Тайны Полюса Дабо Кристель
– А начальник полиции, шеф-редактор «Nibelungen» и господин граф были против этого проекта, каждый по своим причинам. Я хочу сказать, – пробормотала Офелия, ежась под пронизывающим взглядом Торна, – что начальник полиции убил нескольких Отверженных, господин Чернов напечатал множество статей против них, а граф Харольд… ну… это же он подослал двух наемников в ваше ведомство?
Торн кивнул, но не произнес ни слова.
– А вы не боитесь… – (Офелия шумно чихнула посреди фразы и так же шумно высморкалась, сама того устыдившись.) – Вы не боитесь, что вас будут рассматривать как главного подозреваемого?
Тонкие, крепко сжатые губы Торна дернулись не то в попытке улыбнуться, не то в брезгливой гримасе – Офелия не смогла этого определить.
– Вы полагаете, что я организовал похищения, желая избавиться от недругов? Вы думаете, что я автор анонимных писем? И что я намерен расстроить собственную свадьбу?
– Нет, конечно, – сердито ответила Офелия, – но другие на моем месте именно так и подумали бы.
– Вряд ли. Что касается Отверженных, я представляю их абсолютно бескорыстно.
Устав стоять с запрокинутой головой, Офелия отвела взгляд от Торна и посмотрела на далекую серебристую полоску моря, еле видную между цирковыми павильонами. Она вспомнила позорный крест, заклеймивший лицо матери Торна, и в ее душе вскипел гнев. Девушка не понимала, каким образом один и тот же человек внушает ей столько противоречивых чувств разом.
– Вы снова за свое!
– Что вы имеете в виду? – пробурчал Торн.
– Вы снова кривите душой. Ведь вы наполовину Летописец, разве нет? И, пытаясь реабилитировать Отверженных, защищаете тем самым интересы вашей семьи. Имейте же мужество признаться в этом!
Торн так сильно нахмурился, что у него на лбу прорезалась глубокая морщина.
– Вы и впрямь плохо думаете обо мне. Летописцы не фигурируют в моем досье.
– И очень прискорбно, дорогой кузен!
Офелия вздрогнула и обернулась. Этот медоточивый голос принадлежал высокой стройной женщине, чьи глаза хитро поблескивали из-под густой белокурой челки. Она была одета в розовое платье с оборками и держала над головой зонтик того же цвета. Ее сопровождали четверо мужчин, и их разительное сходство с дамой ясно говорило о том, что они родственники.
– Ты меня не узнаёшь, милый кузен? – проворковала женщина.
Торн промолчал.
– А вот я тебя узнаю, – с усмешкой продолжала она, – хотя, должна сказать, ты сильно вырос с тех пор, как я тебя видела в последний раз, – ты был тогда четырехлетним малышом. Не хочешь представить нам эту юную особу? – спросила она, фамильярно подмигнув Офелии. – Это она и есть твоя несчастная суженая?
– Вам здесь нечего делать.
Торн говорил сдержанным тоном, но его пальцы, стиснувшие ручку портфеля, побелели от напряжения. А Офелия удивленно подняла брови: значит, вот они какие – Летописцы?
– Ну почему же, кузен! – жеманно протянула женщина, указав зонтиком на укрепления Асгарда, высившиеся на дальнем конце пляжа. – Мы держимся от города на расстоянии километра с лишним, как и предписывает статья номер одиннадцать «Закона об условиях жизни Отверженных». И ведем себя в высшей степени примерно вот уже четырнадцать лет, пять месяцев и шестнадцать дней!
– Что вам от меня нужно? – бесстрастно спросил Торн.
Дама обиженно надула губки, такие же яркие, как ее платье и зонтик. Она выглядела чуть старше Торна, но манерами напоминала девочку-подростка.
– Как, разве ты не читал наши письма?
– Те, которые вы стали мне присылать, как только я вступил в должность интенданта? Нет, не читал.
– Ну, честно говоря, мы так и думали, – вздохнула женщина, печально переглянувшись со своими четырьмя спутниками. – Но когда мы увидели, сколько дирижаблей сегодня приземлилось на берегу, нам сразу стало ясно, что ты скоро пожалуешь сюда с инспекцией. Об этом нетрудно было догадаться, дорогой кузен! Так вот, мы с тобой должны кое-что обсудить.
Офелия чувствовала себя неловко, не зная, что лучше – заговорить или смолчать. Дама в розовом подошла к Торну еще ближе. Волочившийся следом шлейф платья оставлял за собой борозду на влажном песке. Порыв ветра взметнул ее светлую челку и на мгновение обнажил на лбу татуировку в виде спирали.
– Почему ты отказался представлять свой клан на Семейных Штатах?
– Потому что таков закон, – отозвался Торн бесстрастным тоном образцового чиновника. – Представлены могут быть лишь те кланы, чей срок осуждения превысил шестьдесят лет: статья двадцать четвертая, параграф третий. Вы можете подать прошение о реабилитации через сорок пять лет, шесть месяцев и пятнадцать дней.
