Тайны Полюса Дабо Кристель
Офелия покачала головой. Она всегда думала, что ковчеги представляют собой маленькие, но прочные осколки Земли, и им ничто не грозит. И была потрясена, узнав, что такая огромная часть ковчега может в любой момент вот так рухнуть в пустоту.
«Знаешь, мы живем в престранном мире», – сказал ей когда-то крестный.
Как только тот давний разговор всплыл в памяти Офелии, ее захватил круговорот вопросов. Действительно ли Раскол завершился? Что стало его причиной? Может быть, одна из войн, о которых Настоятельницы не хотели говорить? А Духи Семей – знали ли они об этом что-нибудь важное, прежде чем забыть навсегда? Рассказывается ли в их Книгах о том, что произошло? А вдруг такие сведения окажутся для кого-то опасными?
Из размышлений Офелию вывел дождь. Одна капля упала ей на лоб, другая – на нос, и спустя несколько секунд на стену обрушился холодный ливень.
– Мы действительно живем в загадочном мире, – подтвердила она, прикрывая очки рукой. – Я уже много лет читаю самые разные предметы, а мне кажется, что я ничего не знаю. О земле, разлетевшейся на куски. О Духах Семей, которые все забывают. О Книгах, которые невозможно расшифровать. И о вас.
В глазах Торна что-то блеснуло, и на какое-то мгновение Офелии показалось, будто он наконец готов ей довериться.
Его губы дрогнули, когда вдали прогремел новый залп – канониры, должно быть, имели дело с особо упорным зверем, – и этот звук словно вернул Торна к реальности.
– Надо торопиться, – заметил он хмуро. – Я не могу больше задерживаться, а вы, чего доброго, простудитесь.
Торн быстро зашагал к будке часового, старая луковичная крыша которой вырисовывалась на фоне облачного неба. Офелия впервые с волнением ощутила его одиночество. «Помогите Торну», – умоляла ее Беренильда. Как она могла совершить этот подвиг, имея дело с таким упрямцем?
Позади Агата отчаянно размахивала руками: с ее места, сквозь завесу дождя, сестру можно было различить только по белому пятну платья и рыжему пятну волос. Офелия сделала ей знак потерпеть и побежала вперед, нагнав Торна под навесом будки. Убежище оказалось очень хлипким: сквозь прорехи в черепице текла вода, а близость бездны создавала сильнейший сквозняк.
– Когда вы вернетесь? – спросила Офелия.
– Мне предстоит еще много инспекционных поездок по провинции.
В очках, залитых водой, Офелия уже видела не Торна, а лишь громадный неясный силуэт. Ей показалось, что его голос прозвучал глуше, чем обычно, и причина этого крылась не только в особой акустике под навесом будки.
– А когда вы хотите, чтобы я вернулся?
– Я? – удивилась Офелия, которая не ожидала, что он поинтересуется ее желанием. – Я думаю, это зависит в основном от ваших обязательств. Просто постарайтесь не забыть о нашей свадьбе.
Конечно, она пошутила, но Торн ответил со своей обычной серьезностью:
– Я никогда ничего не забываю.
– А я как раз забыла сообщить вам о новой причуде вашей тети, – заявила Офелия. – Беренильда попросила меня стать крестной ее ребенка!
Торн высоко поднял брови, и его неприглядный шрам тоже пополз вверх.
– Здесь нет никакой причуды. Вы теперь член семьи.
У Офелии заныло под ложечкой. К чему такие торжественные заявления?
– Ее предложение меня не удивляет, – продолжал Торн. – Моя тетка произведет на свет прямого потомка Фарука. Родственникам этого ребенка будут гарантированы любые места при Дворе. И мое положение тоже упрочится.
Офелия вдруг поняла, что если бы Арчибальд не навязал себя в качестве крестного отца, то эта роль могла бы принадлежать Торну.
– Но я считаю, что вам надо отклонить ее предложение, – прибавил он после некоторого размышления. – Вы никогда не жили при Дворе, и вам там не место.
«Мое место там, где я сама решу», – чуть было не возразила Офелия, порядком раздраженная, но вместо этого сказала:
– Я встретила вчера вашу мать.
Сказала и тут же испуганно подумала: господи, что я делаю?! Конечно, сейчас не время для таких разговоров, но она чувствовала, что в этой запретной теме заключалась разгадка поведения ее жениха.
Если бы ей удалось распознать глубинную природу его связи с матерью, она, вероятно, смогла бы наконец его понять. И может быть, даже ему помочь.
– Беренильда рассказала мне, что с ней случилось, – продолжила она уже менее уверенным тоном, увидев, как потемнело лицо Торна. – Я спрашивала себя… если вы действительно унаследовали память вашей матери до того, как она ее утратила, то, вероятно, могли бы… когда-нибудь… вернуть ей ее? Я не имею в виду, что она заслуживает такого благородного поступка с вашей стороны, – поспешно добавила она, видя, что лицо Торна на этот раз каменеет. – Я знаю, что от вашей матери вы ничего хорошего не видели. Просто у меня возникло ощущение, что ее память стала для вас дополнительным грузом.
– Вы ничего не знаете.
