Мы против вас Бакман Фредрик

«Все имеет свою цену, мы все сколько-нибудь да платим!» Такие слова Рамона частенько слышала от своего мужа, пока он был жив. Когда кто-нибудь что-нибудь покупал – неважно, была ли то новая машина или подержанный тостер, – он первым делом спрашивал: «Сколько заплатил?» И что бы ему ни ответили, фыркал: «Тебя надули! Я бы сбил цену вполовину». Как же Рамоне это надоело и как бы теперь ей хотелось услышать это снова хоть разочек! Муж любил ее и хоккей, он говаривал, что их обручальным кольцом стал круг вбрасывания в ледовом дворце Бьорнстада, и к чему ему кольцо на пальце? Когда жизнь обходилась с ними круто, он не говорил «все наладится», он говорил – «скоро хоккей». Если кто-нибудь говорил «лето», он поправлял: «Это называется – предсезонный период». Он менял страницы в календарях – так, чтобы год начинался в сентябре, потому что его год начинался в сентябре, когда «Бьорнстад» играл первый матч.

С тех пор как он покинул Рамону, минуло одиннадцать сезонов. И вот некий обзвонщик, сидевший неизвестно где, решил набрать номер, не особо задумываясь, кому, собственно, он звонит:

– Это Хольгер? Как самочувствие, Хольгер? – прокричал он, когда на том конце подняли трубку.

– Хольгер умер одиннадцать лет назад. И перед смертью самочувствие у него было так себе. Малый, тебе чего? – спросила Рамона. Она стояла за барной стойкой, держа в руке стакан со второй порцией завтрака.

Обзвонщик встревоженно защелкал по клавиатуре.

– Это же бар «Шкура»?

– «Шкура», – подтвердила Рамона.

– Ага… извините, но Хольгер значится у нас в документах как совладелец…

– «Шкура» все еще наш бар. Просто теперь вся работа на мне.

– А. А как это… а вы это… Рамона?

– Ну.

Обзвонщик обрел второе дыхание.

– Замечательно! Как самочувствие, Рамона?

– В наши дни, мальчик, существует такая технология, которая позволяет людям вроде меня находить домашние адреса людей вроде тебя.

– Э… простите?

– Ты меня слышал.

После этих слов ненадолго воцарилась тишина. Наконец обзвонщик прочистил горло и по некой, не совсем понятной причине все же собрался с духом и затарахтел:

– Я продаю средства для ухода за кожей по каталожной цене! Каждый месяц клиент получает восемь продуктов с доставкой на дом, но оплачиваются только те, которые клиент выбирает, а остальные доставят бесплатно…

– Восемь? – поинтересовалась Рамона, дважды основательно хлебнув завтрака.

– Да!

– А зачем? Где человеку столько кожи взять, а, мальчик?

На этот вопрос у обзвонщика не нашлось заготовленного ответа, поэтому он зашел с другой стороны:

– Сейчас у нас как раз предложение меся…

В голосе Рамоны слышались одновременно сочувствие и раздражение, словно она собиралась сообщить молодому человеку, что его кота переехала машина, но не без труда, потому что паршивец все время уворачивался из-под колес.

– Мальчик, люди, которым ты звонишь, занимаются тем, что просто выживают. Восемь разных продуктов для ухода за кожей? Да тут мы едва концы с концами сводим.

Голос обзвонщика сел от мятных леденцов и отчаяния.

– Я тоже.

– Мальчик, а ты сегодня завтракал? Утреннее пиво – это главное пиво дня! И для кожи полезно, в нем куча витаминов!

– Я попробую, – пообещал обзвонщик.

– И знаешь что? Если будешь проезжать мимо Бьорнстада – приглашаем тебя позавтракать.

– Бьорнстад? – рассмеялся обзвонщик. – Я и не знал, что где-то бывают такие названия.

Рамона положила трубку. «Все имеет свою цену», – сказал Хольгер перед тем, как покинуть ее. А на похоронах то же самое сказал пастор: «Скорбью мы расплачиваемся за любовь, Рамона. Разбитым сердцем – за целое». Он к тому времени уже немного набрался, конечно, этот чертов пастор. Наверное, так и есть. Все имеет свою цену – и люди, и поселки.

А ведь было время, когда все обзвонщики слышали о Бьорнстаде. «Бьорнстад? Это же у вас та хоккейная команда, да?»

* * *

Во дворе перед многоквартирными домами Низины дети играли в хоккей с мячом; воротами служила стена дома, бутылки из-под газировки изображали штанги. Амат смотрел на детей в окно. Он тоже когда-то так играл, со своими лучшими друзьями – Закариасом и Лифой. Тогда это была простая игра. Каждому по клюшке. Теннисный мячик. Две команды.

Но сейчас им шестнадцать – почти мужчины. Жизнь в Низине стала хуже – или они просто повзрослели настолько, что начали видеть реальность. Чтобы понять Низину, надо знать, что ее жители смотрят на весь остальной Бьорнстад так же, как остальной Бьорнстад смотрит на жителей больших городов. Мы для них существуем только в виде плохих новостей в газете.

Лифа когда-то сказал Амату: «Тебя будут обожать, если ты покажешь класс в хоккее. Но только если ты победишь, люди скажут, что ты из Бьорнстада. Если ты проиграешь, они будут говорить, что ты из Низины». Лифа уже много лет не играл в хоккей, он стал другим, более жестким. Он теперь ошивался в компании старшего брата, курьерил на мопеде, и о содержимом его рюкзака Амату знать не хотелось. Встречались они все реже.

Закариас засел дома, играл в компьютерные игры ночи напролет, его родители уехали на лето к родственникам; да и Закариас с тем же успехом мог бы жить в другой стране, потому что поселился в интернете. В начале лета Амат каждый день звонил ему, спрашивал, не хочет ли он выйти на пробежку вместе с ним, но Закариас все пытался заманить его к себе, поиграть на компьютере и пожрать горячих бутербродов, так что Амат бросил звонить, чтобы не поддаться искушению ничего не делать все лето. Ничего ведет в никуда, это он уже выучил.

Теперь Амат тренировался в одиночку. Пристроил гантели в изголовье кровати и выжимал их – подобие примитивного тренажера для жимов лежа. Он отжимался до слез и бегал вдоль дороги до рвоты. Стоя ночами в прачечной, он в бешеном темпе загонял шайбы и мячи между стеклянных бутылок. Его мать, Фатима, тем летом работала в больнице. Каждый второй вечер она задерживалась допоздна, чтобы помочь больной подруге – Амат не знал, кому именно. Он не говорил матери, как тоскует по ней, потому что не хотел, чтобы ее сердце разрывалось от угрызений совести. Люди, подобные Фатиме, заботятся обо всех, кто в них нуждается, а ее сын уже слишком взрослый, чтобы становиться в эту очередь.

Но сегодня вечером Амат на тренировку не пошел. И спать тоже не лег. Другие обитатели Низины его возраста ночами зависали на «горке» – так называли холм на лесной опушке, высившийся над старым гравийным карьером. Амат видел ребят с балкона – они жарили мясо на гриле, курили травку, болтали о всякой ерунде и смеялись. Они… просто были подростками.

Все имеет свою цену. Говорят, чтобы добиться тут чего-то по-настоящему, надо упражняться десять тысяч часов, а сколько часов дополнительно к этим десяти тысячам понадобится Амату, чтобы вырваться отсюда? У него даже нет команды. Он все потерял весной, когда вышел и сказал правду о том, что Кевин сделал с Маей. Ни черта у него не осталось. Даже Маиному папаше на него насрать.

Амат натянул свитер, вышел из дома и свернул к горке. Большинство из тех, кто собрался у грилей, знали его с детства, но теперь смотрели на него так, словно он зверь, который долго сидел в зоопарке, а потом перемахнул через ограду и сбежал. Амат смутился и стоял, уставившись в землю, пока кто-то не рассмеялся и не протянул ему сигарету, о содержимом которой он не стал спрашивать.

– Привет, суперстар, здесь вечеринка! – улыбнулась хозяйка вечера.

Вся такая сладкая. И дым тоже был сладким. Амат закрыл глаза, куда-то поплыл; девушка взяла его за руку, и он подумал – может, остаться? Ну его все к черту: хоккей, клуб, нормативы, отжимания. Хоть одну ночь побыть как все. Обкуриться до забытья, раствориться в ночном воздухе.

В руке у него появилась банка пива – он не понял откуда. И когда другая рука, протянувшись из ниоткуда, ударила его по запястью с такой силой, что он уронил и банку, и сигарету, Амат завопил: «ФАК?!» – инстинктивно обернулся и пихнул придурка в грудь.

Лифа, дружок его детства, вымахал в могучего парня. Грудная клетка у него не подалась ни на миллиметр. Он схватил Амата за свитер и швырнул его с холма вниз.

* * *

Фрак, высокий и грузный владелец продуктовых магазинов, всегда благодушный, как лабрадор под садовой брызгалкой, теперь, когда Петер рассказал все, с потрясенным видом опустился на стул. Оба сидели в кабинете Фрака, в глубинах магазинчика, папки здесь были забиты бухгалтерскими документами «Бьорнстад-Хоккея» – Фрак оставался последним крупным спонсором клуба и все свое время посвящал попыткам вычислить, сколько еще он сможет поддерживать клуб на плаву, не обращаясь за помощью к коммуне.

– Не понимаю… зачем Ричарду Тео, чтобы ты дистанцировался от… – Он встал, закрыл дверь и шепотом закончил: – от Группировки?

Петер потер черные полукружья под глазами.

– Новые владельцы фабрики собираются вкладывать деньги в «семейный спорт». В СМИ красивее выглядит. Они сказали Тео, что желают покончить с «гопниками». После того случая с топором в капоте машины…

– Но как это сделать, чисто технически? – поинтересовался Фрак.

– Я должен сказать на пресс-конференции, что клуб принял решение демонтировать стоячие трибуны. – Петер утомленно прикрыл глаза.

– На стоячих местах бывают не только парни из Группировки…

– Да. Но Группировка – это только стоячие места. Ричарду Тео наплевать на то, что будет, главное, чтобы со стороны хорошо смотрелось.

Зрачки у Фрака заинтересованно расширились.

– Умный, черт… этот Тео. Всем известно, что Группировка голосовала за тебя на том весеннем собрании, и голосование вышло в твою пользу. И если именно ТЫ объявишь в газете, что не имеешь с ними ничего общего, это будет… эффектно.

– А Ричард Тео получит все, чего хочет: фабрику, должность, хоккейный клуб. Все лавры достанутся ему, а вся ответственность – кому-нибудь другому. Его даже Группировка не будет ненавидеть – она будет ненавидеть меня. Мы дадим ему все, что нужно для победы на следующих местных выборах.

– Петер, не соглашайся, Группировка… ты же их знаешь… они беспредельщики, и для некоторых хоккей – это все!

Фрак знал, что кое-кто из членов Группировки работает у него на складе. Парни вкалывали изо всех сил и следили, чтобы другие из их смены работали так же, и если, случалось, в магазин проникали воры, Фраку не надо было даже звонить в охранное предприятие – разбирались сами. В ответ Фрак так расписывал рабочие часы этим парням, чтобы им не надо было брать отгулы за свой счет ради выездных матчей «Бьорнстад-Хоккея». Но если через неделю в магазин являлась полиция, имена виновников торжества все-таки оказывались в расписании, и как раз в интересующие полицию дни, так что стражам порядка никак не удавалось доказать, что парни участвовали в драке. «Хулиганы? Среди моих сотрудников нет хулиганов! – непонимающе округлял глаза работодатель. – Группировка? Какая группировка?»

Петер повращал запястьями.

– А какой у меня выбор, Фрак? Ричарда Тео не интересует ничего, кроме власти. Чтобы прибрать клуб к рукам через никому не известных инвесторов… безумие. Но иначе клубу жить не больше трех месяцев!

– Я могу продать еще один магазин или взять ссуду в банке, – предложил Фрак.

– Я не могу просить тебя об этом, Фрак, ты достаточно сделал для клуба. – Петер тяжело положил руку другу на плечо.

У Фрака сделался оскорбленный вид.

– Для клуба? Клуб – это ты и я.

Мрачное выражение на лице Петера пошло трещинами от ласковой улыбки.

– Ты говоришь, как Суне. Это же он вколачивал нам, маленьким: «Клуб – это мы», – изобразил он старого толстячка-тренера.