– Ты верен себе! – усмехнулась дама. – Как всегда, прикрываешься цифрами, чтобы избежать конфликта. Но ты просто трус, дорогой кузен, трус и лжец. Ты специально держишь нас вдали от двора, как твоя мать всегда держала нас подальше от своих личных тайн. А, может, она доверила тебе одну-две из них? – вдруг просюсюкала она, кокетливо строя глазки. – Или даже больше, чем две? Кому, как не единственному сыну, женщина из рода Летописцев могла передать свою память – и какую память! – прежде чем навсегда лишиться ее?! Мне было бы интересно, очень интересно узнать, что скрывается за этим высоким лбом…
Офелия затаила дыхание. Женщина встала на цыпочки и провела пальцем по шраму на лбу Торна. Ее спутники бесшумно окружили их, готовые пресечь любую попытку к бегству. Наступила томительно долгая пауза, во время которой Офелия почувствовала себя крошечной и беззащитной. Может, пора звать на помощь? Торн и женщина в розовом пристально смотрели друг другу в глаза, словно это был поединок взглядов.
– Так нечестно, кузен! – вздохнув, сказала наконец дама в розовом. – Ты непроницаем, как бронированная дверь! Но в любой двери, какой бы крепкой она ни была, все-таки можно найти хоть крошечную щелочку, – протянула она с недоброй усмешкой. – И, кажется, я знаю, где она у тебя!
Офелия не успела опомниться, как дама резко повернулась к ней, вихрем взметнув свои оборки.
– Вы только посмотрите на эту невинную крошку! – прощебетала она, потрепав девушку по щеке. – Ну-ка, расскажи нам все, милочка… Какими мрачными, ужасными тайнами этот человек делится с тобой?
Офелия и хотела бы ответить, но не могла ни моргнуть, ни пошевелить губами, ни двинуться с места. Даже ее шарф, миг назад нервно извивавшийся у нее на шее, вдруг обвис и замер, как маятник остановившихся часов. Офелия видела перед собой только одно – большие глаза, обведенные розовыми тенями, почти у самых своих очков. Ее охватило сонное оцепенение, она смутно слышала где-то вдали пронзительный голос, а из глубины памяти всплывали, как пузыри на поверхность воды, воспоминания: Торн, вырвавший у нее из рук телефонную трубку, Торн, нацеливший на нее свой пистолет среди бумажной метели, Торн, отдавший ей часы в залог доверия, и, наконец, Торн, схвативший за руку даму в розовом.
Офелия растерянно заморгала. Нет, последнее было уже не воспоминанием: Торн действительно схватил за руку свою кузину. Он сделал это без гнева, хладнокровно отталкивая ее, сантиметр за сантиметром, от Офелии.
– Проникновение в чужую память, – спокойно сказал он, – строго запрещено «Законом о злоупотреблении семейными свойствами», статья пятьдесят третья, параграф второй. Не усугубляйте свое положение, мадам.
Дама отдернула руку с такой яростью, что выронила зонтик.
– Не смей говорить со мной свысока, мерзкий бастард! Мне было тринадцать лет, когда меня вышвырнули на улицу, как последнюю шваль, – меня, молодую, красивую, богатую… я все потеряла по вине твоей матери! Да ты хоть знаешь, сколько наших погибло в первую же зиму? Знаешь, через какие испытания нам пришлось пройти, мне и моим младшим братьям, чтобы жить более или менее пристойно? Наши родители принадлежали к придворной элите, а умерли, как затравленные крысы, не сумев даже передать нам свою память! Зато ты теперь пляшешь перед Фаруком, а твоя мать живет в роскошном санатории… Ну, скажи, какие тайны она тебе открыла? – неожиданно взмолилась женщина, вцепившись в черный плащ Торна. – Ты должен нам передать эту память! Это наше единственное наследие!
Офелия, еще не успевшая опомниться, слушала ее тираду с ощущением нереальности происходящего.
– Я ничего вам не должен, – невозмутимо отчеканил Торн.
Женщина с отвращением выпустила его плащ, словно это была грязная тряпка.
– Тем хуже для тебя. Я вырву твои воспоминания силой, если понадобится. А ну-ка, братья, разберитесь как следует с нашим дорогим кузеном. И, главное, не забудьте про его крошку-невесту!
Четверо мужчин двинулись вперед. На руках у них поскрипывали кожаные перчатки с железными шипами.
У Офелии заколотилось сердце, кровь застыла в жилах. «Бежать!» – мелькнуло у нее в голове.
Но Торн ее опередил. Одним взмахом руки он бросил девушку наземь и объявил спокойным, деловым тоном:
– Они ваши.