Он произнес эти четыре слова с ледяным спокойствием. Вокруг него воздух был наэлектризован; чувствовалось, что стальные когти, безжалостные, как и его взгляд, готовы растерзать жертву.
Столь враждебная реакция произвела на Офелию такой же эффект, как холодный дождь, который продолжал струиться сквозь дырявый навес.
– Действительно, – неохотно призналась она. – Я ничего не знаю.
И однако, она кое-что начинала понимать. Мать Торна входила в ближний круг Фарука и владела каким-то секретом; не потому ли Торн так упорно хотел расшифровать Книгу? Связь между этими двумя обстоятельствами казалась очевидной.
Торн достал из кармана связку ключей от интендантства и, перебрав их все, вставил один в замочную скважину. Внутри караульная будка выглядела так же, как все Розы Ветров, которые Офелия уже видела: круглая комната со множеством дверей, и каждая из них вела в какое-нибудь отдаленное место. Некоторые Розы Ветров часто доставляли людей в другие Розы Ветров, что давало широкий выбор маршрутов.
– Больше не выходите из отеля, – приказал Торн, обернувшись на пороге. – До моего приезда будьте крайне осторожны с теми, кто посещает вас, с едой, которую едите, даже с воздухом, которым вы дышите. Невидимка вас охраняет, постарайтесь не усложнять ей работу. Если станете точно следовать моим инструкциям, с вами ничего не случится.
Офелия огляделась, думая, что Владислава тоже здесь, вместе с ними, но не увидела ничего, кроме сплошной стены дождя. Ветер облеплял девушку намокшей одеждой, и она всем телом дрожала от холода. Сейчас она не могла разглядеть ни собственную сестру, ни бездну под ногами, и у нее начала кружиться голова.
– Подождите, – пробормотала Офелия, вынимая часы из кармана пальто. – Прежде чем вы уедете, я хочу их вам вернуть. Вам они нужнее, чем мне, и в любом случае я не буду их читать. Я решила доверять вам – вам, а не вашим часам.
Разумеется, эти слова произвели бы больший эффект, если бы голос Офелии не замер на последних словах. Она увидела, что секундная стрелка не движется.
– Я… не понимаю… – пролепетала она, глядя, как Торн с каменным лицом берет у нее с ладони часы. – Я только сегодня утром завела их… Наверное, в них попала песчинка.
Офелия чувствовала себя полной идиоткой. Она хотела его задобрить, а в результате разозлила окончательно.
– Мой крестный может починить любую вещь, – неловко сказала она. – Позвольте мне оставить их ненадолго у себя.
Торн наклонился к ней с высоты своего роста, но не для того, чтобы вернуть часы. Вместо этого он прижался губами к ее губам.
Офелия широко открыла глаза, у нее прервалось дыхание. Поцелуй был такой неожиданный, что она остолбенела. Думать она не могла, зато с особенной остротой почувствовала все, что происходит вокруг: дождь стучал по камням, ветер раздувал ее платье, очки вдавились ей в переносицу, мокрые волосы Торна касались ее лба, и его губы неловко прижимались к ее рту. Внезапно осознав, что с ней происходит, она почувствовала сильнейшее головокружение.
Ее охватила паника, и рука сама взлетела вверх.
Впервые в жизни Офелия дала мужчине пощечину, и хотя ее движение было скорее инстинктивным, чем агрессивным, собственная реакция ее потрясла. Однако Торна, похоже, это не слишком смутило. Он быстро выпрямился, задумчиво потирая щеку и глядя в сторону, как будто заранее приготовился к такому повороту.
– Послушайте, – пробормотала Офелия, нарушая напряженное молчание. – Я не хотела… Вам не следовало…
– У меня оставались сомнения, – перебил ее Торн, по-прежнему глядя в сторону. – Вы развеяли их.
Шарф Офелии пришел в страшное волнение, его невозможно было унять. Что, если она действительно повела себя нелепо? В полном замешательстве девушка смотрела, как большое тело Торна сложилось при наклоне почти пополам, чтобы пройти в дверь караульной будки.
– До свадьбы я позабочусь о вашей безопасности, – пообещал он во второй раз, по-прежнему не глядя в ее сторону. – Потом возвращайтесь к своей семье. А посмешищем я стать не боюсь.
С этими словами Торн закрыл за собой дверь. Лязгнул замок. С горящими ушами, сквозь побагровевшие стекла очков Офелия неотрывно смотрела на полустертые буквы, вырезанные на старой деревянной табличке: «ТОЛЬКО ДЛЯ ПЕРСОНАЛА», словно ожидая, что Торн вот-вот вернется как ни в чем не бывало и отдаст ей часы, как она ему предложила. Ее раздумья прервали истерические крики Агаты:
– А-а-а, сестренка! Вернись не-мед-лен-но!
Выйдя из-под навеса, Офелия быстро поняла, что же произошло. Сестра, возбужденно жестикулируя, указывала ей куда-то вниз, и это выглядело очень странно при ее боязни высоты. Вдобавок пушки на стене дали еще один залп. Офелия наклонилась над парапетом. Ливень прекратился так же внезапно, как и начался; солнце пробилось сквозь облака, освещая солончаки Опалового побережья. На улицах царила необычная суматоха, и Офелия сначала подумала, что дикий зверь все-таки прорвался в город.