В детстве Фрак и Петер терпеть не могли лета, потому что на это время ледовый дворец закрывался. Они накрепко сдружились на пустой парковке, к ним присоединился Хряк и еще кое-кто – дети, которые не бежали на озеро купаться или играть в войну в лесу. Облезлыми клюшками они дотемна гоняли по асфальту теннисный мячик, расползались по домам с разбитыми в кровь коленками, успев с десяток раз – в воображении – победить в финале мирового чемпионата. Сейчас они, по сути, сидели на той же парковке, потому что именно на ней Фрак построил свой первый магазин. Он тронул висевшую на стене старую фотографию команды и сказал Петеру:

– Я не ради клуба, дурак несчастный, я ради тебя. Когда мы двадцать лет назад взяли серебро, когда тебе в конце игры пасанули шайбу, чтобы ты забил последний гол, – помнишь, чей это был пас?

Помнил ли Петер? Все помнили. Шайбу послал ему Фрак, а Петер промазал по воротам. Наверное, для Фрака это было «взяли серебро»; но Петера – «проиграли золото». По его вине. Но теперь Фрак вытер глаза тыльной стороной ладони и тихо сказал:

– Если бы у меня было сто шансов снова сделать тот пас – я бы раз за разом отдавал шайбу тебе. Я бы все свои магазины продал ради тебя. Потому что именно так надо делать, если в команде есть звезда: положиться на нее полностью. Отдать ей шайбу.

Петер не мог оторвать взгляд от половиц.

– Фрак, где берут таких верных друзей? Вроде тебя?

Фрак гордо покраснел:

– В ледовом дворце. Только в ледовом дворце.

* * *

В «Шкуру» приплелся дряхлый старик. Прежде Рамона никогда не видела его без остальных четверых из «пятерки возрастных». Теперь он как будто постарел на полжизни, словно все эти годы легли на него горбом.

– Остальные сюда заходят? – спросил он, имея в виду своих лучших друзей, с которыми он проводил время каждый день, сколько себя помнил.

Рамона покачала головой и спросила:

– Ты им не звонил?

Лицо у старика сделалось несчастное.

– У меня нет их телефонов.

Год за годом, день за днем пятерка или отправлялась в ледовый дворец смотреть хоккей, или заседала в баре «Шкура» на своей «скамейке возрастных», обсуждая хоккейные дела. У них были одинаковые календари, где год начинался в сентябре. Для чего им было знать телефоны друг друга?

Старик растерянно постоял у барной стойки. А потом ушел домой. Он и его друзья были когда-то пятью друзьями, которые каждый день сидели в баре и говорили о спорте. Они не захотели стать пятью друзьями, которые каждый день сидят в баре и просто напиваются.

* * *

Ребята возле грилей притихли. Лифа за короткое время вырос из того, кого звать никак, в того, с кем не забалуешь. Повышать голос ему не приходилось.

– Ублюдка, который только попробует дать Амату хоть банку, сука, пива, хоть одну сигарету, больше здесь не будет. Понятно?

Амат, кашляя, с трудом выползал из карьера, барахтаясь в гравии. Закариас, нервничая, стоял чуть поодаль от него, в футболке, заляпанной расплавленным сыром. Когда Лифа забежал к нему сказать, что Амат отправился на горку, Закариас попытался удержать его и угостить горячими бутербродами, но Лифа так глянул на него, что Закариас влез в штаны без единого слова.

– Лифа, я просто пришел на вечеринку! – крикнул Амат. – Не лезь не в свое дело.

Лифа сжал кулак, но не ударил. Только уныло побрел в сторону Низины. Закариас, помогая Амату подняться, бормотал:

– Это же не ты, Амат…

– А что такое «я»? Нет никакого МЕНЯ! У меня даже нет КОМАНДЫ, где мне играть?

Амат сам услышал, как жалко звучит его голос. Лифа уже снова поднимался по склону, за ним хвостом бежали мальчишки с клюшками в руках. Лифа ткнул одного из них в плечо:

– Говори, кто ты есть, когда играешь!

Мальчик робко кхекнул, взглянул на Амата из-под челки и прошептал:

– Я… это ты.

Из волос Амата сыпался гравий. Лифа наставил указательный палец ему в грудь:

– Пожалел себя, да?

– Ничего я не… – начал было Амат, но Лифа оборвал его и указал вниз, на его дом:

– Мы с Заком каждый долбаный день играли с тобой во дворе; ты что думаешь, мы с ним такой уж КАЙФ ловили? Небось Зак с гораздо большим удовольствием поиграл бы на компьютере!

– Да уж, с гораздо… – вставил Зак, и с его футболки посыпался мелкий сырный дождик.

Глаза Лифы горели.

– Мы играли с тобой каждый день, потому что видели твою суть, Амат. Чем ты можешь стать.

– У меня теперь даже нет КОМАНДЫ, я… – снова начал Амат, но Лифа его не слушал:

– Тихо! Отсюда тебе надо уйти. Знаешь почему? Потому что сдашься ты или нет – эти вот пацаны будут тебе подражать. Так что давай, мать твою, продолжай тренировки! Потому что, когда ты будешь играть в НХЛ и тележурналисты будут брать у тебя интервью, ты расскажешь, что ты отсюда. Что ты из Низины и кое-чего добился. Об этом узнает каждый наш дворовый шкет. И захочет быть как ты, а не как я.

Слезы капали у Лифы с подбородка, но он даже не пытался их вытереть.

– Эгоист сраный! Ты хоть понимаешь, что все остальные готовы отдать за твой талант?

У Амата дрожали руки. Лифа шагнул к нему и обнял, словно им снова было по восемь лет. Поцеловал в волосы и прошептал:

– Мы будем бегать с тобой. Если понадобится, любой здешний балбес будет бегать с тобой все лето.

Слова Лифы не были пустой болтовней. Лифа бегал с Аматом до тех пор, пока однажды ночью не рухнул на землю, а когда Амат на спине притащил его в город, бегать с ним начал Закариас. Когда выдохся Закариас, вместо него стали бегать другие. Два десятка балбесов, которые поклялись Амату не курить и не пить, пока он нуждается в товарищах по тренировке.

Через десять лет Амат станет хоккеистом-профессионалом, но никогда не забудет этих тренировок. Некоторые из его товарищей по пробежкам к тому времени умрут от пьянки или передоза, другие погибнут в поножовщине или перестрелке, иные сядут в тюрьму, а кое-кто просто махнет на себя рукой. Но иные пробьтся к другой жизни, яркой и достойной. И все они однажды узнают, что когда-то летом бегали здесь не просто так. Однажды Амат будет отвечать по-английски на вопросы тележурналиста, и, когда репортер спросит его, откуда он родом, он ответит: «I’m from Низина». И балбесы поймут: он о них помнит.

У него не было команды. Зато они стали его армией.

14

Неизвестно кто

Петер в одиночестве шел через Бьорнстад. Мимо блока в таунхаусе – квартиры, в которой потерял мать и уворачивался от отцовской скорби, мимо ледового дворца, в котором обрел дом, по берегу озера и через парковку, где нашел своих лучших друзей, Фрака и Хряка. Когда Петер подписал профессиональный контракт, они, перед его отбытием в Канаду, в последний раз сыграли теннисным мячиком на асфальте – как в детстве. Он тогда нервничал до ужаса, а друзья успокаивали: «Да ну! Хоккей – простая игра. Если убрать всю фигню, которую вокруг него нагородили, – трибуны, публику, таблицы и деньги – все просто. Один игрок – одна клюшка. Двое ворот. Две команды».

Конечно, все это вдолбил в них Суне, их тренер. К Суне они всегда отправлялись за советом – и жизненным, и хоккейным, тренер был им в большей мере отцом, чем их родные папаши. Туда-то Петер теперь и шел. Через свой город, к своему коучу, чтобы рассказать, что у него появился последний шанс спасти их клуб.

От болезни сердца старик похудел на несколько размеров, плечи поникли, футболка с медведем болталась, больше не натягиваясь на животе. У Суне не было ни жены, ни детей – состарившийся генерал, положивший всю жизнь лишь на свои хоккейные войска. «Когда он успел так постареть?» – подумал Петер; Суне, кажется, прочитал его мысли, потому что угрюмо усмехнулся в ответ:

– Да и ты больше не розан майский, имей в виду.

У ног старика радостно тявкал щенок, старик прикрикнул: «Веди себя как воспитанная собака! Или хоть сделай вид».

– Как ты себя чувствуешь? – спросил Петер.

Суне отечески похлопал его по плечу и кивнул на мешки величиной с хоккейные ворота под глазами Петера:

– Примерно так же, как ты выглядишь. Чем тебе помочь?

И Петер рассказал ему все: что медведя на футболке Суне можно спасти, но только с помощью некоего могущественного спонсора, про которого он, Петер, ничего не знает, и некоего политика, которому не доверяет ни один человек. И только при условии, если он, Петер, сломает трибуны со стоячими местами и вышвырнет из ледового дворца Группировку. Тех людей, кто весной спас его от увольнения.

Суне выслушал. А потом сказал:

– Кофе будешь?

– Я пришел за советом, – нетерпеливо напомнил Петер.

Суне покачал головой:

– Ерунда. Когда я был твоим тренером и тебе назначали бить штрафной, ты всегда подъезжал к кабинке, чтобы все подумали, что ты спрашиваешь моего совета. Ты очень трогательно демонстрировал уважение своему старому тренеру, но мы-то с тобой оба знали, что ты уже все решил сам. Вот и сейчас ты уже все решил. Зайди, выпей кофе. На вкус отвратный, но крепкий.

Петер упрямо топтался в прихожей.

– Но даже если я СПАСУ клуб, то… тренировать команду, кроме тебя, будет некому!

Ответом ему послужил булькающий смех Суне. Чему он смеется, Петер понял лишь на кухне. Мужчины были не одни. Помимо них, на кухне находилось неизвестное лицо. Суне с довольным видом подмигнул.

– Знакомься: Элизабет Цаккель. Она звонила некоторое время назад, сказала, что приехала, чтобы занять мое место.

* * *

Мира Андерсон сидела на ступеньках маленького дома. Она ждала мужчину, который не придет. Мира помнила слова своей коллеги: «Мужчины! Знаешь, почему на них нельзя полагаться? Потому что они любят МУЖЧИН! Мира, никто так не любит мужчин, как МУЖЧИНЫ! Они даже спортивную игру не могут смотреть, если играют не МУЖЧИНЫ! Потные, хрипящие, дерутся с другими мужчинами, и чтобы на них с трибун смотрели десятки тысяч мужчин, вот что им нужно. Черт меня раздери, да скоро появятся порноролики, где будут только мужчины. Такое порно для гетеросексуальных мужчин, которых не то чтобы заводят мужики, а просто они не верят, что женщины способны сношаться на их уровне!»

Коллеге часто удавалось рассмешить Миру. Как-то на встрече с клиентами, когда один тип в костюме оглушительно чихнул, не сделав ни малейшей попытки прикрыть рот, коллега бросила: «Мужчины, что с них взять. Еще хорошо, что у вас месячных не бывает. Вы же неспособны утаить от публики никакие ваши выделения!»

Но сегодня она заставила Миру устыдиться. Все время, что они дружили, коллега твердила, что им вдвоем пора основать собственную фирму. Мира никогда особенно не возражала, считая идею лишь забавной мечтой, чем-то, чем можно хвалиться раз в квартал, под действием полканистры вина и стремительно нарастающей самоуверенности. Но сегодня коллега ворвалась в кабинет Миры с бумагой в руке: «Помещение освободилось!» Помещение, о котором они мечтали годами, куда Мира и ее коллега смогли бы без особых трудностей переманить кое-кого из самых крупных нынешних клиентов. Идеальное помещение.

Но Мира, как обычно, ответила: «Я сейчас не могу – у Петера на работе такое, плюс дети, мне надо остаться ради Маи». Коллега нагнулась к ней: «Ты знаешь, что клиенты пойдут за нами. Я скопила достаточно денег. И если не сейчас, то КОГДА?» Мира искала оправдания, но единственным ее оправданием было время. Чтобы основать новую фирму, придется работать по шестнадцать часов в день, семь дней в неделю. Когда при таком режиме отвозить детей на тренировки и уроки гитары и забирать с тренировок и уроков? А еще бывают благотворительные лотереи, а еще – дежурства в ледовом дворце…

Коллега сурово взглянула ей в глаза: «Ты – это четыре разные женщины, Мира. Ты все время пытаешься быть всем. Хорошей женой, хорошей мамой, хорошим сотрудником. Сколько еще это будет продолжаться?»

Мира сделала вид, что читает очень важный документ на экране компьютера, но потом сдалась и промямлила: «Ты сказала – четыре. Жена, мать, сотрудник… А четвертая кто?» Коллега перегнулась через стол, выключила монитор и постучала по черному экрану: «Вот кто. Когда настанет очередь этой женщины?» В глянцевом черном экране Мира увидела Миру и взглянула в глаза самой себе.

И вот теперь она сидела на ступеньках дома. Пила вино. Ждала мужчину, который не придет.

* * *

Элизабет Цаккель с опаской пожала протянутую руку Петера. Она двигалась какими-то рывками, словно внутри у нее сидела маленькая Элизабет Цаккель, управлявшая большой Элизабет Цаккель посредством джойстика.

– Я видел, как вы играли на Олимпийских играх… – сообщил Петер.

Цаккель, кажется, не понимала, что ей делать с этой информацией, зато Суне тотчас на него набросился:

– Петер, черт тебя возьми, перед тобой стоит участник двухсот сорока четырех международных соревнований! В послужном списке – Олимпийские игры и чемпионаты мира! И у нее есть тренерская лицензия! Будь она мужчиной, ты бы уже стоял на коленях и УМОЛЯЛ ее занять мое место!

Петер взял чашку с кофе, поставил ее на стол и с сожалением посмотрел на Элизабет Цаккель.

– Но будь вы мужчиной, у вас уже была бы работа в элитной команде, верно?

Цаккель коротко кивнула, подтверждая его предположение.

– У меня нет шанса тренировать хорошую команду. И я решила заняться самой паршивой командой и сделать из нее хорошую.

Брови у Петера обиженно подскочили, Суне захохотал, а Цаккель, кажется, не поняла, чем вызвала подобную реакцию.

– У вас разве не самая паршивая команда?

Петер невольно улыбнулся.

– Откуда вы узнали, что нам нужен новый тренер? Суне не распространяется, что болен…

Он запнулся, поняв, каким будет ответ. Цаккель не пришлось произносить «Ричард Тео». Петер отпил кофе и бросил, наполовину самому себе:

– Умный он, Тео. Женщина-тренер…

– Это вашу дочь изнасиловали? – перебила Цаккель.

Петер и Суне смущенно закашлялись; Цаккель смотрела на них непонимающе:

– Так он изнасиловал ее или нет? Хоккеист, которого вы двое воспитали?

– Вы потому и приехали? – Петер заговорил очень тихо. – Ричард Тео решил совершить пиар-переворот вашими руками? Женщина-тренер в бывшем хоккейном клубе насильников-мужчин… журналистам понравится.

Цаккель нетерпеливо встала.

– Я не буду общаться с журналистами. Это ваше дело. И насрать мне на пиар-планы Ричарда Тео, я здесь не для того, чтобы быть женщиной-тренером.

Петер и Суне покосились друг на друга.

– А чтобы быть кем? – спросил Суне.

– Тренером, – ответила Цаккель.

Суне почесал живот. Именно он всегда говорил, что мы только делаем вид, что хоккей – это сложно. На самом деле ничего сложного в хоккее нет. Если убрать всю фигню, что вокруг него наворотили, то все просто. Один игрок – одна клюшка. Двое ворот. Две команды. Есть мы – и есть вы.

Из сада доносился стук. Суне поднял глаза и усмехнулся, но Петер так погрузился в свои мысли, что сперва даже не понял, что это стучит.

– Я… – начал он, стараясь говорить тоном взрослого мужчины, спортивного директора, лидера.

Но его снова прервал стук. «Банк!» Прежний Петер, мальчик-мечтатель, узнал бы этот звук сразу. Петер вопросительно взглянул на Суне. «Банк-банк-банк!» – донеслось из сада.

– Что это? – спросил Петер.

– А! Я, наверное, забыл сказать? – ухмыльнулся Суне с видом человека, который фиг чего забудет.

Петер поднялся и пошел на звук, доносившийся через дверь террасы. На заднем дворе стояла девочка четырех с половиной лет и изо всех сил посылала в стену шайбу за шайбой.

– Помнишь, Петер, ты когда-то приходил сюда за тем же самым? Только она оказалась поспособнее. Уже умеет определять время по часам, – с довольным видом сообщил Суне.

Петер проследил, как шайба летит в стену, как целую вечность возвращается назад. И правда, простая игра. Девочка промазала и вдруг так разозлилась, что изо всей мочи треснула клюшкой о стену. Клюшка разломилась, и только тогда девочка обернулась и, заметив Петера, невольно сжалась. Петер почувствовал, как собственное детство разрывает грудь изнутри.

– Как тебя зовут? – спросил он.

– Алисия, – ответила девочка.

Петер увидел ее синяки. У него были такие же. Он знал, что, если спросить, откуда синяки, девочка просто солжет – ребенок не предаст родителей ни за что на свете. Тогда Петер присел на корточки, и в его голосе задрожало все отчаяние его собственного детства и отрочества:

– Я вижу, ты привыкла, что тебе делают больно за твои промахи. Хоккей не станет так обращаться с тобой. Понимаешь? Хоккей никогда не сделает тебе больно.

Девочка кивнула. Петер принес новую клюшку. Алисия продолжила бросать шайбы об стену. Суне у них за спиной сказал:

– Я знаю, что ты уже решил спасти клуб. Но хорошо бы ты помнил, Петер, ради кого ты его спасаешь.

Петер смотрел на старика дольше обычного.

– Всю мою жизнь ты тренировал основную команду Бьорнстада. И вдруг ты готов уступить свое место… неизвестно кому? – Пауза была призвана подчеркнуть, что выражение «неизвестно кто» пришло ему в голову далеко не первым.

Суне выдохнул со свистом:

– Я всегда хотел, чтобы «Бьорнстад-Хоккей» стал не просто клубом. Я не верю в голы и таблицы, я верю в знаки и символы. Я верю, что воспитать человека важнее, чем воспитать звезду. И ты думаешь так же.

– По-твоему, эта Элизабет Цаккель, что сидит у тебя на кухне, тоже так думает?

Суне улыбнулся, но его подбородок поехал вбок.

– Нет. Элизабет Цаккель не такая, как мы. Но клубу сейчас необходима именно она.

– Ты уверен? – переспросил Петер.

Суне подтянул ремень: из-за неполадок с сердцем штаны стали ему велики. Конечно, ему не хотелось отдавать свою работу; этого никому не хочется. Но он отдал клубу всю свою жизнь, и что он за лидер, если не готов переступить через самолюбие, когда клубу грозит смерть?

– Кто и в чем может быть уверен? Все, что я знаю, Петер, – это что медведь останется символом лучших свойств нашего клуба, но сейчас есть люди, которые хотят похоронить его как символ всего худшего, что у нас есть. И если мы спустим такое им с рук, если позволим утянуть все деньги в Хед, как только эти люди достигнут своих целей, – какой знак мы подадим детям нашего города? Что мы больше не клуб? Что клуб становится бывшим, если людям не хватает смелости встать и сказать правду?

– Чем Цаккель отличается от тебя? – спросил Петер.

– Она победитель, – ответил Суне.

Потом у них кончились слова, и они просто стояли и смотрели, как Алисия бросает шайбы в стену. банкбанкбанк. Петер зашел в туалет, открыл кран и постоял перед зеркалом, не глядя на свое отражение. Когда он вышел, Цаккель уже надевала тяжелые ботинки.

– Вы куда? – спросил Петер.

– Мы же закончили? – Судя по тону, Цаккель уже приняла себя на работу.

– Мы должны обсудить КОМАНДУ, – напомнил Петер

– Я сварю еще кофе. – Суне протиснулся на кухню.

– Я не пью кофе, – объявила Цаккель.

– Не пьешь к-о-ф-е? – охнул Суне.

– Я же сказала, когда пришла.

– Я думал, ты пошутила!

Петер встал между ними, потер веки всей ладонью.

– Эгей! Команда! Когда будем обсуждать команду?

Крошечная Элизабет Цаккель забегала внутри головы большой Элизабет Цаккель в поисках выключателя.

– Какую команду? – спросила Элизабет Цаккель.