я в этих казематах сижу, словно срок получила.

– Охрану у вас уже сменили?

– Да, сегодня с утра пришли два каких-то хмыря, знакомиться, – Лена, видимо, утомленная сборами, отошла от кровати и плюхнулась в кресло, вытянув вперед ноги. – Два таких сочных типажа, абсолютно гнусные типы. Это их появление меня окончательно доконало.

– А сейчас они где?

– Скорее всего, в местной пивной, в каком-нибудь шинке, там им самое место, – Лена потянулась, разведя локти в стороны. – Знакомиться они пришли… Похоже, у них одна извилина на двоих, и та уже давно выпрямилась, превратилась в морщину. Наверное, напьются и станут развлекаться. Пристрелят пару посетителей, хозяина заведения, а хозяйку просто изнасилуют. А потом вообще забудут, зачем их сюда прислали, явятся меня на куски резать. Такие рожи только на насилие и способны.

– У вас богатая фантазия.

– У меня плохое настроение, просто ужасное настроение. Садитесь, что вы встали, как немой укор? На подмогу что ли приехали к этим двум дегенератам? Учтите, даже если вы заколотите дверь этого номера, я все равно убегу. Спущусь из окна по этим серым не стираным простыням, хотя и брезгую к ним прикасаться. Интересно, что вы тогда станете делать? Ну, когда увидите, что я спускаюсь вниз по этим простыням? Откроете огонь на поражение? Или сперва сделаете предупредительный выстрел? Пальнете в воздух. А уж потом хорошенько прицелитесь и… Товарищи по оружию вас поймут. Как-никак, находились при исполнении, можно сказать, на боевом посту. Хотя, скажут, девочку жалко. Молодая, жить бы ей еще. К тому же беременная. А вы двоих одним выстрелом.

– Я не очень люблю черный юмор, – Егоров отошел от двери и сел в кресло, надев кепку на свое колено. – И здесь вы находитесь не по моей злой прихоти. Вам грозила реальная опасность.

– Грозила? Значит, теперь эта опасность мне больше не грозит? Так я понимаю?

– В настоящее время этому человеку не до вас, – он полез в куртку и вытащил запечатанный почтовый конверт. – Сегодня с утра побывал на вашей квартире, так, на всякий случай.

– А у вас что, есть ключи? – Лена высоко подняла брови.

– Нет у меня ключей, – соврал Егоров. – И откуда им взяться? Просто осмотрел вашу дверь, вдруг есть следы взлома. А в дверной щели торчит этот конверт, – снова соврал Егоров, – но на конверте, который он сегодняшним утром вытащил из почтового ящика, не было штемпелей почты. – Я подумал, здесь что-то, решил передать.

Егоров вскрыл и, прочитав, аккуратно запечатал письмо ещё утром, на квартире Лены. Письмо как письмо, ничего особенного, коротенькое. Обычная лирика, обещание скоро увидеться и все объяснить при встрече с глазу на глаз. Еще в письме содержалась просьба о прощении, правда, не известно за что. Егоров оставил этот вопрос без ответа, решив, что влюбленные люди вечно просят друг у друга прощения, а за что именно, спроси их – не ответят. Но крупицу полезной информации письмо все-таки содержало. Ирошников ни словом не упоминал о своем отъезде в Питер в будущее воскресенье. Значит, Лена не в курсе его планов. Сделав вид, что понимает деликатность момента, Егоров встал с кресла и быстро перекурил в ванной комнате.

– За письмо вам спасибо, – сказала Лена, когда он вернулся. – Только все равно я здесь не останусь.

Она порвала письмо и конверт в мелкие клочки, вышла в ванную, и Егоров услышал плеск воды в унитазе.

– Вы всегда так обращаетесь с личными письмами. Или что-то неприятное прочитали? – спросил Егоров, когда Лана вернулась.

– Отчего же неприятное? – она распахнула настежь дверцы уже пустого трехстворчатого шкафа. – Очень даже приятное письмо. А порвала его, потому что не хочу, чтобы всякие, с позволения сказать, сыщики копались в моей переписке, – она повернулась к Егорову и прищурилась. Под этим взглядом мягкое сиденье кресло показалось ему жестким и неудобным.

– Вы меня имеете в виду? – он нахмурился.

– Я никого не имею в виду, – Лена вынула из шкафа последнюю тряпку и швырнула её в чемодан. – Просто письма – это вещи сугубо личные. Жаль, что приходится это вам объяснять.

– В письмо я не заглядывал.

– А разве я сказала, что вы заглядывали в конверт? – Лена хихикнула. – У меня и в мыслях такого не было. А на некоторых господах шапка горит.

– Вы намекнули – я ответил, – Егоров, наконец, сообразил, что по воле Лены, по её прихоти, ввязывается в пустой бесполезный спор. – Хочешь человеку приятное сделать, а выслушиваешь обвинения.

– Не обижайтесь, я пошутила, – Лена закрыла дверцы шкафа на ключ, села на кровать рядом с чемоданом. – Вы такой доверчивый. И юмора совсем не понимаете. По вашему что, мне следовало оросить письмо слезами и спрятать его на груди?

– Просто я никак не привыкну к вашему юмору, очень своеобразному, – честно признался Егоров.

– Так привыкайте. Скажите, вы такую даль ехали только для того, чтобы привести мне письмецо? Как это благородно с вашей стороны. Я так тронута. Вы настоящий гусар, вам следовало родиться в девятнадцатом веке, – Лена засмеялась.

– Вы даже не хотите спросить об отце? – Егоров, слегка раздраженный остротами, по его мнению, бестактными, попытался начать серьезный разговор.

– Я звонила в больницу, и вчера, и сегодня, со Светланой Петровной разговаривала целый час, – Лена закрыла крышку, придвинула чемодан ближе к себе и стала возиться с замками. – И ещё отец посадил возле своей кровати какого-то неизвестного мне секретаря, видно, из охраны. Тот отвечает, когда звонишь на сотовый телефон. Голос гнусавый и тонкий, как у паршивого козла. Вообщем, настоящий секретарь. Кадровый.

– Ну, а с отцом-то вы говорили?

– Минут пять всего-то, – Лена надавила на крышку чемодана. – Сегодня во второй половине дня его перевозят в больницу четвертого управления. Там уже готовят палату. Светлана Петровна говорит, что там лучше врачи, обслуживание и все такое. А, главное, там безопасно. Ясно, если даже дочь к отцу не пускают. И увидаться с ним нельзя ещё как минимум неделю. Но отец, как всегда, харахорится. Говорит, что уже через неделю сам встанет на ноги, даже без помощи врачей. Вы хоть мне правду расскажите, что там произошло и как попала в отца эта пуля? Мне ведь толком ничего не сообщили.

– А я и сам толком ничего не знаю, – Егоров отвел глаза. – Ваш отец выпишется из больницы и сам все расскажет.

– А вы мне, между прочим, на вопрос не ответили.

– На какой ещё вопрос? – Егоров разомлел в кресле, тянуло в сон.

– Ну, для чего вы приехали? Правда что ли письмо передать? Или меня караулить?

– Честно говоря, приехал предложить вам одну штуку, – он помотал головой, стряхивая сонливость. – Вы когда-нибудь в Питере были?

– Когда в школе училась с классом ездила на белые ночи.

– Хоть сейчас белых ночей ещё нет, предлагаю вам поехать в это воскресенье в Питер, – Егоров вытащил из кармана сложенный вдвое железнодорожный билет.

– В очередную ссылку? И, конечно, под охраной? Не поеду. И не говорите мне, что так надо. Однозначно не поеду.

– Без охраны, конечно, – Егоров загадочно улыбнулся. – В Питер едет Ирошников. Можно сказать, едет скрываться от правосудия. А вы поможете ему в этом. Станете следить, чтобы слежки не было, ну, оберегать его всячески станете, – Егоров улыбнулся. – Ваше место в поезде нижнее, как раз напротив места Ирошникова.

– Вы что, серьезно? – Лена захлопала ресницами. – Теперь я вашего юмора не понимаю.

– Серьезно, – кивнул Егоров. – Вместо вас должен был ехать один хороший человек, но он не смог. По объективным причинам не смог. Так берете билет? А то передумаю отдавать.

– Ну, вы волшебником работаете, по совместительству, – Лена выхватила билет.

Егоров хотел ответить, что волшебником он не работает, он теперь вообще нигде не работает, но промолчал.

– Значит, вы поможете мне отсюда смотаться? – она спрятала билет в сумочку.

– Без проблем. Моя машина сзади гостиницы, у черного хода.

Глава 28

Егоров приоткрыл дверь на балкон, не переступая порога, высунул голову наружу и, сделав несколько глотков пьянящего, пропитанного солнцем весны воздуха, испытал легкое приятное головокружение. Такое светлое утро, что, казалось, вот-вот произойдет чудо из чудес: прорежутся зеленые листочки на банном венике, высохшем, почерневшем, ещё с осени забытым на балконе. Еще раз вдохнув весеннего аромата, Егоров вернулся в комнату, услышав, как копается в прихожей сын, уже готовый отбыть в неизвестном направлении. Егоров пошел на эти шуршащие звуки.

Максим сидел на табурете и копался в галошнице.

– Гуталин кончился, – он поднял голову.

– Гуталин в нижней полочке справа, – наблюдая за манипуляциями сына, Егоров сложил руки на груди. – А ты, значит, на свидание собираешься? Одобряю. В такой день встреча с девушкой – святое дело.

– С чего ты взял, что на свидание? – Максим, не вставая с табурета, ткнул щетку в баночку с гуталином. – Выдумываешь вечно…

– Если спортсмен раз в полгода чистит обувь, значит, идет на встречу с малознакомой девушкой. Она ещё не знает твоей натуры, твоих привычек. А ты хочешь выглядеть в её глазах лучше, чем есть на самом деле, хочешь пыль в глаза пустить, что совершенно естественно.

– В кино её, что ли отвезти? – Максим задумчиво посмотрел на отца.

– Намек понял, – Егоров ушел в комнату, вернулся и протянул Максиму несколько крупных купюр.

– Спасибо, батя, – Максим удивился щедрости отца, давно не баловавшего сына деньгами. – Что это ты вдруг меня озолотил?

– Да меня вчера с работы поперли, – признался Егоров. – Сегодня ты будешь гулять на мое выходное пособие.

– Значит, с работы выгнали? – переспросил Максим и начал чистить второй ботинок. – Надо же… Егоров прошел в комнату, сняв телефонную трубку, вернулся с ней в прихожую.

– На, позовешь Чемоданова, – он протянул трубку сыну. – Если спросят, кто звонит, ответишь – знакомый.

– Але, – Максим бросил ботинок, прижал трубку к уху. – А Чемоданова будьте добры. Его приятель. Спасибо, – он нажал кнопку отбоя. – Говорят, часа через два не раньше будет Чемоданов.

Егоров ушел в комнату, взял с полки первую попавшуюся толстую книгу и вытянулся на диване. Пытаясь отвлечься чтением, он перепрыгивал через строчки и целые абзацы, пропускал страницу за страницей, зевал от скуки, широко раскрывая рот, и снова читал, быстро осилив первые три главы. Герой книги в поисках своего призвания много странствовал по свету, но, в конце концов, вернулся в родной город, к семейному очагу. Вернулся уже больным человеком, инвалидом. Да и семейный очаг погас и давно остыл. Егоров снова зевнул, отбросил книгу в сторону и сел на диване. «Вернулся инвалидом, – повторил он слова из книги, засунул пятерню в волосы, почесал затылок. – А что, хорошо придумано, грамотно: он вернулся инвалидом. Очень даже здорово, что он вернулся именно инвалидом».

Егоров встал с дивана, распахнул шкаф и откопал на его дне старые, вытертые чуть не до дыр брюки, растянутый синтетический свитер с длинными рукавами, с верхней полки вытащил давно потерявшую первоначальную форму и цвет фетровую шляпу. В тумбочке нашел очки с простыми стеклышками в темной пластмассовой оправе, казалось, созданной именно для того, чтобы необыкновенно, до неузнаваемости изуродовать человеческое лицо. Скинув с себя одежду, Егоров примерил весь этот шутовской гардероб, рассмеялся, разглядывая себя в высоком зеркале. В надвинутой на уши фетровой шляпе и убогих очках его лицо приобрело какое-то непередаваемое, совершенно идиотическое выражение. Из-за толстых стеклышек на мир смотрели подслеповатые глазки человека, глубоко обиженного судьбой и людьми. «Инвалидом вернулся», – повторил он, засучивая рукава свитера.

Он перерыл стенной шкаф, разыскивая плащ, в котором в прежние годы отправлялся на рыбалку и, наконец, нашел это брезентовое рубище туриста, заляпанное краской и прожженное у ночных костров. «Нет, не годится, слишком грубо, нарочито грубо, – рассуждал он вслух. – Перебарщивать тоже не следует». Скинув плащ, он порылся в старой обуви, выбрав короткие скособоченные сапожки со сбитыми на сторону каблуками и латками на задниках. «Отличная обувь, – похвалил сапожки Егоров. – А в какой же ещё одежде и обуви должен вернуться жизненный банкрот, к тому же инвалид? Ясно, только вот в таких сапожках с латками». Сапожки жали в мысках, поскрипывали при ходьбе, портили походку, вообщем, обувь то, что надо. Побросав в спортивную сумку шляпу и очки, Егоров надел поверх старого свитера длинную шерстяную куртку, запер квартиру и спустился к машине.

Проехав пару кварталов, он остановился возле аптеки и купил дешевую черную трость с черной пластмассовой ручкой и резиновым набалдашником на конце. Не возвращаясь к джипу, он свернул в переулок, прошагал сотню метров и через минуту уже стоял перед прилавком магазина мужской одежды.

– Вам чем-нибудь помочь? – улыбнулась молодая продавщица.

– Тут у вас раньше был отдел подержанной одежды, а теперь, смотрю, все новое висит, – Егоров обошел прилавок и, приблизившись к кронштейну с плащами и матерчатыми куртками, стал двигать с места на место вешалки с вещами. – Мне бы подержанный плащ или, в крайнем случае, куртку поношенную.

– Подержанный плащ? – окинув взглядом приличного посетителя, девушка пожала плечами и переглянулась с другой продавщицей, прыснувшей смешком. – Весна наступает, собираюсь дачу красить, нужен плащ, вроде как рабочая одежда, – развил мысль Егоров. – А, дачу красить, – продавщица стала серьезной. – В подсобке после распродажи осталось несколько тюков с каким – то старьем. Пойдемте со мной, может, что-нибудь себе подберете.

Продавщица проводила Егорова в полутемный чулан, заставленный сетками, плотно набитыми верхней одеждой, огромными, как рыбачьи невода, высокими пластмассовыми корзинами, джутовыми мешками. Включив люминесцентную лампу, он показала пальцем на ближний к Егорову тюк с одеждой.

– Вот здесь плащи и вон там тоже. Так себе одежка, но дачу красить и в такой можно. Выбирайте, а потом пройдете в торговый зал. Покопавшись в тряпках, пропахших пылью веков, Егоров нашел ещё приличный плащ светло синего, почти голубого цвета из синтетической, плохо мнущейся ткани, на тонкой подкладке, с блестящими пуговицами и большой декоративной пряжкой. Он примерил плащ и остался доволен вещицей. Егоров вышел в торговый зал, показал плащ кассиру и внес символическую плату. Передавая девушке за прилавком чек, он погладил переброшенную через руку обнову.

– Между нам, ценная вещь, – сказал он. – Первое поколение рокенрольщиков не вылезало из таких плащей. Это я вам авторитетно говорю, как специалист. У Элвиса Пресли был точно такой же плащ, возможно, это он и есть. А что? Всякое бывает. Один бомж нашел на помойке подлинник Рембрандта. Теперь этот бомж стал рантье и живет он на французской Ривьере, на проценты с капитала живет.

– Вот как, правда? – продавщицы переглянулись. – Надо же, как интересно, – они хотели продолжить разговор, но Егорова быстро утомило собственное вранье.

Бросив плащ на заднее сиденье, Егоров заправился на бензоколонке и полчаса колесил по городу, пока, наконец, не припарковал машину в тихом дворе, вдали от шума и людских глаз. Не торопясь, он выбрался наружу, переоделся в голубой плащ Элвиса Пресли с блестящими пуговицами и пряжкой, нацепил на нос пластмассовые очки с круглыми стеклышками вместо линз, нахлобучил на голову бесформенную шляпу, состарившую Егорова сразу лет на пятнадцать, взял в руки палку с гнутой неудобной ручкой и запер машину.

* * *

В магазине «Автозапчасти», принадлежавшему Владиславу Чемоданову, как обычно в первой половине дня, царило затишье, клиент до обеда шел плохо, словно нехотя. В торговом зале блуждал продавец, сопровождаемый женщиной, выбиравшей колесные диски. Перед прилавком и вовсе было пусто. Два продавца, устроившись на стульях, друг против друга, по очереди травили анекдоты. Один из них, сидевший лицом к входной двери, задержал взгляд на новом посетителе, сутулом мужчине неопределенного возраста в очках, шляпе и мятом плаще немодного фасона с блестящими пуговицами и пряжкой. Посетитель опирался на палку, сильно припадал на левую, видимо, больную ногу.

Остановившись у прилавка, он стал сквозь мутные стеклышки стариковских очков щуриться на стеллажи с товаром. Один из продавцов толкнул другого коленом: «Ты только посмотри на это чучело». «М-да, какое-то ископаемое к нам забрело», – ответил шепотом другой продавец, поднялся со стула и обратился к Егорову.

– Чем-то могу вам помочь?

– Я у вас тут тассол брал, – посетитель говорил гнусаво, отклячивал нижнюю губу и брызгал слюной. Продавец отступил назад, чтобы брызги не долетали до него.

– Тассол у вас брал, – посетитель поправил шляпу. – А на Лесной он дешевле. Да, в полтора раза дешевле. – Так тут дело добровольное, – улыбнулся продавец. – Хочешь – бери здесь, хочешь – на Лесную езжай.

– Вы тут цены накручиваете, а люди страдают, – Егоров скорчил плаксивую гримасу. – Я вот, например, инвалид. Может, мне ездить тяжело. И машина моя совсем разваливается.

– А у вас какая марка автомобиля?

Продавцы, пряча улыбки, переглянулись.

– Ты лучше спроси, какая у меня болезнь, – Егоров шмыгнул носом. – Спроси лучше, какой болезни у меня нет. А мне через весь город езди.

– У нас дорогой магазин, – сказал продавец. – А цены на тассол сами знаете. Взяли, а теперь какие-то претензии.

– Я инвалид, – веско заявил Егоров. – У меня тридцать две болезни хронических. А, может, и больше. В газете печатали, что инвалиды, автовладельцы скидками пользуются. Я эту статью вырезал, покажу вам. Там так и написано: скидки инвалидам-автомобилистам. А вы такую цену ломите. Позови мне директора. Я больной человек. Только четыре месяца как из больницы выписался, – гнусавил Егоров. – Меня от сифилиса там лечили, – кажется, готовый расплакаться, он вытер ладонью нос. – Принудительно.

Продавец брезгливо поморщился и инстинктивно сделал ещё шаг назад.

– Так что, вам скидку давать из-за того, что вы сифилитик?

– Меня заразили, – покачал головой Егоров. – Умышленно. Ну, через кровь бациллу пустили.

– Ладно, отец, чего ты хочешь? – продавец тяжело вздохнул.

– Ты мне директора позови.

– Директора нет на месте и сегодня уже не будет, – соврал продавец. – И чем он вам поможет?

– Поможет, – Егоров нахлобучил шляпу глубоко на голову, так, что уши под её полями оттопырились. – Отдам обратно ваш тассол. В конце концов, я инвалид, я человек заслуженный.

– Вы лучше вот что, – продавец потоптался на месте, но понял, что от странного посетителя просто так, влегкую, не отделаешься. – Лучше вот что сделайте. Я слышал, для вашего брата где-то в Теплом Стане магазин открыли инвалидский, то есть инвалидный, – продавец задумался. – Ну да, инвалидский магазин. Вот там скидки предусмотрены. И запчасти любые есть, уцененные, ну, бывшие в употреблении и реставрированные. Туда вам и нужно ехать отовариваться.

– Теплый Стан большой, – Егоров сердито постучал палкой по полу. – Где я там искать твой магазин стану? Может, вы не верите, что я инвалид, – Егоров расстегнул плащ, принялся копаться в карманах мятых брюк. – У меня книжечка, удостоверение. Я сейчас покажу. У меня вторая группа. У меня удостоверение, если так не верите.

– Верю, верю, – продавец, утомленный бестолковым разговором, поднял ладони вверх. – Я верю. Сразу видно, что вы инвалид как минимум второй группы. Вы только вошли, и я сразу подумал: вот инвалид вошел. Это за версту видно.

– Я даже за стрижку деньги не плачу, – Егоров показал пальцем на шляпу. – Мне в собесе выдают бесплатный талон на парикмахерскую. Один раз в квартал. Раньше чаше давали. А вы такую цену за тассол ломите. Никакого снисхождения к больным людям, – он сделал ударение на последнем слоге.

– Но, папаша, здесь же не собес, а коммерческий магазин, – упорствовал продавец. – И бесплатных талов мы не выдаем.

– Значит на людей можно того… С высокой колокольни на людей можно…

– Хорошо, подождите минуточку, – сдался продавец. – Постойте здесь.

Он вышел из-за прилавка, прошел в служебное помещение и постучал в директорскую дверь. Чемоданов кормил рыб, бросая в аквариум щепотки перетертого в пальцах сухого корма. Наклонившись вперед, он наблюдал, как рыбки поднимаются на поверхность, хватают корм и уходят на глубину, в темную зелень водорослей. Чемоданов распрямился, обернулся к вошедшему продавцу.

– Ну, чего тебе Костя?

– Извините, Владислав Михайлович, там какой-то инвалид нарывается на неприятности, – продавец тепло улыбнулся начальнику. – Совершенно дикий тип, как сейчас говорят, отвязанный. Требует обратно деньги за тассол.

– Ну, если он напрашивается, устройте ему неприятности.

– Да он здоровый такой старикан, боюсь, перебьет много чего своей палкой.

– Ну, тогда помогите человеку, – Чемоданов отвернулся к аквариуму, бросил в воду щепоть корма. – В смысле, помогите найти выход из магазина.

Чемоданов отошел от аквариума, сел в кресло и тряпочкой смахнул пыль со стоявшей в правом углу стола фотографии жены, обрамленной перламутровкой рамкой. Затем стер пыль с фотографии любовницы, стоявшей в левом углу.

– Что ты стоишь, Костя, иди. И не дергай меня по пустякам.

Продавец вышел в зал и занял прежнее место за прилавком. Посмотрев на Егорова, не двинувшегося с места, продавец вздохнул.

– Очень сожалею, но директора нет на месте, – сказал он. – Ничем не могу помочь.

– Тогда вот что, передайте вашему директору, что я близкий друг его друга. Я друг Федора Михайловича Пахова. И именно Пахов посоветовал мне обратиться со своим затруднением прямо к вашему директору. Так и скажите: я друг Пахова.

– Хорошо.

Продавец Костя вздохнул и снова пошел в служебное помещение, постучался к директору.

* * *

– Он, инвалид этот, говорит, что он друг какого-то Пахова, – Костя виновато опустил глаза. – Ничего не могу с ним поделать. Он говорит…

– Говорит, говорит, – Чемоданов, раздраженный поведением подчиненного, хлопнул ладонями по крышке стола. – Запомни: ни у Пахова, ни у меня нет знакомых инвалидов. Если, конечно, не считать вас, продавцов.

– И что же делать?

– Веди его сюда, – Чемоданов матерно заругался. – Если я стану разговаривать с каждым уродом, который пришел в магазин, у меня язык отсохнет. На это продавцы поставлены, за это жалование получают. Ну, веди его. Но чтобы это в последний раз.

Продавец Костя снова вышел в зал, махнул Егорову рукой, мол, идите сюда. Тяжело опираясь на палку, морщась и приволакивая ногу, Егоров заковылял по залу, проследовал за продавцом в кабинет Чемоданова.

– Это вы директор? – закрыв за собой дверь, Егоров сделал несколько шагов вперед, остановился и часто задышал. Костя встал посередине кабинета, сплел руки на груди.

– Не директор, а хозяин магазина, – поправил Чемоданов. – Чем могу?

– А сказали, вас на месте нет, – качая головой, Егоров посмотрел на Костю. – Молодой, а врать уже научился.

– Чем могу? – повторил Чемоданов и нетерпеливо застучал пальцами по крышке стола.

– Я тут тассол купил у вас сдуру, – Егоров огляделся по сторонам, пристроил палку к спинке стула. – А на Лесной… Вообще-то, я инвалид. Вот и удостоверение у меня с собой…

– Это я понял. Что вы хотите? – Чемоданов душевно страдал, выслушивая маразматические реплики инвалида.