Приглашение
Офелия лежала на песке, с трудом переводя дыхание после падения и смутно различая перед собой, на фоне облаков, гирлянду с флажками. Изморось стала пощипывать ей глаза, и она поняла, что потеряла очки. Девушка окончательно пришла в себя, когда услышала крики боли, которые не смог заглушить даже духовой оркестр, возглавлявший карнавальное шествие. Она повернулась набок, но увидела только смутные силуэты. Ей казалось, что один из них, в чем-то красном, то появлялся, то исчезал, словно языки пламени, раскидывая всех вокруг страшными ударами. Офелия стала шарить вокруг себя в поисках очков. Ее смятение передалось шарфу, он нашел ее очки и водрузил их ей на нос. Как только девушка смогла ясно видеть, она посмотрела на Торна. Он возвышался над ней – бесстрастный, как статуя, по-прежнему держа в руке портфель. Жених был невредим и даже не запыхался.
– Не вставайте, – приказал он.
Офелия увидела, что трое братьев лежат на песке и стонут, а четвертый, припав на одно колено, прижимает рукав к носу, пытаясь унять кровотечение. Пышные белокурые челки братьев были взъерошены.
Дама в розовом выглядела ошеломленной не меньше Офелии. И не без причины: какая-то женщина держала у ее горла кинжал, не давая ей двинуться. Офелия перестала что-либо понимать, узнав в ней Отверженную в красном манто. Из-под черной меховой шапки мерцали ее холодные, беспощадные глаза. Значит, это благодаря ей, Невидимке, братья имели такой жалкий вид? На чьей же она стороне, в конце концов?
Но у Торна как будто не было сомнений.
– Предлагаю на этом закончить, – сказал он официальным тоном, словно закрывая заседание.
Побелев от гнева, дама в розовом злобно закусила губу, но тут же замерла, ощутив прикосновение кинжала Невидимки к своему трепещущему горлу. Вид двух слившихся женских фигур – одной женственной, в розовом, другой воинственной, в красном – наводил на мысль о каком-то эффектном цирковом номере.
– Прекрасно, – выдавила наконец дама в розовом и вымученно улыбнулась. – Пусть будет по-твоему, кузен.
Четвертый брат, который до сих пор молча вытирал нос, внезапно распрямился и выбросил сжатый кулак в сторону Торна. От неожиданности Офелия открыла рот, но не успела произнести ни звука: голова Летописца вдруг резко запрокинулась назад, и он рухнул на спину, словно получил чудовищный удар прямо в лицо. Однако Торн при этом и пальцем не шевельнул. Он по-прежнему не выпускал из руки портфель, с усмешкой глядя на нападавшего. Офелия впервые увидела, как жених использует когти, и была поражена тем, с какой неохотой он прибегнул к своему дару.
– Значит, вы готовы пожертвовать сестрой, чтобы заполучить мою память? – сказал Торн, презрительно глядя на тело, скорчившееся от боли у его ног. – И вы еще удивляетесь, почему ваш клан обречен на исчезновение? Печально.
По его знаку женщина в красном манто отпустила даму в розовом и приказала братьям подняться с земли. Ее голос был под стать ее твердому и холодному взгляду.
Бросив ненавидящий взгляд на Торна, дама в розовом вскинула зонтик на плечо и поспешила уйти, а за ней, прихрамывая, побрели братья. Вскоре все пятеро растворились в пестром море карнавала.
– Возвращайтесь на свой пост, – приказал Торн. – В ближайшее время мы их уже не встретим.
– Слушаюсь, месье.
С этими словами женщина в красном манто щелкнула каблуками и начала пятиться. При первом шаге она еще была видна, на втором – исчезла. Все произошло так быстро, что ошеломленная Офелия даже не успела встать.
– Вы должны были предупредить меня, что она у вас на службе. Я считала ее нашим врагом. Полагаю, это и есть ваш «источник информации»?
– Я нанял Невидимку, чтобы она глаз с вас не спускала. Ее клан – один из тех, кого я собираюсь защищать на съезде Семейных Штатов. Я достал ей пропуск, чтобы она могла беспрепятственно ходить по городу.
Офелия подумала, что если бы Отверженным вернули дворянские грамоты, то при дворе возник бы объект для многочисленных шуток.
А до тех пор они были бы отличными охотниками.
– Она уже несколько недель меня охраняет, – сказала Офелия, озираясь в поисках Невидимки, – а нас даже не познакомили. Как ее зовут?
– Владислава, – неохотно ответил Торн, которому вопрос явно казался неуместным.
– Она делает свое дело, но Невидимкой ее не назовешь.
– В этом нет нужды. Ее присутствие рядом с вами должно устрашать.
– Я не поняла, что сейчас произошло, – пробормотала Офелия смущенно. – Ваши кузены… они что, охотятся за вашей памятью?
Торн досадливо поморщился.
– Летописцы могут внушать воспоминания, а могут проникать в чужие. А некоторые из них даже способны их подделывать.