Но, подняв глаза к горизонту, девушка побледнела: над морем, среди несущихся облаков, парило гигантское, хаотичное переплетение башенок, лестниц, витражных окон и дымовых труб. Канониры возвестили не о нападении зверя; это было пришествие Небограда.
– Госпожа Владислава, вы здесь, со мной? – позвала Офелия.
– Да, мадемуазель, – донесся издалека голос с характерным металлическим тембром.
Офелии почудилось, будто рядом мелькнула красная тень, но, обернувшись, она никого не увидела. В другое время ее, возможно, смутила бы мысль о том, что Невидимка стала свидетельницей сцены с Торном, но сейчас ее ждали более срочные дела.
– Вы можете предупредить Торна, что случилось непредвиденное?
– Конечно, мадемуазель.
Обрывки воспоминаний
Бог был до того жестоким в своем равнодушии, что пугал меня. Но порой Он бывал добрым, и тогда я любил Его так, как не любил никого на свете.
– Почему?
Воспоминание начинается с этого вопроса. Когда он сосредотачивается на нем, память постепенно возвращает голос и силуэт, который все отчетливее вырисовывается на освещенной лампой стене. И тогда он понимает, что свет исходит от Артемиды.
Она сильно изменилась по сравнению с предыдущим воспоминанием – ведь с тех пор прошло несколько лет. Она больше не носит очки, в ее голосе появилась глубина, а тело, несмотря на нелепую мужскую одежду, принадлежит уже не девочке, а юной девушке. Очень крупной девушке: ее рост и размеры значительно превышают обыкновенные. Артемида сидит на подоконнике, узковатом для нее. Глобус, лежащий у нее на коленях, медленно вращается, повинуясь ее волшебной силе. Солнце освещает серьезный профиль девушки и длинную рыжую косу.
– Почему ты задаешь мне этот вопрос – «почему»?
Его голос тоже изменился: стал еще глубже, чем у Артемиды, как будто грудная клетка в несколько раз увеличилась в объеме.
– Почему все шкатулки, которые ты мне даришь, пусты? – спрашивает Артемида. – Каждый раз, когда я тебе помогаю, ты мне даришь пустую шкатулку. Если хочешь отблагодарить, делай это как положено.
В ее голосе нет ни тени упрека. Просто старшая сестра дает совет младшему брату. Она продолжает вращать глобус, не прикасаясь к нему. Круглый мир, еще не тронутый Расколом. Мир прошлого?
– Думаю, что пустая шкатулка – идеальный подарок, – слышит он свой голос после недолгой паузы. – Если бы в ней что-то лежало, какова вероятность, что оно не обмануло бы твоих ожиданий? Ты была бы разочарована. Я дарю тебе вместилище, а ты можешь заполнить его всем, чем захочешь.
Произнося эти слова, он говорит себе, что есть еще одна причина. Правда состоит в том, что он начисто лишен воображения. Иногда он чувствует себя таким же пустым, как шкатулки, которые он дарит сестре.
– Всё думаю: куда мне поехать жить, когда я стану взрослой? – размышляет вслух Артемида, вяло рассматривая глобус. – Если бы я могла выбирать, то предпочла бы звезды. Здесь есть какая-то ирония, не находишь? Мне подвластна только искусственная материя, а меня интересует небесный мир. Но как знать, может, звезды разочаруют меня еще больше, чем твои пустые шкатулки? Единственный способ это проверить, – добавляет она задумчиво, – подробно их изучить. Когда я вырасту, я первым делом выберу высокую гору и построю на ней обсерваторию, лучшую в мире. А ты?
Он? Неотрывно глядя на глобус Артемиды, он молчит. Потому что не знает. Его совсем не радует перспектива однажды покинуть отчий дом, как уже бывало во время его вынужденного ученичества у людей.
– Тебе надо тренироваться подобно другим, а ты ленишься, – заявляет вдруг Артемида, перестав вращать глобус. – Ты еще не умеешь как следует владеть своей силой, Один.
Другие? Он опускает глаза, и теперь его лицо опять наполовину скрыто рукавами. Он сидит у стола, сгорбившись и опершись подбородком на скрещенные руки. В такой же позе он сидел перед тем, как Артемида задала свой вопрос «почему». Сквозь белые волосы, падающие на лоб, ему виден только туман, неясное пятно – все, что осталось после потери памяти. Наблюдатель, живущий в нем, – сознание, которое сейчас пытается воссоздать головоломку прошлого, – без конца блуждает между Артемидой и «другими», от окна к двери зала, в надежде зацепиться взглядом за какую-нибудь подробность, запустить механизм, который позволит ему воссоздать прошлое.
Оловянные солдатики…
Он видит их, выставленных в ряд на соседнем столе. Это не его солдатики, они принадлежат его брату Мидасу. Мидас как раз пытается превратить своего оловянного полковника в золотого. Пока что тот больше похож на медного.
Итак: слева от него Артемида с глобусом; справа – Мидас с его оловянными солдатиками. Что дальше?
Разноцветные пастельные мелки. Они парят в воздухе, но их движение не хаотично… Как миниатюрные спутники, они вращаются по орбите вокруг другого его брата, Урана – художника в их семье, – который сидит чуть дальше.
Итак: слева Артемида со своим глобусом, справа – Мидас с оловянными солдатиками; чуть дальше – Уран с его пастельными мелками. Что дальше?
Поле его обзора расширяется, когда он снова представляет себе ту сцену. Теперь ему видны силуэты близнецов – Елены и Поллукса, они занимаются акустическими экспериментами с камертоном. А потом он видит Венеру, которая пытается заколдовать скарабея, сверкающего на солнце как драгоценный камень. Где все это происходит? Он не помнит ничего, кроме столов и светлых окон.
Понимают ли неумелые великаны-подростки, увлеченные своими опытами, как усердные школьники, что однажды они станут королями и королевами мира – мира, который не будет иметь ничего общего с глобусом, лежащим на коленях Артемиды?
Он задает себе этот вопрос, пытаясь одновременно разглядеть тень в глубине комнаты, там, где туман, застилающий его память, еще не рассеялся.
Кто есть Бог? Чего хочет Бог? Как выглядит Бог?
Воспоминания вращаются вокруг этой центральной фигуры и, однако, не позволяют увидеть его лицо. Он смотрит на Бога сквозь упавшие на глаза пряди волос, уронив голову на стол, на скрещенные руки, и от волнения у него перехватывает дыхание.
Ему страшно.
Он не понимает, он никогда не понимал, чего Бог ждет от него. Для его братьев и сестер все так просто: они принимают свою власть, следуют правилам. Они делают то, что написано в их Книгах, не задавая вопросов. А он, Один, боится стать таким, каким его хочет видеть Бог. Но еще больше боится, что никогда не станет таким. Эти переживания слишком сложны для него.
Внезапно вихрь пронизывает его память, и все тело сотрясает дрожь. Бог зашевелился, он направляется к нему! Ему становится так страшно, как никогда в жизни… Но почему же Бог, приближаясь, остается неясной тенью? Он обязательно должен вспомнить лицо Бога, это главное.
Бог приближается очень медленно, как бывает во сне. Бог проходит мимо стола Елены и Поллукса с их камертоном, мимо скарабея Венеры, мелков Урана, оловянных солдатиков Мидаса. Бог направляется к нему, именно к нему. Бог видел, что он не учится управлять своей силой, как другие. Бог разочарован. Бог отберет у него Книгу. Бог отвергнет его, он будет изгнан из дома.
Бог поднимает руку.
Рука Бога – это первое, что ему удается вспомнить. Неужели у того, кто приближается, кто пугает его все больше и больше, есть обычная рука?
Он думает, что рука Бога поднята для удара, но она шутливо взъерошивает ему волосы.
Бог отходит без единого слова, по-прежнему оставаясь неясной тенью, а его бросает в жар. Страх уступает место безумной любви. В его голове возникает сознание, важнее которого нет ничего в мире: сегодня ему можно остаться дома с Богом и остальными.
Здесь воспоминание заканчивается.
Nota bene: «Обуздывай свою силу».
Кто произнес эти слова, и что они означают?
Пропавшие
Хотя Небоград казался неподвижным – этакий архитектурный улей, висящий в облаках, – на самом деле он находился в непрерывном движении. Гонимый ветрами и подталкиваемый множеством пропеллеров, он передвигался в пространстве довольно беспорядочно. Сейчас летающий город уже накрыл своей тенью промышленные кварталы Опалового побережья. Прижавшись к окну кабины, медленно скользившей по канатной дороге вниз к отелю, Офелия не спускала глаз с Небограда. Она надеялась, что появление столицы в здешних местах – чистая случайность и, как только ветер переменится, город быстро отнесет обратно к северу.
– Ради бога! – простонала Агата. – Только не говори мне, что Двор находится там, наверху!
– Видишь самую высокую башню? В ней и располагается Двор, – объяснила Офелия.
– Это просто немыслимо! Сначала бес-ко-неч-ный полет на дирижабле, затем поездом по туннелям, потом пешком по скалам, дальше подъем и спуск по канатной дороге, а теперь еще и тащиться на башню? Я уже начинаю жалеть о нашей уютной долине… Великие предки! – вскрикнула она, прижав ладонь в кружевной перчатке к окну кабины. – Смотри, там люди падают вниз!
И она указала на запряженные северными оленями огромные сверкающие сани, которые скользили по воздуху.
– Они не падают, – успокоила ее Офелия. – В Небограде созданы очень удобные воздушные коридоры. Они похожи на Розу Ветров. Их изобрел местный архитектор, который умеет изгибать пространство, как пластилин.
– Ой, сани приземлились как раз перед нашим отелем! – воскликнула Агата, которой это событие казалось гораздо интереснее объяснений сестры. – Из них выходят мужчины. На них по-тря-са-ю-щи-е мундиры! Если бы только Шарль мог так одеваться, в белое с золотом! Интересно, это принцы?
– Нет, – пробормотала Офелия без всякого воодушевления. – Всего лишь жандармы.
– Надеюсь, они пришли не за нами?
Едва они вышли из кабины фуникулера, как Агата получила ответ на свой вопрос. Жандармы, которые сейчас допрашивали их семью, пригласили Офелию в свои огромные позолоченные, обитые мехом сани, стоявшие перед отелем.
– Монсеньор Фарук желает вас видеть, мадемуазель.
– Меня? Зачем?
– Затем, что он хочет вас видеть, – ответили ей с бесстрастной вежливостью. – Мадам Беренильда не с вами?
– Нет, – коротко ответила Офелия.
– Очень жаль. Садитесь, мадемуазель.
Офелия старалась скрыть от родных свою тревогу. Неужели Фарук окончательно потерял терпение? Может, он все-таки захотел, чтобы она прочитала его Книгу? Торн, скорее всего, находился на другом конце ковчега, а Беренильда еще не вернулась из санатория. От одной только мысли, что ей придется одной предстать перед Фаруком, у Офелии начинались спазмы в желудке. Она удивилась и одновременно утешилась, увидев, что вместе с ней в санях на покрытых мехом скамейках сидят сестры Арчибальда. Они выглядели непричесанными и ненакрашенными, платья были застегнуты кое-как, наспех.
– Что случилось, мадемуазель Пасьенция? – шепотом спросила Офелия, садясь напротив старшей сестры. – Чего они от нас хотят?
Вместо ответа Пасьенция, совершенно неожиданно для такой благовоспитанной барышни, зевнула ей прямо в лицо.
Подняв глаза, Офелия заметила крупную фигуру Кунигунды, которая наблюдала за ними из окна своего номера. Та сразу задвинула шторы, как будто не хотела, чтобы ее видели. Была ли у этой дамы из клана Миражей нервная болезнь или нет, но вела она себя очень подозрительно.
– Мадемуазель может сопровождать только один человек, – строго объявил жандарм, когда все семейство бросилось к саням.
– Поеду я! – решила мать. – Месье Фарук – прежде всего мужчина, Дух он Семьи или не Дух. Если он хочет видеться с моей дочерью, то должен сначала спросить у меня разрешения.
Офелия предпочла бы, чтобы ее сопровождал Ренар. Он перегнулся через спинку саней и начал засыпать ее советами и совать в руки документы:
– Вот это – ваше удостоверение личности. Вы оставили его в кармане другого пальто, оно вам понадобится. Это – копия контракта вашего жениха с монсеньором Фаруком, а это – ваша профессиональная лицензия на открытие кабинета чтения, но не показывайте ее, пока монсеньор Фарук сам не попросит. Я сообщу мадам Беренильде и вашей тетушке. И будь осторожен, малыш!
Придерживая шляпу с перьями, мать Офелии с видом герцогини уселась возле дочери. Впрочем, через несколько секунд шляпа все равно улетела – полицейские сани взмыли в воздушный коридор со скоростью ветра.
После приземления на Центральной площади Небограда последовал нескончаемый подъем через все этажи Башни под конвоем жандармов. Каждый раз, когда приходилось пересаживаться в другой лифт, а их было много, офицер в бело-золотом мундире проверял их удостоверения личности и лишь потом делал знак перейти в следующую кабину. Никогда еще Офелия не видела такое количество охраны, и никто не давал себе труда хоть что-нибудь им объяснить.
Ее мать от этажа к этажу багровела все больше и с возмущением спрашивала:
– Что вам нужно от моей дочери?
И жандарм каждый раз невозмутимо отвечал:
– Монсеньор Фарук желает ее видеть, мадам. Ее и этих молодых особ из посольства. Он также спрашивал о мадам Беренильде, но так как ее сейчас нет…
– Все равно, что это за обращение с молодыми дамами! – наконец возмутилась мать Офелии. – Ты бы мне сказала, если бы сделала какую-нибудь глупость, ведь правда же, дочь моя? Ах, ну если бы я знала, что путь так долог, я бы сначала зашла в туалет. Сколько еще лифтов нам нужно сменить?
Девушка не ответила, она и сама была растеряна.
– Великие предки! – вскрикнула вдруг мать Офелии и тут же прикрыла рот рукой с накрашенными ногтями.
Позолоченная решетка лифта открылась на шестом этаже, и Офелия, привыкшая к тому, что солнце всегда стояло в зените, изумленно ахнула: сейчас оно погружалось в море, отбрасывая на поверхность воды длинный огненный шлейф. В небе разыгрывалась фантастическая симфония цветов – розового, голубого, фиолетового и оранжевого. Даже воздух изменился: он стал приятным, теплым и сладковатым, как в лучшие летние вечера.
– Так ты здесь проводишь время, дочь моя? – спросила мать Офелии изменившимся голосом, пока они вслед за жандармами шли по променаду над морем.
– Большей частью – да, – рассеянно ответила Офелия. Она не отрывала глаз от парившего в небе дворца, чьи окна отражали заходящее солнце. Что же здесь затевалось? И почему, спросила она себя, глядя на сестер Арчибальда, почему их вызвали всех вместе? Семь девушек шагали как сомнамбулы, полузакрыв глаза и не глядя на дворец, от которого Арчибальд всегда старался держать их подальше.
– Ты должна была мне сказать! – воскликнула мать Офелии. – Если бы я знала, что ты вхожа в такое шикарное место, у меня не возникло бы никаких претензий к господину Торну! Вы только гляньте, вид прямо как на открытке! А что там делают эти люди?
Она только что заметила мужчин во фраках, стоявших на мостках. Все они размахивали руками, как дирижеры, но управляли не оркестром, а наносили последние мазки на закат, в одном месте удлиняя облака, в другом – добавляя ореол света, делая оттенки еще контрастнее. Ни дать ни взять художники-импрессионисты, только вместо кистей им служили собственные пальцы.
– Эти художники – из клана Миражей, мама. Они доводят иллюзию до совершенства.
По восторженному взгляду матери Офелия поняла, что та теперь совсем иначе смотрит на брак дочери. Сама же Офелия уже тосковала по настоящему серенькому небу.
Редкие прохожие, встретившиеся им на пути, явно принадлежали к низшим слоям аристократии, что было тревожным знаком: вероятно, вся знать уже собралась там, куда их ведут. «Богу неугодно ваше пребывание здесь», – говорилось в анонимном письме. Если его автор принадлежал к тому кругу людей, перед которыми Офелия скоро предстанет, он сразу поймет, что она ослушалась. Девушка огляделась, спрашивая себя: по-прежнему ли ее сопровождает Владислава, или она сейчас выполняет ее персональное задание – предупредить Торна? Все-таки телохранитель-невидимка – это не очень удобно: никогда не знаешь, с тобой он или отсутствует.
Жандармы провели их к Парадизу. В главной ротонде дворца толпилась знать, стоял гул разговоров. Мать Офелии, которая была совсем не готова мериться туалетами с элегантными придворными дамами, нервно поправляла свой огромный шиньон, как будто без шляпы чувствовала себя голой.
– Добрый вечер, мадам, добрый вечер, мадемуазель, – приветствовала она каждую встречную, стремясь произвести хорошее впечатление. – Как тут у них принято говорить – «здравствуйте» или «добрый вечер»? – прошептала она Офелии. – День в разгаре, но с этим заходом солнца я совсем запуталась и, кажется, шокировала всех этих расфуфыренных дамочек.
Девушка отметила опасный блеск в обращенных на них взглядах. «Когда вернетесь, будьте готовы к адским мукам», – вспомнилось ей предупреждение Кунигунды.
– Они не говорят ни «здравствуйте», ни «добрый вечер», – сказала Офелия, беря мать под руку, чтобы не потерять ее в толпе. – Вежливыми здесь бывают только слуги.
Жандармы помогли им пробиться сквозь толпу и повели по одной из пяти главных галерей, соединявших ротонду с игровыми залами. Офелия нередко бывала там, но ни один из них не производил на нее такого тяжелого впечатления, как тот, в который их впустили.
Зал рулетки.
Это было огромное помещение с бесчисленными рядами скамеек и стульев перед возвышением, на котором в кресле восседал Фарук. Вернее, с которого он едва не падал. При одном лишь взгляде на его гигантскую фигуру в вялой позе, на его белые волосы, струившиеся до самого пола, Офелия почувствовала дрожь в ногах. У нее снова, как во время их предыдущей встречи, возникло неудержимое желание бежать.
– Так это он, тот самый месье Фарук? – спросила мать с легкой тревогой. – Красавец, ничего не скажешь, но что-то неважно выглядит.
Своим названием Зал рулетки был обязан потолку с огромным вращающимся диском, разделенным на пронумерованные сектора, по которому безостановочно бегал белый шарик. Стоило каждому посетителю поднять глаза на потолок, как у него возникало ощущение, будто бы на кону его жизнь. Именно здесь Фарук разрешал споры, выносил вердикты и раз в месяц исполнял приговоры. Его решения были настолько противоречивы и непредсказуемы, что на них делали ставки, и это еще больше убеждало: правосудие на Полюсе – такая же игра, как и все остальное.
Текущее дело касалось министра центрального отопления, в ведении которого находились все обогреватели Небограда. Стоя на возвышении перед Фаруком, он жаловался на доклад Торна.
– Да, так уж вышло, что я являюсь счастливым обладателем угольной шахты! – говорил он дрожащим голосом с видом оскорбленной невинности. – Да, я смиренно предложил себя в качестве официального поставщика топлива для Двора. Но в чем здесь конфликт интересов, в котором обвиняет меня интендантство? Если мое предприятие может обслуживать мое министерство, то, не воспользовавшись этим, я бы нарушил свой долг!
Фарук, с трудом сохранявший сидячую позу на золоченом кресле, обитом бархатом, был похож на ребенка, которого усадили туда насильно. Он читал доклад по этому делу с видом смертельной скуки. Его фаворитки держались за троном, неподвижные и безмолвные, как статуи, усыпанные бриллиантами. Секретарь печатал на машинке, фиксируя все, что здесь произносилось.
Офелия, зажатая на неудобной скамейке между матерью и сестрами Арчибальда, разглядывала зал. Она знала большинство собравшихся: всё это были судьи, министры и чиновники высшего ранга. Барон Мельхиор, одетый в простой белый костюм, барабанил толстыми пальцами в перстнях по набалдашнику трости, которую держал между коленями. Вопреки обыкновению, сегодня улыбка ни разу не приподняла его закрученные кверху усы, а светлые волосы не были набриолинены, что выглядело так же странно, как и смиренное выражение лица.
Офелия разочарованно вздохнула, увидев, что Торна в зале нет. Однако она с удивлением обнаружила, что все первые ряды заняты членами Паутины. Сложив руки на груди, они слушали речь министра центрального отопления, явно ничего не понимая. Офелия нахмурилась, наблюдая за ними. Они с трудом подавляли зевоту, без конца терли веки, незаметно для себя засыпали и, вздрагивая, просыпались. Что же это за странная сонливость, которая охватила все семейство? И почему Арчибальда не вызвали вместе с его сестрами? А может, он даже не знал, что они здесь?
– Я могу сформулировать ситуацию в одной фразе, монсеньор, – вкрадчиво заметил министр, видя, что Фарук колеблется. – Если вы признете справедливость этих обвинений, готовьтесь к лютой зиме.
Фарук небрежно порвал доклад интенданта. В Зале рулетки начался обмен голубыми песочными часами между проигравшими и выигравшими пари. Офелия очень надеялась, что на съезде Семейных Штатов все будет происходить иначе.
– Слушается следующее дело! – объявил секретарь, стукнув молотком по столу.
Офелия встала и сразу села. Ее черед еще не пришел: к великому удивлению девушки, двое полицейских ввели в зал шевалье. Так как он был слишком мал ростом, его поставили на стул. Он тут же начал грызть ногти и разглядывать свои лаковые ботинки. Без огромных псов Харольда он выглядел совсем беззащитным.
– Что здесь делает этот мальчик? – спросила мать Офелии, и на нее неодобрительно покосились сидевшие рядом придворные. – Он же ровесник нашего Гектора! Бедный ребенок, он, наверное, очень испуган!
Офелия не знала, что ответить, но ее вывел из затруднения барон Мельхиор. Заметив девушку, он встал со стула и, несмотря на свою тучность, на цыпочках, стараясь быть как можно незаметнее, направился к ней.
– Как они себя чувствуют? – с беспокойством спросил он, внимательно глядя на сестер Арчибальда.
– Не знаю, – прошептала Офелия. – Они не отвечают и ни на что не реагируют. Господин барон, что происходит? Почему нас вызвали? Где Арчибальд?
– Как?! – удивился Мельхиор. – Вам ничего не сообщили?
Он не успел договорить: прокурор начал зачитывать протокол.
– Господин Станислав, здесь присутствующий, обвиняется в злоупотреблении своими способностями, каковое злоупотребление выразилось в воздействии на зверей во время охоты, что привело к нанесению увечий, несовместимых с жизнью и повлекших за собой гибель двенадцати охотников, членов клана Драконов и ваших подданных. Заявление направлено в суд интендантством.
Мать Офелии икнула от удивления, услышав слова об увечьях, и несколько Миражей негодующе посмотрели в сторону скамьи, где она сидела.
– Прошу обратить внимание, – продолжал прокурор, многозначительно взглянув на Фарука, – факты указывают на участие в этом деле мадам Беренильды.
– Это ложь! – запротестовал шевалье, впервые подав голос.
– Вот как? – пробурчал прокурор. – Вы отрицаете факты?
– Я их не отрицаю, – пробормотал шевалье, вертя свои громоздкие очки в неловких руках. – Я только хочу сказать, что госпожа Беренильда никогда ни о чем меня не просила. Все, что я делал, я делал для нее, но без ее ведома.
Он обернулся и, вцепившись в спинку стула с риском его опрокинуть, начал осматривать присутствующих в зале, пока не увидел Офелию. На таком расстоянии она не могла разглядеть его глаза, к тому же скрытые за толстыми стеклами очков, но заметила, как он в растерянности кусает губы. «Он надеялся, что Беренильда со мной, – догадалась Офелия, сжимая пальцами шарф. – Он напуган, и напуган по-настоящему».
– Оказывается, госпожу Беренильду расстроило мое поведение, – пролепетал шевалье неуверенно, но достаточно громко, чтобы быть услышанным всеми.
Офелия не могла сдержать удивления. Неужели разговор, который состоялся у нее с шевалье, потряс его больше, чем она ожидала?
– Это… больно? – произнес шевалье дрожащим голосом, слезая со стула.
– Снимите очки, – коротко приказал Фарук, вставая с кресла с медлительностью хищника перед прыжком.
Шевалье покорно вновь снял очки, беспомощно прищурился и тут же издал пронзительный крик. Фарук наклонил свое огромное тело вперед и сгреб рукой лицо мальчика, запустив пальцы в его белокурые локоны. Шевалье сжался, судорожно вцепившись в рукав Фарука. Его скрюченное тельце, кажущееся совсем крошечным рядом с гигантской фигурой Духа Полюса, извивалось не переставая. И невозможно было понять, что служило тому причиной – боль, удушье или ужас.
Офелия не любила шевалье, но сейчас она за него испугалась. А среди Миражей, членов его Семьи, никто и глазом не моргнул, глядя на эту жуткую сцену. Девушка инстинктивно вскочила, мимоходом ударив локтем барона Мельхиора в живот.
– Не вмешивайтесь, – прошептал он. – Все будет хорошо, обещаю вам.
И действительно, произошло то, чего Офелия никогда не видела раньше: из тела шевалье поднялся серебристый пар, как будто от него отделилась какая-то субстанция. Его покидала сила Семьи, как душа покидает тело умершего. Наконец Фарук небрежно выпустил мальчика, и тот, задыхаясь, рухнул на помост. Его лицо было заклеймено большим черным крестом от прикосновения руки властителя.
– Отныне, – медленно сказал Фарук громовым голосом, снова усаживаясь в кресло, – вы не причините вреда Беренильде.
Удивление в глазах матери Офелии сменилось волнением. Оно передалось даже украшавшим ее драгоценностям: профиль Артемиды, вырезанный на розовом фоне ее любимой камеи, испуганно разинул рот.
– Господин Станислав, – продолжал прокурор монотонно, не дожидаясь, когда шевалье встанет на ноги, – вы обвинялись в измене вашей семье. Поэтому вы лишаетесь своей силы. Где ваш законный опекун? – спросил он, мрачно глядя на собравшихся.
– Он исчез в ванной, – ответил шевалье слабым голосом, шаря по полу в поисках очков. Его лицо, едва видное сквозь знак позора, приняло зеленоватый оттенок, как у человека, которого сейчас вырвет.
Офелия была поражена, увидев в зале оживленный обмен голубыми песочными часами. Теперь, когда шевалье лишился силы, которой он так злоупотреблял, присутствующие явно испытывали огромное облегчение.
Что же касается таинственного исчезновения графа Харольда, то прокурора, казалось, это больше раздражало, чем тревожило.
– В самом деле… в моем досье это указано, – проворчал он, проглядывая разложенные перед ним документы. – Итак, господин Станислав, раз ваш опекун предпочел внезапно исчезнуть, вы сегодня же будете отправлены в Хельхайм.
– О нет, – взмолился шевалье, продолжая шарить по полу в поисках своих очков; еще никогда он не выглядел таким жалким. – Я хочу остаться с мадам Беренильдой, я буду слушаться. Ну пожалуйста!
– Что это – Хельхайм? – шепотом спросила Офелия у барона Мельхиора, пока публика аплодировала.
– Специализированное учреждение, – пояснил тот. – Оно находится на спутнике Полюса, совсем маленьком ковчеге. Туда высылают провинившихся детей, чтобы убрать их с глаз долой.
Полицейские унесли шевалье, а он все звал Беренильду, и издалека еще долго доносились его крики. Офелия должна была испытать облегчение при мысли, что больше ей не придется иметь с ним дело. Однако она лишь порадовалась отсутствию Беренильды – эта сцена надорвала бы ей сердце.
– Слушается следующее дело! – объявил прокурор, обводя взглядом зал. – А, вы здесь? – добавил он уже мягче, увидев Офелию. – Подойдите сюда, дорогая мадемуазель, сейчас ваша очередь. И пригласите сюда сестер господина посла! – приказал он жандармам.
Пока они все вместе поднимались по ступенькам на помост, Офелия чувствовала себя еще хуже, чем на сцене Оптического театра. Кунигунда не преувеличила: глаза Миражей горели ненавистью.
Фарук внимательно изучал Офелию, подперев рукой подбородок. От него исходили такие мощные волны, что ее нервы напряглись до предела. Юный референт, встав на цыпочки, шепотом напоминал ему о необходимости заглянуть в блокнот-памятку.
Офелия встревожилась, заметив, что это не тот молодой человек, которого она привыкла видеть рядом с Фаруком: у новенького не было знака Паутины между бровями.
– Зачем нас вызвали? – спросила она, волнуясь все больше и больше.
Прокурор сочувственно ей улыбнулся. Офелия удивилась, что этот человек в парике проявляет такую деликатность; улыбка явно не предвещала ничего хорошего.
– Очень необычное дело, дорогая мадемуазель! Мы вам чрезвычайно признательны за то, что вы прибыли незамедлительно…
– Где Беренильда?
Фарук прервал прокурора своим тягучим, низким голосом; его огромная рука отмахнулась от референта, как от назойливой мухи. Он был явно раздражен, но, к счастью для Офелии, остался в кресле. От его взгляда у нее даже на расстоянии раскалывалась голова, и ей казалось, что она видит мр через разбитые очки.
– У Беренильды много разных обязанностей, монсеньор, – ответила она, тщательно подбирая слова.
– А вы? Какие обязанности обременяют вас до такой степени, что я больше ничего о вас не слышу?
Офелия очень хотела сказать, что не получала от него никаких распоряжений (и слава богу!), но она вовремя удержалась.
– У меня гостят мои родные, монсеньор. Мы лечимся на водах.
– Я предоставил бы в ваше распоряжение свои ванны, если бы вы меня об этом попросили, – протянул Фарук. – Вместо этого вы меня вынуждаете переезжать к вам.
Читать бесплатно другие книги:
