Смерть по вызову Троицкий Андрей

Глава 25

Стажер межрайонной прокуратуры Юра Ливанский заканчивал читать протокол допроса потерпевшей, когда в кабинет вошел и, коротко поздоровавшись, уселся за своим столом старший следователь Геннадий Иванович Владыкин. Стажер, взявший за правило без крайней нужды не приставать к начальству с вопросами, снова уткнулся в протокол.

«Я дала своему гостю посмотреть цветные открытки и порнографический журнал, – читал Ливанский. Сказала, что скоро вернусь, только приму душ. Мужчина сразу же отложил открытки и журнал в сторону, сказал, что не хочет это смотреть. Я удивилась, сказала, что все мужчины любят смотреть это».

Вопрос: «Чем в момент вашего разговора занимался подозреваемый?» Ответ: «Он сидел на кровати, опустив руки вниз, смотрел куда-то вперед себя. Он так сидел пару минут. А потом снова повторил, что не хочет смотреть журнал.Он сказал, что его интересует совсем другое. Он выглядел бледным, каким-то больным. Я поняла: что-то не так, я забеспокоилась. Я увидела, что он вынул из брючного кармана и стал вертеть в руках что-то похожее на опасную бритву. Он сказал, что в ванную ходить не надо. Сказал, чтобы я подошла ближе к нему. А я просто оцепенела от страха и продолжала стоять посередине комнаты. Теперь, когда я выписалась из больницы, мне нужно только шесть или семь успокоительных таблеток в день и снотворное на ночь. Я чувствую себя лучше. Гораздо лучше».

– Ты чем сейчас занят? – казалось, голос Владыкина доносился откуда-то издалека. – Читаешь материалы по этой порезанной проститутке? Богомолов дал?

– Читаю, – Ливанский перевернул страницу протокола. – Но она не дает описание преступника. Все забыла со страху.

– Хватит ерундой заниматься, – махнул рукой Владыкин. – Все эти проститутки порезанные не наш профиль, не следственного отдела прокуратуры. Мы мелочами не должны заниматься, пора бы это уже всем понять. Так нет, принимаем к производству дела о тяжких телесных. И сами же тонем в этом болоте. Папку отдай обратно Богомолову. А я тебе чтение поинтереснее приготовил. Кстати, стажером ты который месяц работаешь?

– Пятый заканчивается, – Ливанский закрыл папку с делом, положил её на угол письменного стола. – Послезавтра будет ровно пять месяцев.

– Значит, заканчивается время твоего стажерства, – Владыкин вытянул ноги под столом. – Еще месяц – и тю-тю. Заберут тебя из нашего отдела, поставят тебя на должность. А что? Пора. Юрфак ты закончи, квалификацию под моим чутким руководством повысил. Пора и в самостоятельное плавание.

– А что мне светит, ну, какая должность?

– Следователь милиции, возможно, прокурор-криминалист. Не знаю, Юра, честно не знаю. Начальство решит.

– Я бы хотел остаться здесь, в прокуратуре следователем, – сказал Ливанский. – Но мое желание вряд ли учтут. Вы бы словечко замолвили.

– Я напишу хороший отзыв о твоей работе, – Владыкин придвинул ноги ближе к горячей батарее. – И на словах добавлю. Вакантная должность у нас есть. Я не против, если ты останешься в следственном отделе. Только и мое желание вряд ли учтут.

– А вы не укажите в своем отзыве, что я во время осмотра места происшествия в обморок упал? А то скажут, нервы слабые, впечатлительный и вообще здоровье плохое. Я все-таки не для того учился, чтобы в бумажках ковыряться. Не укажите?

– Разумеется, не укажу, – усмехнулся Владыкин. – Я давно забыл об этом, а ты сам напоминаешь. Обморок – это ничего. Многие бывалые сотрудники милиции или прокуратуры падали в обмороки, когда видели вышибленные мозги или разделанный труп. Всякое бывает. Один профессор, медицинское светило, делал операцию нашему коллеге, которого обрезком трубы изувечили бандиты. Так этот профессор упал в обморок. Довел операцию до конца, снял резиновые перчатки, подошел к рукомойнику и упал в обморок. Я лезу к нему со своими вопросами, а он уже на полу лежит без чувств.

– А я переживал, – Ливанский замялся. – И вообще, перед людьми неловко.

– Если у тебя есть время думать о собственных переживаниях, значит, ты мало работаешь. Значит, я тебя не загружаю. Считай, с сегодняшнего дня работы прибавится. А про всякую ерунду, вроде обмороков, не думай. Куда хуже, если при осмотре места происшествия ты блевал. Это гораздо хуже обморока.

– Почему, интересно? – Ливанский приободрился.

– В рвотной массе содержится желудочный сок, – согревшись, Владыкин расстегнул пиджак. – А в желудочном соке, в свою очередь, содержится соляная кислота. Попадает эта кислота на пятна крови и съедает белковые вещества. Кровь ведь белковое образование. Рвота может уничтожить многие следы преступления: всякие пушинки, микрочастицы. Одного опера при мне вывернуло наизнанку на месте происшествия. Он побежал в сортир, но не успел, не донес и вывалил всю свою кашу прямо в коридоре. В результате подследственного пришлось освободить, потому что опер блеванул в аккурат на след крови преступника. А тогда были другие времена, сроки следствия соблюдались строго. Нужно продлить – иди к прокурору, объясняйся, аргументируй. Набегаешься.

Это теперь сроки следствия – сущий пустяк, на который никто и внимания не обращает. Подозреваемые месяцами, а то и годами сидят в изоляторах, а потом выясняется, что они честные люди. И всем плевать. А тогда прокурор посчитал мои аргументы неубедительными, срок следствия подошел к концу. Преступника выпустили на свободу, а потом снова долго ловили, потому что он успел новых дел наворочать. М-да, долго его ловили… Зато уж, когда задержали, у-у-у. Там уж доказательств было через край. Целая ванна. Оказалось, третьего дня наш клиент убил своего собутыльника, в ванной разобрал его на запчасти и занимался каннибализмом. Запекал, жарил своего дружка. На том его и прихватили. А ты на будущее запомни: в обморок можешь падать, когда очень приспичит. А блевать – ни-ни. Усек?

– Усек, – кивнул Ливанский. – А почему же тогда вы не взяли меня с собой осматривать то место преступления, где женщину убили? Я подумал, не взяли, чтобы я там снова в обморок не бухнулся.

– Не взял, потому что покойная Маргарита Павловна Карпова жила в небольшой квартире. И там все перевернуто вверх дном, так, что ногу поставить некуда. Скоро из лаборатории снимки пришлют, вот на них увидишь, что там творилось. А народу набилось столько, что понятых посадить некуда было. Полтора часа они в коридоре стояли, только потом на кровать сели. А протокол участковый писал с моих слов.

– Думаете опять Ирошникова рук дело?

– Однозначно, Ирошников, – Владыкин нагнулся, расшнуровал ботинки и, задвинув их под тумбу стола, переобулся в матерчатые теннисные туфли, похожие на домашние тапочки. – При каждом новом преступлении Ирошников меняет подчерк, старается действовать разнообразно, чтобы запутать следствие, но нас, воробьев стреляных, на мякине не проведешь. Мы с судмедэкспертом восстановили картину происшествия. Навскидку, приблизительно. Видимо, Ирошников и эта Маргарита Павловна хорошо друг друга знали. Маргарита работала диспетчером в оперативном отделе «скорой помощи». Так сказать, коллеги. Ирошников пришел к ней в гости. Оглушил хозяйку двухкилограммовой гантелью. Ударил между ухом и большим затылочным отверстием. Профессиональный удар. Иногда оперативники, если задержанный оказывает сопротивление, бьют в это место рукояткой пистолета. А дальше Ирошников положил свою жертву спиной на пол и прыгнул со стула ей на грудину.

– А почему именно на грудину?

– Ты знаком с основами рукопашного боя? Вспомни: в какие места инструкторы рекомендуют бить противника? В места незащищенные мышцами. Висок, нижняя челюсть, глаза, голень, и грудина, разумеется. Между грудей сходятся ребра, а под ребрами жизненно важные органы. Мышц на грудине нет. И чему только вас в университетах учат? Иди сюда, – Владыкин раскрыл папку, перевернул несколько листков, ткнул пальцем в мелко исписанную страницу. – Вот, прочитай протокол, чтобы все детали не пересказывать.

Взяв в руки раскрытую папку, Ливанский вернулся к своему месту, устроился на стуле и низко склонился над протоколом.

«Указанное повреждение за ухом могло быть произведено каким-либо предметом, ударяющая поверхность которого должна иметь округлую форму размером семь на семь сантиметров. Впоследствии пострадавшей нанесена резаная рана с шеи с полной перерезкой дыхательного горла и пищевода. Трупные пятна выражены по телу на поверхности левого бока и бедра. По предварительному заключению судебного эксперта, смерть наступила около семи часов назад, то есть около одиннадцати часов прошлой ночи.

Под головой трупа находятся две подушки, пропитанные кровью. Справа и слева на кафельном полу имеются множественные пятна крови в виде брызг. Эти брызги острыми концами направлены в сторону трупа. Под подушками на полу лужа засохшей крови размером сорок пять на тридцать пять. На полу возле трупа следы ног, недостаточно четкие для индивидуальной характеристики и непригодные для идентификации».

* * *

Ливанский поднял голову, взглянул на Владыкина.

– А по городу ходят разные слухи, связанные с этими убийствами. Мать вчера всякие ужасы рассказывала, а сегодня с утра в троллейбусе слышал об этом разговор двух женщин.

– И что говорит народ?

– Была газетная публикация, чистое вранье. Так вот, эта статейка обросла всякими глупыми подробностями, женскими домыслами. В газете писали, что какие-то отморозки проигрывают в карты женщин и старух. Якобы прежде они были завсегдатаями казино и подпольных игорных домов. Но эта музыка им надоела. Одно и то же: рулетка, выпивка, бесплатная доставка домой проигравших. И тогда они затеяли игру между собой, и каждый раз ставят на кон человеческую жизнь. А женщин и старух выбирают, потому что они самая легкая добыча. Сперва эти подонки просто взбодрились: испытали страх во время убийства и после дела. А теперь, якобы, чувствуют себя сверхлюдьми: хочу – подарю жизнь, хочу – отниму. Люди боятся и сами не знают, чего именно боятся.

– Да, наш Ирошников становится популярной личностью, – глаза Владыкина сделались грустными. – Время сейчас такое: газетам врать не запретишь. Чуть что, такая вонь поднимается, себе дороже с ними связываться, с газетами этими. Глядишь, они из Ирошникова ещё и героя сделают: он бросил вызов жизни, которая его не устраивала. Что-нибудь такое напишут, как только мы это дело размотаем.

– А мы его размотаем? – Ливанский посмотрел на Владыкина с надеждой. – Я не карьерист. Но начать свою трудовую биографию с участия в деле о поимке серийного убийцы… А главное, если бы мы его задержали, меня бы наверняка поставили на должность следователя здесь, в межрайонной прокуратуре. Можно сказать, я бы своего добился… Черт, этот серийный убийца…

– Ирошников не серийный убийца, – покачал головой Владыкин. – Он, как бы это точно сказать, грабитель любитель, хотя уже вошел во вкус, в образ убийцы. Сколько бы он не убивал, а серийным никогда не станет. Серийные убийцы – скрытные, чрезвычайно замкнутые люди, способные годами вести двойную жизнь. Они ведь не человека убивает, а фетиш, куклу, манекен. Их деньги меньше всего интересуют. Серийные убийцы это вроде идейных коммунистов. Вы, сволочи, все за деньги делаете, из корысти людей мочите, а я из идейных соображений. Они, как шахматисты, просчитывают каждый ход. Кроме того, серийные никогда, ни при каких обстоятельствах, не входят в контакт ни с преступниками, ни с перекупщиками краденого, ни со сбытчиками. Значит, следствие находится без воздуха, без оперативных данных. Никакой информации от осведомителей, внедренных в преступные группировки, или от сбытчиков. Поэтому серийных убийц ищут годами. А потом расстреливают невиновных.

– Так все-таки, Ирошникова мы найдем? – упорствовал Ливанский.

– Ну, ты приставучий, – Владыкин одобрительно улыбнулся. – Ирошников не поддерживает связей с преступниками – это плохо. На него некому стукнуть. На него нет оперативно-розыскных данных. Если бы мы их имели, давно бы его взяли. А тут ничего, ни от воров, ни от сбытчиков. Хочешь честно, только между нами? Этот Ирошников сейчас мне нужен больше, чем тебе. Хороший шанс подняться – громкое раскрытое дело. Иван Семенович, начальник нашего отдела, через два месяца уходит на пенсию. Появится шанс, что на его место не пригласят человека со стороны, а поставят своего, меня то есть. Это хороший вариант. Но может быть и плохой. Сейчас, когда мы в двух шагах от преступника, дело передадут какому-нибудь следователю по особо важным делам из Генпрокуратуры. Я выполню всю черновую работу и, как всегда, останусь ни с чем, даже без премии, а ему достанутся все лавры.

– Я слышал, вам предлагали хорошее повышение.

Ливанский почесал затылок, не хотелось говорить, откуда у него эта информация. Старший следователь Богомолов рассказал об этом по секрету, за кружкой пива.

– Случайно в курилке услышал, сейчас уж и не помню кто. Ну, что вас приглашали в городскую прокуратуру на должность начальника отдела. А вы отказались. А теперь хотите получить повышение в межрайонной прокуратуре. Это как-то нелогично. Ведь в городской перспектив больше, звания и должности быстрее идут. Тем более в прокуратуре доплачивают за звания.

Владыкин мрачно глянул на стажера.

– Я просто поражен твоей осведомленностью, Юрий. С сегодняшнего дня в курилку больше не ходишь. А должность в городской прокуратуре мне и вправду предлагали. Звали начальником отдела по надзору за работой судов и следственных органов, плюс звание прокурора. Но ведь я розыскник. Какого черта я пойду на административную работу? Нет, это не для меня. А насчет карьеры ты прав, в городской прокуратуре возможностей больше. И деньги и вещевое довольствие. Все казенное получаешь. От кальсон до чисто каракулевой шапки. Но уж лучше я здесь, на живой работе буду носить свою шапку. Тоже каракулевую, но только с кожаным верхом. Кстати, этот гражданский костюм, что сейчас на мне, – Владыкин провел ладонью по лацкану пиджака, – я пошил пять лет назад на деньги, полученные на вещевое довольствие. Хороший костюм, но уже износился. Короче, хорошая премия сейчас совсем не помешает.

– Правильно, что в горпрокуратуру не перешли, – одобрил Ливанский. – Вы настоящий сыщик. С большой буквы сыщик.

– Все, Юра, не вылизывай мне, а то щекотно, – Владыкин снова сделался строгим. – Для тебя есть поручение, – нацепив на нос очки, он достал ручку и стал заполнять бланк. – Запрос пишу в ОВИР, поедешь получишь там справку, подавала ли покойная гражданка Карпова документы для получения загранпаспорта. Если подавала, то когда.

– А почему это нас интересует?

– Не в Сочи же она ранней весной собралась с тремя-то чемоданами и дорожными сумками? Затем отправляйся на Зеленый проспект в Мосприватизацию. Выяснишь, не совершали ли Карпова сделок с недвижимостью. Возможно, продала она свою квартиру. А вот в посольствах справок о получении Карповой визы можем не получить. Для посольств прокурорский запрос – лишь бумажка. Топай, Юра, а я перекушу, с утра не жравши.

Закончив писать, Владыкин протянул Ливанскому два запроса.

– А я на работу к Карповой, это на задах института Склиифасовского.

Владыкин повернул голову на стук в дверь. Долговязый прапорщик внутренних войск, переступил порог, пригнув голову, чтобы не задеть верхом фуражки притолоку. Подойдя к столу Владыкина, он протянул следователю почтовый конверт.

* * *

– Для вас на вахте письмо оставили, личное.

– Кто оставил?

Владыкин повертел в руках конверт, на котором в графе «адрес» ровным подчерком кто-то написал: «Владыкину Геннадию Ивановичу. Личное.»

– Не могу знать, – тонким юношеским голосом ответил прапорщик – была пересменка, когда я заступил на пост, письмо лежало на тумбочке, где телефон.

– Чай пьете целыми днями, – проворчал Владыкин, отрывая от края конверта узкую бумажную полоску и вытряхивая письмо на стол. – А преступники шастают взад назад, письма следователям оставляют личные. Все, свободен.

– Да мое дежурство только началось, – прапорщик козырнул и вышел из кабинета, преодолевая пространство метровыми шагами.

Не зная, торопиться ли теперь в ОВИР или лучше повременить с этим делом, Ливанский, уже одетый, топтался возле своего стола, комкая в руках вязаную шапочку. Сейчас лучше к Владыкину с вопросами не приставать, все скажет сам, если сочтет нужным. Закрыв тонкую папку с делом об убийстве Карповой, Ливанский положил её на край следовательского стола.

– Сядь на место, Юра, – поднял глаза от письма Владыкин.

– А как же ОВИР?

– Подождет.

Расстегнув «молнию», стажер скинул кожаную куртку, сел на место и стал бросать короткие взгляды на начальника. Что-то важное, это ясно. Следователь даже не скрывает заинтересованности, глазами ест письмо.

– Ну, что я тебе только что говорил? – закончив чтение, Владыкин весело взглянул на стажера. – Говорил я тебе, что Ирошников любитель? Говорил, что он проколется именно потому что любитель?

– Это убийство и письмо – звенья одной цепи? – робко поинтересовался Ливанский.

– Брось ты этот лексикон: звенья цепи, – Владыкин не мог согнать с лица самодовольную улыбку. – Выражайся яснее. Да, скорее всего письмо и убийство вещи взаимосвязанные. Тут, – он ткнул пальцем в исписанный листок, – Ирошников пытается логично объяснить свои действия Я, мол, ни при чем, меня подставляют. А в конце письма обвиняет в преступлениях врача со своей подстанции некоего Вербицкого. Мол, именно Вербицкий и хочет честного Ирошникова утопить. Я разговаривал со всеми врачами с их подстанции, был в кадрах, личные дела смотрел. И Вербицкого хорошо помню. Отзываются о нем, как о прекрасном враче, семьянине образцовом. За глаза, правда, говорят, что он подкаблучник. Такой и мухи не обидит. И этого несчастного Вербицкого, кстати, своего хорошего приятеля, Ирошников пытается оговорить. А тот про Ирошникова худого слова не сказал. Я бы на месте Ирошникова, не стал называть Вербицкого, выбрал более подходящего кандидата. Лучше всего, постороннего человека, не из этой обоймы, не из врачей. В этом случае следователь должен был проверить сведения, установить личность и так далее.

– А может, все-таки проверить этого Вербицкого?

– В Москве народу десять миллионов, каждого не проверишь. Нам нужен Ирошников, и только он. Усек?

– Само собой, – кивнул стажер. – Только не пойму, зачем он тогда это письмо написал? В чем его интерес?

– Как в чем? – Владыкин продолжал улыбаться. – Он понял, что мы подошли слишком близко. И хочет выиграть время, сбить нас со следа и смотаться из города. Видимо, Карповой он предложил переехать из Москвы, скажем, в Петербург. Ну, сменить обстановку и все такое, пообещал жениться. Та и рада стараться. С работы уволилась: я готова, милый, упаковалась. При обыске мы не нашли у Карповой ни ценностей, ни денег. Видимо, она последняя московская жертва. А мне он через какого-нибудь пацана с улицы передает это письмо. Лови убийцу, Владыкин. Хитрый он все-таки малый, но с письмом перестарался.

– А про Питер вы так сказали, к слову? – в эту минуту Ливанский испытывал безотчетное волнение.

– Ирошников несколько лет жил в детдоме, – Владыкин сунул письмо обратно в конверт. – Кто отец – неизвестно. А мать какая-то пьянчужка, лишена судом родительских прав, когда сыну ещё и десяти лет не исполнилось. Спустя год умерла. Позднее сестра матери в Ленинграде отыскалась. Предложила Ирошникову, в то время шестнадцатилетнему подростку, перебраться к ней. Сейчас она на пенсии, живет одна. А прежде работала заместителем директора кинотеатра. Но Ирошников не огласился ехать к тетке. После детдома за ним закрепили комнату в Подмосковье. Служил в армии, потом поступил в первый мединститут, ныне университет. Потом работал на «скорой». Одно время перешел на труповозку, чтобы расплатиться за кооперативную квартиру. Он рассчитался за квартиру и вернулся на «скорую», а с недавнего времени, видимо, решил, что деньги можно легче зарабатывать.

Владыкин набрал четырехзначный телефонный номер, спросил у секретаря, на месте ли прокурор и можно ли зайти к нему через полчаса. Получив утвердительный ответ, Владыкин спрятал конверт в кармане пиджака, пообещав стажеру дать почитать письмо позже.

– Сейчас набросаем план оперативно-розыскных мероприятий, вместе поднимемся к прокурору и получим «добро», – Владыкин придвинул к себе чистый лист бумаги. – Вот ты, Юра, окажись на месте Ирошникова, куда бы направился?

– Не знаю, – Ливанский натужно высморкался в платок. – Может, к тетке и поехал. А может, ещё куда. Но в Москве бы не остался. С другой стороны, у тетки можно засветиться.

– Во-первых, Ирошников думает, что о существовании его тетки мы ничего не знаем, – Владыкин снял колпачок с ручки. – Во-вторых, он одинокая душа. Роднее этой бабы, тетки то есть, у него нет никого. Рубль за сто, что к ней он и поедет. Это, Юра, и есть любительщина. Ты бы не поехал, ты какой никакой сыщик, рассуждаешь трезво и логично, как профессионал. Ты бы и письмо в прокуратуру не написал. А он другой человек.

– Конечно, вы правы, – польщенный Ливанский утонул в своем счастье.

– Письмо принесли недавно, значит, Ирошников ещё в Москве, – Владыкин что-то записал на бумаге. – Начать надо сей же момент, с Ленинградского вокзала начать. Взять под контроль все поезда до Питера, всех пассажиров. Плюс аэропорт, хотя туда он вряд не сунется, слишком рискованно.

– А что еще?

– У прокурора узнаешь, – Владыкин встал и, собрав со стола все папки, запер их в сейфе. – Пойдем к начальству, доложимся. Знаешь, Юра, я не люблю громких слов, пафоса, высокого штиля, поэтических выражений. Но сейчас мне хочется кое-что сказать почти что стихами. И я скажу: яйца Ирошникова в наших руках.

* * *

Через полтора часа Ливанский вышел из здания прокуратуры, посмотрев на часы, заспешил к троллейбусной остановке. Кто-то из встречных пешеходов больно толкнул Ливанского в плечо, назвал по имени. Остановившись, стажер увидел перед собой румяную физиономию следователя Богомолова.

– Куда спешишь? – Богомолов, как всегда, улыбался.

– Владыкин дал поручение за бумажкой одной съездить, – Ливанский потер ладонью ушибленное плечо. – Это дело по порезанной проститутке я в сейф запер. Если сейчас хотите забрать, ключи у Владыкина.

– А, с этим успеется, – отмахнулся Богомолов. – Владыкин, смотрю, тебя совсем загонял. Потерпи, не долго уж тебе стажером осталось мучиться.

– Я не мучаюсь, мне нравится с ним работать, – искренне признался Ливанский.

– А с этим убийцей как дела продвигаются?

– Ловим, – Ливанский решил не раскрывать подробностей дела.

– Ловите, – усмехнулся Богомолов. – Владыкин спекся. Весь песок из него высыпался, а нюх сыщика пропал. А что делать? Как говориться, годы берут свое. Теперь он уже и собственную собаку не поймает, если она от него вдруг убежит. Не то что серийного убийцу, про которого уже вся Москва говорит.

– Он не серийный убийца…

– Да это без разницы, – лицо Богомолова стало недовольным, даже злым. – Вся эта терминология для меня – тьфу, – Богомолов и вправду пустил под ноги длинный тягучий плевок. – Это Владыкин большой спец по терминам, так сказать, теоретически подкован. А убийцу этого все равно не поймает. Завалит дело. Не тому человеку расследование поручили, не тому.

– А кому, по-вашему, нужно было поручить?

Ливанский, уже собравшийся рассказать Богомолову о письме, смолчал.

– Кому поручить? – Богомолов удивился вопросу. – А что в следственном отделе нет достойных людей, молодых и толковых? А Владыкин пусть бы занимался своим любимым делом: раскручивал убийства на бытовой почве. Бытовуху он ещё потянет.

– Извини.

Ливанский повернулся и опрометью бросился к раскрытым дверям троллейбуса.

Глава 26

Заканчивая завтрак, Романов поглядывал то в окно то на Ольгу Ивановну, приходящую кухарку из поселковых, сновавшую по просторной дачной кухне от стола к холодильнику, от холодильника к плите и обратно к столу. Романов, поднявшийся с постели чуть свет, раньше обычного на целый час, жевал домашние вареники, запивая их кофе. Он никуда не торопился, а с утра портить настроение мыслями о неудачных делах совсем не хотелось. Но и подходящего предмета для рассуждений приятных тоже не находилось. За окном валил мокрый тяжелый снег. Бесформенные слипшиеся хлопья исчезали в черных лужах, прилипали к оконным стеклам и таяли.

Жена ещё спит, потому что легла заполночь, проснется не скоро, а пока не с кем даже словом переброситься. О погоде, о том, что поясница побаливает, простым человеческим словом переброситься не с кем. Он положил в рот сочный вареник, сделал глоток кофе из белой кружки с надписью «Нью-Йорк» и нарисованным небоскребом. А эта кухарка Ольга Ивановна все время молчит, как дохлая рыба, наверное, думает, что так скорее сойдет за умную. Впрочем, это даже хорошо, что молчит, хуже, когда она открывает рот. Такое ляпнет, хоть стой, хоть падай. В прошлые выходные во время обеда кухарка подробно в живописных деталях рассказала, как стая одичавших собак возле поселкового магазина в клочья разорвала двух симпатичных кошек.

– Снег-то, какой валит, – сказал Романов. – Будто зима вернулась.

– Растает, по колено воды будет, – Ольга Ивановна поставила перед хозяином блюдечко с кусочком сыра и ветчины. – Яичницу вам сделать?

– Нет, что-то не хочется, – ответил Романов, привыкший завтракать основательно. – Хотя ладно, пожарь пару яиц. Сегодня день трудный, может, вообще вез обеда останусь.

Кухарка устремилась к холодильнику, а Романов, наблюдая за ней, раздумывал, почему Ольга Ивановна остается такой худой и плоской, хотя все время трется на кухне и может есть, сколько захочет. То ли у неё конституция такая, астеническая, – раздумывал Романов, – то ли муж все соки высосал. О муже Ольги Ивановны Романов знал только то, что тот работает в бойлерной поселкового детского сада. Романов, почему-то живущий в убеждении, что у деревенских и поселковых баб все мужья горькие пьяницы, всегда готовые вынести из дома последнее, и худобу кухарки объяснил беспросветным пьянством её мужа. «Ясно, алкаш какой-нибудь, подзаборник, – думал Романов, разглядывая худосочную спину кухарки. Вытягивает из неё все, что баба здесь, у меня зарабатывает. При таком-то муже не зажируешь».

Романов съел последний остывший вареник и, осененный новой идеей, посмотрел на кухарку уже подозрительно. «А, может, они с мужем того, – он потер ладонью чисто выбритую щеку – Может, они вдвоем керосинят? На пару? Оттого и худая, как палка, от пьянства? Глупости, – поправил себя Романов, – это уже глупости. Спиртное в доме стоит на виду, а Ольга Ивановна никогда к бутылке не прикасалась».

– Как ваш муж поживает? – осторожно спросил Романов. – Наверное, все продолжает восьмое марта отмечать, женский день? Остановиться не может?

– Я бы ему поотмечала, – Ольга Ивановна переложила яичницу со сковородки на тарелку. – Выпил на праздник – и хватит.

Она поставила тарелку перед Романовым. Вытерев руки о фартук, вышла из кухни. Обиделась что ли? И черт с ней, – решил Романов. По душам с этой кикиморой все равно не поговоришь. Он прислушался: шаги на втором этаже, какие-то шорохи, женский разговор. Значит, супруга проснулась и уже о чем-то беседует с поднявшейся наверх кухаркой. У женщин почему-то темы для разговоров находятся легко, сами собой. Проглотив жареное яйцо, Романов снова уставился в окно. Снег валил и валил. Сквозь эту белую полупрозрачную пелену он наблюдал, как охранник вывел из гаража сначала джип, затем «Вольво», машину, в которой Романов ездил на работу.

Доев яичницу, он глотнул кофе и, взяв в руки хромированный пузатый кофейник, оказавшийся неожиданно легким, открыл крышку. На донышке плескалась кофейная гуща. Точно, эта Ольга не удосужилась сварить свежий кофе, разогрела вчерашний, а того и оставалось на чашку. Вот так, время болтать с хозяйкой у неё находится, а исполнять свои обязанности – тут её нет. Романов хотел крикнуть кухарку и строгим голосом сказать ей пару слов, но посмотрел на часы и передумал, уже и так за столом засиделся. Времени на то, чтобы отчитывать кухарку, ждать, когда она приготовит кофе, потом, обжигаясь, пить его, на все это времени уже не остается. Вытащив из пачки сигарету и закурив, он снова посмотрел в окно. Ольгу он отчитает завтра, живо поставит на место, а если та вздумает возражать, рассчитает её в пять минут и выставит из дома на улицу. Утренний кофе она ленится варить, думает, если хозяйка разговаривает с ней как с равной, значит, поблажки ей по штату положены, можно филонить. Романов оборвал собственный ход мыслей, сказав себе, что день впереди тяжелый, а пустяками накручивать нервы, значит, здоровье не жалеть. Ну, её к бесу, кухарку.

* * *

Стряхнув пепел в тарелку, Романов наблюдал, как из трубы соседнего, через забор, дома валит черный густой дым. Словно поселковый сторож, туговатый на ухо дядя Сережа Звонарев, живущий с многодетной семьей в просторном казенном срубе, топит печь не дровами, а старыми автомобильными покрышками. Тоже фрукт этот сторож. Отставной майор, долговязый, ещё относительно молодой мужик, а такое зловоние по участкам разводит. На редкость тупой, непонятливый. И вдобавок глухой, как пень, как колода, как Бетховен глухой. А ещё сторож.

Вот, нашелся новый объект душевного раздражения, уже не кухарка, а сторож. Романову больше не хотелось ни о чем думать, ничего замечать. В следующий раз он скажет сторожу: люди сюда, на природу, приезжают чистым воздухом дышать, а не той вонью, что ты разводишь из своей трубы. Выпиши себе дров или на худой конец угля. Романов раздавил недокуренную сигарету в тарелке, так порывисто встал из-за стола, что едва не опрокинул стул. Перед тем, как покинуть кухню, он ещё раз выглянул в окно: «Вольво» подали к крыльцу, у ворот стоял джип. Два охранника Воронин и Костя Смирнов стояли на ступеньках, дожидаясь хозяина, не замечали тяжелого мокрого снега.

Увидев Романова в окне, Воронин поднял руку и помахал растопыренной пятерней. Романов широко улыбнулся, помахал рукой в ответ. Отойдя от подоконника, он, окончательно раздраженный панибратским приветствием Воронина, решил, что охранники все как один ещё те дармоеды и, если разобраться, законченные наглецы. Всю эту стаю разогнать пора, – решил Романов, проходя через коридор в каминную, всех разогнать, начать же с кухарки.

Он взял с журнального столика кейс с документами, шагнул к каминной полке, заставленной фарфоровыми фигурками животных и семейными фотографиями в рамочках, и провел пальцем по её гладкой поверхности. Подушечка большого пальца сделалась темной от пыли. Вот и дожил: целый дом прислуги, а пыль с полок смахнуть некому. Придется сменить всех работников, всех дармоедов. Он вытер грязный палец носовым платком, накрутил код на цифровом замке кейса, вышел в прихожую. «Нужно сегодня же вечером поговорить с женой насчет прислуги, – думал Романов, зашнуровывая ботинки. Конечно, всех сразу не уволишь. Но кухарку и уборщицу – этих обязательно, этих в первую очередь». Пусть побегают по поселку в поисках работы, пусть покланяются. И везде отказ получат. Слухом земля полнится. Владельцы всех домов уже будут знать, что Романов рассчитал своих бездельниц. А если кто и возьмет, то на самую захудалую, не денежную работу. Пусть тогда повертятся.

Перекинув через шею шарф, просунув руки в рукава темно синего ратинового пальто, он потянулся рукой к кепке, но передумал, надел на голову меховую шапку, подошел к перилам лестницы и поднял голову.

– Я поехал, – крикнул Романов так громко, чтобы жена и в дальней комнате услышала его голос. – Ольга Ивановна, – теперь он кричал уже кухарке. – Спасибо за кофе. Напился я кофе вашего.

– Юра, сейчас я спущусь, – голос жены донесся издалека. – Подожди, пожалуйста.

Но Романов не стал ждать. Подхватив кейс, он вышел на крыльцо, захлопнул за собой дверь. Костя Смирнов уже сидел за баранкой, а Воронин распахнул перед Романовым заднюю дверцу «Вольво». Мокрый снег все валил с неба, зловонная труба на участке сторожа извергала все новые клубы черного дыма. Спустившись с крыльца, Романов коротко ответил на приветствие, устроился на заднем сидении, положив кейс на колени. Воронин захлопнул за Романовым дверцу, сел на переднее сидение рядом с водителем. Машина тронулась с места, проехав немного, остановилась возле ворот, пропуская вперед себя джип с тремя охранниками.

– Сколько раз я просил не подогревать заднее сидение, – обратился Романов к сидевшему за рулем Косте Смирнову. – Я, что по твоему какая-нибудь баба мерзлявая? Только и мечтаю задницу погреть.

– Прошлый раз вы напомнили, чтобы я подогревал сидение, – сказал Смирнов, пристраиваясь сзади джипа и выезжая из ворот на занесенную снегом грунтовку с глубокими черными колеями, полными талой воды. – Говорили: обязательно подогревай сиденье: простужаться не хочу.

– Так прошлый раз холодно было, – вспомнил Романов. – Минусовая температура в салоне, ты и машину тогда, как следует, не прогрел. У меня чуть зад не примерз к этому, – он похлопал ладонью по сиденью. – А сегодня теплынь, хоть и снег. А ты раскочегарил, как в бане. Соображать надо.

– Но я только подумал, – видя, что джип, не успев набрать скорость, остановился, Смирнов выжал педаль тормоза.

Воронин, сразу уяснивший себе, что начальник встал не с той ноги, значит, лучше помолчать дорогой и уж Боже упаси вступать в спор с Романовым, толкнул Смирнова кулаком в бок, мол, не возражай. Костя зло посмотрел на Воронина, чмокнул губами и помотал головой, молча не соглашаясь с упреками начальника.

– Ну, чего там они остановились? – Романов постучал костяшками пальцев по кейсу. – Чего они застряли? – он наклонился вперед, стараясь понять, почему вдруг остановилась впереди идущая машина, но за высоким джипом с темными стеклами дорогу было не разглядеть.

– Черт, весь обзор загородил, – проворчал Костя, опустил стекло и высунул голову из машины. – А, вот в чем дело. Там «Жигули» впереди, забуксовали что ли?

– Откуда тут «Жигули» эти взялись? – проворчал Романов. – Тут и не ездит никто на «Жигулях». Разве что муж за моей кухаркой приехал, истопник? Правда, он сейчас в глубоком запое. Ну, может пьяный и приехал. На новую поллитру не хватает, и приехал.

Тут Романов сообразил, что говорит он глупости, только сам себя снова заводит, себе же нервы портит. Если рассуждать не эмоционально, а рационально, причина душевного раздражения отнюдь не в безалаберности кухарки или горничной и уж не в Косте Смирнове, подогревшем заднее сидение. И нечего придираться к людям. Романов не довел мысль до конца, повертев головой, он заметил, что сзади его «Вольво» останавливаются ещё одни «Жигули», светлые, пятой модели с залепленным грязью радиатором и номерным знаком. Воронин, уловив движение сзади, тоже обернулся. Он стремительно рванулся назад, подскочив на месте, обеими руками ухватился за плечо Романова, повалил его на заднее сиденье.

* * *

Романов, не понимая, что происходит, молча упирался, пытаясь снова сесть.

– Ложись, ложись на пол, – заорал Воронин в лицо Романова.

Лишь услышав первый сухой хлопок пистолетного выстрела, Романов понял, что следует делать и чего от него добивается Воронин, пригибавший тело шефа к полу. Вдребезги разлетелось разбитое пулями заднее стекло, рассыпалось мелкими осколками по полу и сиденьям. Воронин видел, что какой-то человек стоял, упираясь для равновесия левой ладонью в капот «Жигулей». Правую руку с пистолетом человек вытянул вперед, прицеливаясь, то ли в Воронина, то ли в Костю Смирнова. С водительского места вылезал второй мужчина.

Воронин полез за пазуху, потянул рукоятку автоматического пистолета Стечкина, но зацепил защелкой магазина матерчатую подкладку куртки, снова, уже с силой, дернул рукоятку, отведя плечо назад, едва не вырвал клок ткани. Смирнов, видимо, уже справившийся с собой, включил заднюю передачу, до упора вывернул руль, стремясь съехать с дороги.

– Стреляй, ну, стреляй, – крикнул Смирнов.

Три выстрела почти одновременно хлопнули где-то впереди, послышались ответные пистолетные выстрелы из джипа. Две неизвестно откуда прилетевшие пули продырявили ветровое стекло «Вольво». Смирнов газанул, машину повело боком, но задние колеса так и не вылезли из рыхлой колеи. Воронин, успевший встать коленями на сиденье, вытянул вперед правую руку с пистолетом, согнутыми пальцами другой руки нащупал рычаг на левой стороне затвора, снял пистолет с предохранителя.

Поворачивая рычаг против часовой стрелки до упора, установил его в положение автоматической стрельбы. Костя выжал сцепление, «Вольво» плюнул жидкой грязью из-под колес, двигатель заревел и заглох. Воронин спустил курок. Три выстрела прогремели один за другим, прошив «Жигули», как консервную банку. Человек с пистолетом упал на снег и, пятясь задом, отполз за машину. Второй мужчина, выбравшийся с водительского места, низко пригнулся и тоже побежал за машину.

– Мы сели, – крикнул Смирнов, толкая Воронина локтем в бок. – Слышь, мы сели.

Кто– то невидимый дважды выстрелил из салона «Жигулей» через занесенное снегом лобовое стекло. Воронин ответил тремя выстрелами.

– Меня, кажись, задели, – сказал Костя Смирнов, пригнув голову и плечи книзу, он схватился рукой за левое плечо продырявленной пуховой куртки. – Выходим через твою дверь. Воронин, обхватив рукоятку пистолета двумя уками, выстрелил в раздолбанное ветровое стекло «Жигулей».

Романов, лежавший на полу между сидениями, ещё не успевший по-настоящему испугаться, таращил глаза и ничего не видел кроме мокрого резинового коврика у своей щеки. Он прислушивался к звукам выстрелов и чувствовал, как под меховой шапкой щекочут кожу капельки пота.

– Выбирайся через свою дверь, – крикнул Костя, но Воронин не пошевелился.

– Где оружие? – подал слабый голос Романов. – Дайте мне хоть что-нибудь.

– Там, в джипе оружие, – Костя поджал ноги, спускаясь ниже. – Ружья помповые, автомат семьдесят четвертый «сучка», там до хрена оружия, в джипе.

– А почему оно в джипе? – Романов инстинктивно сверху закрывал себя кейсом, как щитом.

– Откуда я знаю? – Костя застонал. – Меня вот подстрелили. Вот так, подстрелили. У меня у самого ничего нет, – неловко уперевшись простреленной ключицей в сиденье, Костя застонал от боли громко, почти во весь голос.

– Хватит тебе стонать, – рявкнул Воронин, не снимая с прицела расстрелянные «Жигули».

– Что мне, хрюкать перед смертью? – Костя снова застонал, не находя удобного места раздробленному пулей плечу.

Воронин, так и не найдя цели, левой рукой нащупал ручку, толкнул дверцу от себя.

– Слышь, Юрий Сергеич, – он постучал той же левой рукой по кейсу, прикрывавшему Романова. – Вылезай из машины. На обочину ползи, в кювет.

* * *

Светлана Петровна Романова спустилась вниз, когда машина мужа, мигнув красным светом задних фонарей, выкатилась за ворота. Она наблюдала через окно, как оставшийся в будке у ворот единственный охранник, быстрым шагом вышел из своего помещения, бросил в снег сигарету и, вышел через калитку с территории участка, скрылся за глухим забором. Куда это он? Безотчетное беспокойство вытолкнуло Светлану Петровну из дома, за дверь, под покатый навес крыльца. Остановившись и замерев на минуту, она услышала выстрелы. Светлана Петровна зачем-то пошарила рукой в кармане яркого спортивного костюма, все ещё не смея поверить в страшную реальность происходящего, обернулась к выбежавшей вслед кухарке, слышит ли та выстрелы за забором. Но бестолковая Ольга, поняв, что происходит неладное, лишь таращила глаза, прислушивалась, склонив голову набок и выставив вперед правое ухо.

Сорвавшись с крыльца, Светлана Петровна опрометью бросилась к воротам, добежав, толкнулась в полуприкрытую калитку, выскочила на дорогу и остановилась, хватая широко раскрытым ртом воздух вперемежку с мокрым снегом. Там, за белой снежной завесой метрах в двухстах от ворот, казалось, стояли какие-то машины, казалось, двигались тени людей. Там что-то происходило, но не разобрать что. Выстрел, два выстрела и ещё один. Светлана Петровна сделала пару шагов вперед, к этим машинам, к этим выстрелам, к мужу, но остановилась, бросилась назад, в дом.

Проскочив калитку, она поскользнулась, сохраняя равновесие, замазала в воздухе руками, глянула себе под ноги. Оказалось, обута она вовсе не в ботинки или кроссовки, а в матерчатые домашние тапочки. Взбежав на крыльцо, она ворвалась в прихожую, столкнулась с дежурившей у двери кухаркой. Кажется, та что-то спросила, что-то прокричала. Это не важно. Вбежав в каминную, где в углу подпирал потолок металлический ружейный шкаф, Светлана Петровна остановилась возле кресел и чуть не расплакалась. На дверце шкафа блестел хромированный шведский замок.

– Ольга, – голос Светланы Петровны сорвался на тонкий крин. – Ключи… Где ключи от этого замка?

Ольга Ивановна, вбежав в каминную вслед за хозяйкой, встала рядом, задумалась на секунду.

– Так у Юрия Сергеевича ключи. У него две связки. Одна от дома, другая от работы. Давайте я к сторожу сбегаю.

– Я сама, – Светлана Петровна успела перевести дыхание. – Черт, зачем нужно оружие, если оно заперто.

Резко повернувшись, он добежала до крыльца, вспомнила, что нужно поменять тапочки на ботинки, но времени переобуваться не оставалось. И еще, нужно было сказать кухарке, чтобы звонила в милицию. Но пока приедут, столько времени пройдет. И Ольга должно быть и сама догадается в милицию позвонить. Теперь Светлана Петровна знала, что делать.

Свернув с тропинки к участку сторожа, она пробежала метров пятьдесят до калитки, ведущий с их участка к казенному срубу Звонарева и тут, наколов ногу обо что-то острое, сообразила, что осталась в тонких бумажных носках, тапочки потерялись где-то там, на снежной целине. «Лишь бы и он замок не повесил, – бормотала Светлана Петровна, – а то придется в обход, по забору». Но калитка сторожа, скрипнув проржавевшими петлями, отворилась. Смахнув с глаз липкий снег, Светлана Петровна побежала дальше, чувствуя предательскую слабость в ногах. Клубы дыма по-прежнему ползли из трубы сторожки, застилая своей чернотой полнеба.

* * *

Романов лежал на боку в кювете у дороги, глубоко провалившись левым плечом в мокрый снег. В двух метрах от него распластался на животе Воронин. Между ними и машиной, издырявленной пулями, в двух шагах от обочины вытянулся поперек дороги Костя Смирнов. Его тело, обтянутое желтой пуховой курткой и уже густо припорошенное снегом, напоминало то ли осевший сугроб, то ли кучу мусора с человеческой головой. Романов приподнимался на локтях и видел проступающую сквозь снежный налет желтизну куртки, видел Костины волосы, спутанные мокрые волосы, розовый подбородок, раскрытые глаза, смотревшие куда-то в белую даль. Романов снял с головы шапку, все время наползавшую на лоб, отбросил её в сторону, на дорогу, сдернул шарф, распахнул пальто. Он снова высоко поднял голову, стремясь разобрать, что происходит там впереди с джипом, но увидел только тяжелый снег, все падавший и падавший на землю. Он повернулся к Воронину.

– Надо бы вынести его, – Романов кивнул на Костю.

– Лежи ты, – сморщился Воронин. – Лежи, где лежишь. Он готов.

Романов долгим бессмысленным взглядом смотрел на Воронина, наблюдая, как на правом рукаве телохранителя медленно расплывается красное, вытянутое книзу пятно. Только тут Романов запоздало сообразил, что Воронин держит пистолет в левой руке, а красное пятно на рукаве – кровь.

– Ты ранен? – в голосе Романова слышалось детское удивление.

– Да, ранен. От меня, мать твою, пули не отскакивают.

Воронин выстрелил, как показалось Романову, вникуда, в белую снежную завесу. Справа и слева грохнули ответные выстрелы. Романов вжался в снег, но лишь кончилась пальба, он снова поднял голову.

– Ты хоть убил кого? – спросил он

– Вроде завалил одного или двух. Не знаю. Не вижу ни хрена из-за снега.

Чуть не застонав от бессилия, Романов положил голову на снег и услышал новые выстрелы, уже со стороны джипа. Один, второй, пятый… Но вот стало тихо, так тихо, что, казалось, можно услышать шорох падающего снега. А вот это уже другой звук, шаги, будто кто-то бежит к ним, прямо к ним Романов поднял голову. По обочине, шатаясь из стороны в сторону, очень медленно брел человек в серой плащевой куртке с большим кровавым пятном на груди. Человек прижимал к лицу залитые кровью раскрытые ладони. Романов догадался, что раненый один из охранников, сидевших в джипе. Как его там? Как его зовут? Романов хотел крикнуть охраннику, чтобы бежал к ним, прыгал с дороги на обочину.

– Эй, эй, ты, эй…

Романов так и не вспомнил имя охранника, замахал рукой, стараясь привлечь его внимание. Издав какое-то странное мычание, раненый охранник остановился посередине дороги в нескольких шагах от передка «Вольво», отнял руки от лица, и Романов во всех страшных деталях увидел это лицо: маленькую, совсем не похожую на человеческую кровавую мордочку, мясной обрубок с белыми глазами. Пуля совершенно обезобразила лицо, вырвав нижнюю челюсть. Охранник вращал белыми глазами и ничего вокруг не видел.

Два выстрела прогремели ниоткуда. Трижды выстрелил в ответ Воронин. Человек с отстреленной челюстью, выбросив вперед руки, упал грудью в дорожную колею, затопленную талой водой. Воронин перевернулся с живота на спину, ловко действуя одной рукой, вытащил пустую обойму, достал из нагрудного кармана куртки снаряженную, сунул её в рукоятку пистолета. Он снова перевернулся на живот. Романов заметил, что кровавое пятно на рукаве Воронина выросло, вытянулось вдоль всего плеча до самого локтя.

– Еще минут пять-десять – и перестреляют нас здесь, – не поворачивая головы к Романову, сказал Воронин. – Попробуй доползти хоть до того забора, хоть до тех деревьев доползи. Не лежи тут рядом со мной.

– Доползти, – повторил Романов.

Теперь он вдруг потерял ориентировку в пространстве, заработал локтями, выбираясь под пули, на дорогу, но снова съехал на обочину, чувствуя, что задрался вверх пиджак и рубаха, оголился живот. Тогда он поднялся на колени и на карачках пополз в противоположную сторону, к забору, но не успел проделать и пяти метров, как снова услышал пистолетную пальбу. Пуля обожгла бедро выше колена, свет в глазах померк, будто кто-то там наверху, выключил небесное светило. Романов повалился на бок, но тут открыл глаза и опять увидел свет.

* * *

Светлана Петровна влетела на крыльцо сторожки, слыша, как с другой стороны дома залаяла, зазвенела цепью овчарка Рекс. Проскакивая темные сени, Светлана Петровна ударилась локтем о висевший на стене велосипед, уронила на пол жестяной таз и, споткнувшись о него и едва не упав, вбежала в комнату, остановилась посередине, дико озираясь по сторонам.

Громко играло радио. Сторож Звонарев в душегрейке из щипаного кролика поверх клетчатой рубашки сидел на низкой скамейке возле печи, подкладывая в топку обрезки линолеума, оставшиеся ещё с осени от ремонта кухни и сеней. Увидев Светлану Петровну, Звонарев быстро поднялся, встал во весь свой двухметровый рост и вопросительно посмотрел на женщину.

– А я детей с Дашей в город отправил на автобусе, – сказал Звонарев, решивший, что гостья пришла к его жене. – Автобус час как ушел.

– Там, там, на дороге, – Светлана Петровна задыхалась, глотала слова. – Там Юру…

– Что случилось? – Звонарев шагнул ближе, его лицо сделалось напряженным. Он смотрел на женщину сверху вниз, стараясь разобрать, понять её слова. – Что?

– Там, на дороге, – Светлана Петровна задрала голову кверху, вспомнив, что сторож глуховат и ему нужно кричать. – Там, на дороге, Юру убили. Там Юру убивают.

– Какого Юру? – не понял Звонарев.

– Юру, мужа моего, – слезы бессилия и злости на глупого сторожа брызнули из глаз. – Понимаешь, мужа моего там убивают, – Светлана Петровна перекричала звуки радио. – Понимаешь?

Звонарев шагнул к окну, но поменял решение, побежал в соседнюю комнату, вернулся с двустволкой в руке, на ходу заталкивая горсть патронов в карман брюк. Не обращая больше внимания на Светлану Петровну, стоявшую посередине горницы, он выбежал в сени, хлопнув дверью. Сапоги сторожа застучали по ступенькам крыльца. Светлана Петровна громко дышала, ладонью вытирая с мокрого лица талые снежинки и слезы, старалась сообразить, что же делать дальше. Бежать обратно в дом, к телефону, звонить в милицию или опрометью мчаться вслед за Звонаревым? Догадавшись, что кухарка, скорее всего уже позвонила в милицию, Светлана Петровна заспешила к выходу, чувствуя, что ноги стали совсем непослушными, ватными, а значит, быстро бежать она уже не сможет, сил не хватит.

Успевший отвязать собаку сторож на своих длинных ногах, как на ходулях, странными прыжками добежал до калитки, размахивая ружьем, пропустил вперед Рекса и скрылся за глухим забором. Светлана Петровна на непослушных ногах поспешила за Звонаревым.

* * *

Романов, волоча за собой простреленную ногу, отполз обратно к обочине, ближе к Воронину, оставляя за собой на снегу гладкую багровую полосу. Казалось, в бедро вогнали раскаленный штырь. Левая штанина стала влажной, тяжелой от крови. Перевернувшись на спину, Романов ощупал ногу. Кажется, кость задета, слегка задета. Но почему же тогда так много крови?

– Что делать? – крикнул он Воронину.

– Жгут надо наложить, – Воронин не обернулся, держа пистолет в левой руке, он смотрел вперед, в белую снежную муть, но почти ничего не видел. – Нож есть?

– Есть, – Романов вспомнил о складном ноже, что подарил ему на день рождения Егоров.

– Режь штанину и наложи жгут, – Воронин прислушался: ни выстрелов, ни человеческих голосов, тишина.

Романов нашел в кармане пальто нож, зубами вытащил из ручки лезвие, поставил фиксатор. Другой рукой он натянул штанину, распорол её поперек, ниже кармана. Спустив отрезанную штанину, он увидел кровавое бедро, черное, неестественно большое отверстие от огнестрельного ранения и неровный ошметок артерии толщиной с большой палец, торчащий из этой черной дырки. Кровь не просто сочилась из раны, она била горячим обжигающим потоком, фонтанировала. Романов испытал страх и первую слабость в пальцах. Он вдруг вспомнил, что ранение в бедро врачи считают тяжелым, а кровью можно запросто истечь за три-четыре минуты.

Он взглянул на рану и словно увидел себя, сидящего в луже крови, со стороны. Раскрытый нож выпал из руки, сердце забилось часто и неровно. Сердце вырвалось из груди, как засидевшаяся в клетке птица, взмыло в серое мглистое небо, вернулось на землю кусочком льда и разбилось, рассыпалось на мелкие осколки. Эти осколки налипали на ладони, на горячее лицо. Грянул выстрел, близко, почти над самым ухом. Романов пришел в себя. Что-то кричал Воронин, но слова почему-то звучали неразборчиво, до сознания доходило лишь одно единственное слово «жгут». Дрожавшими от слабости руками Романов развязал узел галстука, перекинул галстук через бедро, выше раны. Сделав узел, что есть силы, потянул в разные стороны концы галстука, сделал второй узел.

Отыскав ладонью провалившийся в снег нож, Романов убрал фиксатор, закрыл лезвие, просунул длинную рукоятку между галстуком и бедром, несколько раз крутанул её по часовой стрелке, вложив в эти движения все силы, что ещё оставались. «Ничего, – попытался успокоить себя Романов, – раны заживают, кости срастаются. Все обойдется, все будет хорошо. Лишь снова пуля не попала». Он перестал чувствовать простреленную ногу, попытался перевернуться со спины на бок, чтобы снег не летел в лицо, но не смог.

– Не стреляйте, дайте нам уйти, – услышал он крик с дороги.

– Уходите, мы не стреляем, – крикнул в ответ Воронин. – Мы даже вас не видим. Уходите.

– Так мы уходим? Мы не стреляем.

– Уходите, – Воронин закашлялся. – Уходите. Мы тоже не стреляем.

– Уходите, – прошептал Романов. – Уходите же.

Голова скатилась на плечо, он снова потерял сознание. Полуприкрытыми глазами сквозь завесу летящего снега он увидел летнюю поляну. Девочка, почти ребенок, наклоняясь к траве, выбирала из неё желуди и складывала их в задранный фартук. Романов сделал несколько шагов к древнему дубу, любуясь игрой солнечных бликов в траве, вдыхая аромат коры и сохлых листьев, шуршавших под ногами. Девочка, переходя с места на место, остановилась, задрав голову кверху, вопросительно посмотрела на Романова голубыми, как небо, глазами. Но ничего не спросила, а продолжила делать наклоны, собирая желуди. Он вспомнил, что и сам мальчишкой мастерил из желудей человечков и забавных животных.

Романов раскрыл рот, чтобы сказать добрые, идущие от сердца слова, но тут увидел, что задранный фартук девочки полон вовсе не желудей, а стреляных гильз. «Если тут лежал гильзы, рядом могут оказаться плохие дяди с оружием, – сказал Романов. – Лучше уходи домой. Кстати, зачем тебе гильзы?» «Вот, сами настреляют, а потом спрашивают», – девочка надула розовые губки, кажется, собираясь заплакать. «Еще спрашивают», – повторила она и действительно заплакала, но как-то тяжело, по-взрослому, со всхлипами и стонами. Край фартука выпал из руки, гильзы разлетелись по сторонам, потерялись в сухих листьях и траве. Девочка плакала, утопив лицо в раскрытых ладонях, плакала так горько, так пронзительно, что Романов решил утешить её, во что бы то ни стало.

«Не плачь», – он присел на корточки, погладил ребенка по плечу. «Не плачь, я тебе денежку дам», – сказал он. Девочка всхлипнула, подняла голову. Но Романов увидел перед собой не детскую мордашку. Он увидел вместо лица кровавый обрубок размером с кулак. Кровавый обрубок без нижней челюсти, без зубов и носа. Круглые белые глаза, полные нечеловеческой боли, горели ненавистью и злобой. Романов закричал от неожиданности и очнулся, вытер с лица талый снег и испарину. Если уж девочки кровавые видятся, то уж точно сдохну, скоро уж сдохну, – решил он. Подняв голову, Романов убедился, что полулежит в кровавой луже. Зато кровь из бедра, плотно перетянутого галстуком, почти не сочилась. Романов застонал от боли, от собственного бессилия, снова опустил голову. А снег, густой мокрый снег, все падал и падал. Стало совсем тихо. Лишь Воронин громко сопел где-то рядом. И лаяла собака. Этот собачий лай все приближался, становился все отчетливее, все злее.

* * *

Светлана Петровна, на поспевавшая за сторожем Звонаревым, бежала по дороге, что было сил, увязая босыми ногами в вязком месиве из земли и снега. Она несколько раз падала, перепачкав в грязи руки, грудь и даже лицо, вставала, хотя, казалось, сил для того, чтобы подняться, уже не осталось, снова бежала вдогонку за Звонаревым. Впереди сторожа мчался Рекс, готовый броситься на противника и выгрызть тому горло. «Фас, фас их», – кричал Звонарев. Он кричал ещё что-то, но Светлана Петровна не могла разобрать слов.

В очередной раз поскользнувшись в дорожной колее, она сообразила, что легче бежать по снежной обочине, хоть в черную жижу не упадешь лицом. Наконец, она увидела метрах в двадцати от себя прямую спину сторожа. Собака пропала из вида уже давно. Звонарев стоял посередине дороги и, переломив ружье, загонял патроны в патронник. «Тьфу, он даже свою пукалку не зарядил», – Светлана Петровна была готова наброситься с кулаками на бестолкового сторожа, но вместо этого, она остановилась, замерла на месте, услышав несколько выстрелов, пронзительный лай и визг подстреленного Рекса, ещё два выстрела, ещё три. Собака перестала лаять и визжать.

Светлана Петровна соображала, бежать ли дальше, к уже близким машинам или пока постоять здесь, на обочине. Она наблюдала, как Звонарев поднял ружье, плотно упер приклад в плечо и долго целился. Сторож выстрелил сперва из одного, потом из другого ствола. Он опустил ружье, переломил его надвое, выбросил под ноги стреляные гильзы и полез в карман брюк за патронами.

Кто– то кричал с обочины, от автомобилей Светлане Петровне показалось, что она узнала голос Воронина. Тугой на ухо Звонарев продолжал вставлять патроны в патронник, а, зарядив ружье, начал ловить на мушку видимую ему одному цель.

– Не стреляйте, – крикнул с обочины Воронин. – Не стреляйте же, мать вашу.

Сторож и вправду не успел спустить курок. Несколько выстрелов почти одновременно прогремели с противоположной стороны. Звонарев выпустил из рук ружье, постоял секунду и, подломившись в коленках, повалился на бок. Светлане Петровне показалось, что она закричала в голос, но вместо крика из груди вырвался жалобный мышиный писк. С открытым в немом крике ртом она стояла на обочине дороги, слышала рядом беспорядочную пистолетную стрельбу, неожиданно возникшую и так же неожиданно оборвавшуюся, и даже не догадалась поберечься, лечь в снег.