– Вы тоже?
– Никогда не пробовал, но я умею защищаться от чужих проникновений. Играть с памятью других не только непорядочно, но и опасно для душевного равновесия.
От Офелии не ускользнуло, как тщательно Торн подбирал слова. Он не отрывал взгляда от карнавального шествия, сопровождаемого оглушительной музыкой духового оркестра, словно все его проблемы были заключены именно в цирковом представлении.
– Ладно, скажу иначе, – продолжала Офелия, поправляя очки. – Я хотела узнать: вы на самом деле унаследовали воспоминания вашей матери, и они стоят того, чтобы из-за них люди убивали друг друга?
– Я обещал вам говорить всю правду и ничего кроме правды, – пробормотал Торн, – но при условии, что она имеет к вам прямое отношение. Вы и так знаете слишком много.
Офелия привыкла считать жениха честолюбивым и расчетливым, но ей пришлось признать очевидное: он оказался наименее продажным чиновником в правительстве Полюса. Возможно, у него и имелись какие-то свои – тайные и замысловатые – причины защищать Отверженных, но Офелия догадывалась, что их дело было чревато опасностями для него самого. Торн сильно рисковал, защищая людей другого клана, которые не обладали никаким влиянием в высшем свете и увеличивали и без того довольно значительное число его врагов. Возможно, он думал, что в случае оправдания Отверженных их позиция при дворе упрочится; они вспомнят, что он помогал им, и отплатят тем же? Но если Офелия, при всей ее наивности, не могла в это поверить, то уж Торн – тем более.
Нет, напрасно она приписывала своему жениху какие-то сложные соображения: та сила, которая чувствовалась в огромной фигуре Торна, питалась своеобразно понятым чувством долга.
Офелия зябко потерла руки: они совсем окоченели от ветра, ледяной измороси, а больше всего – от холода, который угнездился в ней самой. Гнев исчез, уступив место странной печали.
– Эта кузина, должно быть, плохо вас знает, если считает, что я – ваше слабое место. Ведь на самом деле вы никому не доверяете.
Торн мгновенно потерял интерес к шествию и бросил на Офелию хищный взгляд.
– Вы хотите решать свои проблемы в одиночку, – продолжала она решительно. – Вы используете людей как разменную монету, и вам безразлично, если они вас за это ненавидят. Даже я, – добавила она, помолчав.
– А вы все еще меня ненавидите?
– Кажется, нет. Уже нет.
– Тем лучше, – процедил Торн сквозь зубы. – Потому что я никогда еще не прилагал столько усилий, чтобы избежать ненависти кого-либо…
Но Офелия уже не слушала его. Пестрая толпа, разбрасывающая серпантин и конфетти, прошла мимо, и теперь девушка видела Гектора. Он пытался вскарабкаться на какую-то высокую металлическую конструкцию, а Ренар бурно жестикулировал, призывая его спуститься.
– Нам пора возвращаться, – забеспокоилась Офелия. – Мы уже опоздали на двенадцатичасовой пароход, и моя мать ужасно рассердится.
Она с облегчением вздохнула, увидев, что выходка Гектора благополучно завершилась. И вдруг заметила, что Торн тоже чрезвычайно внимательно наблюдал за ним, как будто юный шурин впервые перестал быть абстрактной веточкой на генеалогическом древе. Глаза жениха ярко блестели при изменчивом дневном свете, и в них была странная смесь горечи и любопытства.
– Я действительно мало что понимаю в этих семейных заботах, – сдержанно сказал он.
Вот когда Офелия догадалась, почему Торн так медлил с приездом на Опаловое побережье. Он всю жизнь провел среди лицемерия, мошенничества, шантажа и предательства. И не знал, как вести себя в семье невесты.
Девушка схватила Торна за рукав:
– Поедем вместе с нами!
Она тут же испугалась собственной фамильярности, но это не шло ни в какое сравнение с реакцией Торна, который выглядел совершенно потерянным. Он вдруг показался ей очень неловким: держа портфель в одной руке, другой он по всегдашней привычке рылся в кармане плаща в поисках своих часов, но безуспешно – ведь они были в кармане у Офелии.
– Прямо сейчас? Но мне… надо идти… у меня встречи…
Офелия прикусила губу, чтобы не рассмеяться: такого Торна – заикающегося, взъерошенного, обсыпанного конфетти – ей повезло увидеть только сейчас, в «Караване Карнавала».
– Останьтесь хотя бы на обед, – предложила она. – Считайте это требованием дипломатического этикета, если вам так надо успокоить свою профессиональную совесть.
Губы Торна снова свела судорога, природу которой Офелия не могла себе объяснить. Когда он наконец вынул руку из кармана, в ней оказались не часы, а связка ключей.
– Ну, раз уж речь идет о требованиях этикета, – чопорно сказал он, – полагаю, что могу воспользоваться универсальным ключом интендантства. На таможенном посту, при въезде в Асгард, есть Роза Ветров. Сходите за вашим братом.
Довольная Офелия кивнула.
– Обещаю вам, что это будет не так страшно, как вы думаете.
Головокружение
Осторожно отпивая воду из стакана, Офелия думала о том, что ей не следовало бы так легко давать обещания.
Семейные трапезы обычно проходили очень оживленно. В прямом смысле: солонки летали от одной тарелки к другой, пробки в графинах дребезжали от нетерпения, а ложки устраивали настоящие дуэли, когда на блюде кончался десерт. И если вначале служащие отеля были шокированы тем, что вытворяют жители Анимы с вещами, то теперь их это не удивляло. Они даже прониклись симпатией к клиентам, способным мгновенно починить сломанный дверной замок или свихнувшиеся часы с маятником.
Сегодня, однако, и сами обедающие, и кухонная утварь вели себя поразительно чинно, и Офелии показалось, что, если не считать далекого ворчания моря, она слышит только звенящее гудение комаров, облепивших окна в столовой.
Офелия опасливо поглядывала на силуэт матери в красном платье, просвечивающий сквозь хрустальный графин. Ее молчание не обещало ничего хорошего, примерно как кастрюля, забытая на огне… Младшие сестры Офелии стали подталкивать друг друга локтями, когда одна из них уставилась на Торна и до неприличия долго таращила на него глаза.
Крестный, напротив, смотрел на гостя, нимало не смущаясь, непрерывно отщипывая кусочки от ломтя хлеба, как будто это было тело, которое он метафорически расчленял. Кузены, дядья и тетки обменивались многозначительными взглядами, чинно жуя рагу. Докладчица скромно держалась в тени своей шляпы-абажура, зато ее металлический журавль, как флюгер, все время поворачивался в сторону Торна.
Офелия перевела глаза на жениха, который сидел в конце стола. Впрочем, сидел – не то слово: он согнулся в три погибели – вот так будет точнее. Стул оказался слишком низок для его роста, и он прилагал неимоверные усилия, чтобы справиться со столовыми приборами и не попасть локтем в глаз ближайшему соседу по столу. Каждый кусок он жевал с нескрываемым отвращением, как будто ему был противен сам процесс еды. Через равные промежутки времени он вынимал из кармана кителя носовой платок, промокал им уголки рта, протирал ручки вилки и ножа, размещал их строго симметрично с точностью до миллиметра по бокам тарелки, тщательно складывал платок и возвращал его на место. Ему ни разу не пришло в голову воспользоваться салфеткой отеля.
Офелия вздохнула. У Торна было свое собственное представление о том, как нравиться людям. После того как он заставил себя ждать столько времени, ему надлежало бы принести извинения будущей семье, сказать хотя бы несколько любезных слов. Следовало очень хорошо его знать, чтобы понять: то, что он сидит здесь, за этим столом, – лучшее доказательство уважения, на которое он только способен.
– В цирке было интересно, – пробормотала Офелия, обернувшись к Гектору. – Ты показывал свои фотографии?
Младший брат приподнял брови и ответил с полным ртом:
– А жачем мне их покаживать? Они же не получились иж-жа помех.
И разговор увял.
Офелия с сожалением посмотрела на два соседних пустых стула. Беренильда все еще ухаживала за матерью, а тетушка Розелина поехала в санаторий, чтобы привезти ей чистое белье. Они единственные могли помочь Торну предстать в более благоприятном для него свете или хотя бы создать непринужденную атмосферу.
– Девять и четыре.
По обеим сторонам стола все медленно и дружно, с застывшими вилками в руках, повернули головы к говорившему.
Это, ко всеобщему удивлению, прозвучал посреди тишины замогильный голос Торна.
– Вы не могли бы повторить, господин Торн?
– Девять, – повторил он, не поднимая лица от тарелки. – Это число наших фамильных поместий. В основном замки, и почти все они великолепны. Три возведены в Небограде, и один из них я предназначаю вашей дочери в качестве свадебного подарка. – (Тут Торн поднял свои полуприкрытые глаза, похожие на две серебряные щели, но посмотрел он только на мать Офелии.) – Я предлагаю вам посетить наши владения. И если вы найдете там что-нибудь, что вам хотелось бы увезти на Аниму, – добавил он равнодушно, – прошу вас, не стесняйтесь.
Офелия так широко раскрыла глаза, что очки чуть не свалились у нее с носа. Почему из всех возможных тем для разговора Торн выбрал именно такую?
Эффект, который эти слова произвели на родных Офелии, не заставил себя ждать. Одни с отвращением отодвинули от себя тарелки, другие бросили свои салфетки, крестный раскрошил остатки хлеба, а самые юные, поняв, что объявлена война, начали строить Торну ужасные рожи. Только Агата, державшая на руках ребенка, взволнованно затрепетала при слове «замок». Тем не менее никто не осмеливался заговорить.
Все лица повернулись теперь к родителям Офелии – только они имели на это право. Отец побледнел и съежился на стуле, а мать, наоборот, напыжилась и побагровела.
– Господин Торн, – казалось, у нее заныли зубы от одного звука его имени, – если я правильно поняла, вы сейчас пытаетесь купить наше прощение?
– Да.
Торн обвел всех присутствующих ледяным взглядом, от которого одни поморщились, а другие нахмурились. Он всячески избегал смотреть на Офелию, и все же она старалась привлечь его внимание в немой мольбе остановиться.
– Я никогда не буду идеальным зятем, – продолжал он спокойно, словно констатируя общеизвестный факт, – и не рассчитываю на свое обаяние, чтобы убедить вас в обратном. Мои владения – все, чем я могу похвастаться перед вами.
– И это все? – прорычал крестный, и его лицо налилось кровью. – Все, что ты можешь нам сказать? Похоже, ты нарочно ищешь ссоры с нами!
– Послушайте меня, – прервала его Офелия. – Я хотела бы…
– Нет, – перебил Торн, твердо выдержав взгляд крестного, который смотрел на него с другого конца стола. – Я еще не все сказал. «Девять» был мой первый аргумент, чтобы расположить вас к себе. «Четыре» – второй.
– «Четыре» чего, господин Торн?
Офелия пристально посмотрела на отца: неужели он обрел наконец собственный голос? Заговорил он, как всегда, неуверенно, но при этом встал и, опершись руками на столешницу, впился глазами в Торна. Его необычайная серьезность заставляла забыть про облысевший череп и бесцветную физиономию.
– Четыре дня, – ответил Торн, набрасываясь со своим ножом на новый кусок пирога. – Через четыре дня будет наша свадьба. И сейчас неважно, насколько мое поведение по отношению к вашей дочери вас шокирует или вам не нравится; я прошу вас в это не вмешиваться.
– Торн, может быть, не надо…
И снова Офелии не удалось окончить фразу. Ее мать, как вскипевший суп в кастрюле, вскочила со стула, взметнув свои оборки и драгоценности.
– Я участвую в жизни моих детей так, как могу! Увы, я не в силах воспротивиться вашему браку, – призналась она, бросив взгляд на Докладчицу, чей журавль-флюгер снова начал вращаться. – Вы абсолютно бессердечны, месье, говорю вам прямо в лицо.
– Через четыре дня, – повторил Торн, не повышая голоса. – После свадьбы вы сможете приглашать свою дочь навещать вас на Аниме когда угодно и на сколько угодно.
При этих словах мать обрела прежний цвет лица, отец снова сел, а дядья и тетки изумленно переглянулись. Офелия не верила своим ушам.
– Мне кажется, – начала она, решив проявить терпение, – что я могу хотя бы…
– Вы даете мне слово? – перебила ее мать. – Я смогу приглашать дочь домой так часто, как захочу?
Терпение Офелии лопнуло. Что за невыносимая манера – говорить о ней так, словно ее здесь нет! Она десятки раз выступала перед публикой в Оптическом театре, но не могла заставить собственную семью слушать себя! Девушка набрала в грудь воздуха, чтобы наконец высказаться, невзирая на заложенный нос, но твердый ответ Торна пресек ее порыв.
– Я вам это обещаю.
– И никогда не будете мне препятствовать?
Мать Офелии отчеканивала каждое слово, стуча указательным пальцем по скатерти. Испуганная перечница поспешила убраться подальше, отпрыгнув в сторону.
– Нет, – сказал Торн, – препятствовать не буду.
Его взгляд, острый как бритва, прошелся по присутствующим и остановился на очках Офелии. Заскрипели стулья: родители, бабушки, брат, сестры, дядья, тетки и кузены заерзали, поворачиваясь к ней по очереди.
– Если вас еще интересует мое мнение, – сердито заявила Офелия, – то я думаю…
Но на сей раз ее перебила Докладчица:
– Вы слишком сговорчивы, господин Торн.
Она говорила, держа в руке чашку с чаем и снисходительно улыбаясь, а металлический журавль на ее шляпе согласно кивал клювом.
– То, что вы хотите нас успокоить, делает вам честь, – продолжала она. – Но вы не должны давать такие обещания. Место нашей маленькой Офелии здесь, рядом с вами. Если вы предоставите ей такую свободу, она никогда не воспримет серьезно свой супружеский долг и превратит в посмешище этот дипломатический брак.
Торн презрительно фыркнул. Его взгляд медленно перешел от Офелии к ее матери, не задерживаясь на Докладчице, которая наставила на него свой флюгер.
– Подвожу итоги, – заключил он, сплетя длинные пальцы. – Я дарю вам самое выгодное из того, чем владею, – мое имущество, и освобождаю от наименее полезного – от собственного общества. В свою очередь я требую, чтобы в течение этих четырех дней вы не вмешивались в мои дела.
Докладчица перестала улыбаться, оскорбленная тем, что на нее не обращают внимания. У матери напряглось лицо: сморщив веки, нахмурив брови и сжав губы, она так сосредоточенно искала подвох в словах Торна, что булавки в ее высоченном шиньоне задвигались в такт ее мыслям.
Но наконец лицо расслабилось, и на губах заиграла торжествующая улыбка.
– Я бы с удовольствием вернулась к десерту. Положить вам еще пирога, господин Торн?
В кабине фуникулера Офелия молча смотрела на Торна через потемневшие стекла очков. Кое-как усевшись на скамейке напротив и пристроив портфель на коленях, он тоже молчал. Сидевшая рядом с сестрой Агата предпринимала попытки завязать разговор:
– Девять замков, это не-ве-ро-ят-но! А на Аниме вообще нет замков, правда, сестренка? Только уродливые домишки, в лучшем случае – аб-со-лют-но безликие! Ой! Наша кабина что-то сильно скрипит, вам не кажется? Мне так не терпится увидеть что-нибудь гран-ди-оз-ное, месье Торн! Я обошла Опаловое побережье вдоль и поперек: ничего, кроме серого моря, зловещих скал да заводов, и все такое мра-а-ачное… Чертова люлька; нас не слишком сильно качает? Дело в том, что я не понимаю, почему ваша тетя заставляет нас безвылазно сидеть в этой глуши, месье Торн. Мне ужасно хотелось бы встретить настоящих светских дам – например, таких, как сестры посла: красивых, изящных, у-тон-чен-ных! Правда, они какие-то странные. Я сегодня встретила их на гулянье и подумала: не злоупотребляют ли дамы местными водами – вид у них был со-вер-шен-но потерянный. Ах, наконец-то мы на месте!
Болтовня Агаты сопровождала Торна и Офелию во время всего подъема и звучала потом в кирпичных коридорах вокзала. Агата замолчала на полуслове лишь тогда, когда Торн, вместо того чтобы спуститься на перрон, направился к какой-то непонятной двери в крепостной стене.
– Куда мы идем? – пролепетала Агата, придерживая шляпу с пером. – Разве месье Торн не уезжает на поезде? Он же не пойдет пешком?
– У него есть особое помещение, но не на вокзале, а прямо здесь, – ответила Офелия. – Мы только что вернулись через него из цирка.
– Помещение… в стене? Я не понимаю…
– Как интендант, Торн владеет особыми ключами. Они открывают доступ к Розе Ветров, а Роза Ветров… как бы тебе объяснить… в общем, она позволяет путешествовать кратчайшим путем. Но хоть он и кратчайший, легко ошибиться, когда ищешь нужную дверь в этом лабиринте.
Агата вытаращила глаза, и Офелия поняла, что она полностью запутала ее своими объяснениями.
– Не бойся, тут недалеко, – заверила она ободряюще.
Агата испуганно вскрикнула и вцепилась в свою шляпу обеими руками. Пройдя по коридору, открывшемуся за дверью, они оказались снаружи, на уходящей вдаль узкой полоске крепостной стены. С этой высоты открывался головокружительный вид. Взглянув направо, можно было любоваться барашками пены на серебристой поверхности моря. Отель с водолечебницей, расположенный вдалеке, на мысу, казался отсюда миниатюрной фабрикой. Но зрелище по другую сторону стены впечатляло еще больше. С левой стороны не было ничего, кроме воздушного пространства. Облака то сгущались, то рассеивались, непрестанно меняя свои очертания. Сквозь них иногда проглядывало голубое небо, луч солнца, но никогда – земля. Здесь заканчивался ковчег, и начиналась пустота. Даже самые отчаянные из самоубийц никогда не бросались с этой стороны стены.
Торн спешил вперед между двумя бесконечностями с таким невозмутимым видом, словно шагал по городскому проспекту. Он ни на минуту не останавливался, и его черный плащ, развевавшийся в воздушном потоке, как флаг на ветру, быстро удалялся от них. На полпути он все-таки обернулся, заметив, что рядом никого нет.
– Я больше не могу, – объявила Агата умирающим голосом. – У меня нет сил. Давай попрощаемся с месье Торном прямо сейчас.
– Тогда оставайся здесь, это недолго. Я провожу Торна и вернусь, ты будешь все время меня видеть.
– Я… согласна. Только ты не говори маме, что я оставила вас одних, ладно? Ты же знаешь, как она держится за свои принципы.
– Обещаю.
Пошатываясь от ветра, который яростно трепал ее платье и волосы, Офелия нагнала Торна. Даже для нее, не страдающей головокружением, эксперимент оказался незабываемым. Увидев ее, Торн, пошел вперед, но уже медленнее.
– Теперь я лучше понимаю, почему из всех возможных спутниц вы выбрали эту болтушку.
В его голосе прозвучала уважительная нотка, но сама Офелия не видела, чем тут гордиться. Она, конечно, рассчитывала на то, что сестра испугается вида бездны, и не ошиблась.
– Я хотела кое о чем вас попросить, – сказала она, – но наедине.
– О чем же?
– Чтобы вы извинились.
Волосы по-прежнему хлестали Офелию по лицу. Она стянула их шарфом и постаралась не заметить косого взгляда, который Торн бросил в ее сторону.
Девушка пыталась говорить сурово, разжечь в себе праведный гнев, который Торн, несомненно, заслужил, но у нее ничего не получалось. Странная грусть, захватившая ее на пляже в Асгарде, не исчезала.
– Почему я должен извиняться? Вы попросили дом, я предлагаю замок. Я выполняю все данные вам обещания.
– Я говорю о своих родителях. Вам следовало их успокоить, достаточно было какой-нибудь час говорить с ними полюбезнее, Торн. Всего один час. Но вместо этого вы устроили торг с моей матерью.
– И она успокоилась.
– Она ликует, да. Вы дали ей право полностью распоряжаться моей жизнью.
– Я обещал не препятствовать ее воле. Мое обещание касается только меня.
Поразмыслив и сделав еще несколько шагов по крепостной стене, Офелия пришла к выводу, что Торн действительно очень обдуманно выдвинул свои условия во время обеда. Странно, что это не принесло ему никакой выгоды. Получается, что только от нее зависит, уехать или остаться? Не может быть, чтобы все оказалось так просто.
– Ловлю вас на слове, – тихо сказала она. – Предположим, я покину Полюс сразу после церемонии передачи Дара и больше не вернусь. Ведь вы станете всеобщим посмешищем!
– Для начала я сделаю все возможное, чтобы вы дожили до этой церемонии, – мрачно ответил Торн. – Вы передадите мне свое умение читать, я освобожу вас от супружеских обязанностей, и никто никому не будет должен. Что вы станете делать дальше – касается только вас.
Офелии показалось, будто он хочет еще что-то добавить, но тут оглушительно прогремели два пушечных выстрела, один за другим, заглушив монотонный вой ветра. Далеко внизу, за промышленными кварталами, из бойниц повалил дым. Эти залпы не предвещали ничего хорошего: как правило, они означали, что к городу приблизился зверь. Несколько дней назад гигантская росомаха пыталась перепрыгнуть через крепостной вал, и только яростная орудийная пальба смогла обратить ее в бегство. Она рычала так громко, что ее слышали даже в водолечебнице. И если сотрудники и отдыхающие не слишком беспокоились, привыкнув к этим голосам дикой природы, то родные Офелии пришли в ужас. Такова была жизнь на Полюсе: куда ни пойди, что ни делай – опасность сопровождала ее ежечасно.
«И однако, – подумала Офелия, – я вовсе не чувствую ненависти к такой жизни».
– А как же дипломатический брак? Вы с Беренильдой все время напоминаете мне о нем, чтобы я молчала. Вы думаете, монсеньор Фарук согласится отпустить меня на другой конец света?
– Он и не вспомнит о вас, если вы не будете постоянно у него на глазах, – уверил ее Торн. – Для него главное – Книга, а Книга…
– …а Книга – исключительно ваше дело, я знаю. – (Насморк все-таки брал свое, Офелия шумно высморкалась и продолжала, стараясь, чтобы ее голос звучал сурово.) – Вы отвели себе всего три месяца, чтобы научиться читать. Неужели вы надеетесь один, без посторонней помощи, освоить дар нашей Семьи? Может, хватит уже брать на себя все на свете?
Говоря это, Офелия завороженно смотрела на гигантские вихри облаков, но по тому, как опасливо поглядывал на них Торн, она догадалась, что он очень озадачен.
– Что там случилось со стеной? – спросила девушка.
И, облокотившись на каменный парапет, указала вдаль, на продолжение крепостной стены, едва видимое в серебристом тумане. Линия укреплений тянулась по краю Ковчега, между морем воды и морем облаков, но в одном месте, на краю бездны, внезапно обрывалась. Весь вид напоминал декорацию с огромной дырой посередине, в которой вихрем кружились облака.
– Она обрушилась, – пояснил Торн, который гораздо внимательнее смотрел на Офелию, чем на крепостную стену. – Здесь четыре года назад оторвалась часть ковчега.
Офелия испуганно отпрянула от парапета, подумав, что и он может упасть под ее весом.
– Обрушилась? – недоверчиво спросила она. – Стена такого размера?
– Она не так уж велика, – заметил Торн. – Два года назад от ковчега поменьше, Гелиополиса, оторвалась глыба в несколько километров. Разве вы не читаете межсемейные газеты?
Читать бесплатно другие книги:
