Мы против вас Бакман Фредрик

19

Та же синяя рубашка

Было еще тепло, когда в бьорнстадской школе начался осенний семестр. Светило солнце, в вышине парили легкие облачка, температура врала, что время коротких рукавов и садовой мебели еще не прошло, но коренные бьорнстадцы уже чуяли зиму. Скоро холод заморозит озера, полетят снежные хлопья, тяжелые, как кухонные прихватки, снежинки, и на городок опустится темнота, словно сзади к нему подкрался злой великан и упрятал все дома в черный мешок, чтобы у себя в подвале, где никто не видит, составить из них игрушечный поезд.

Каждый год в Бьорнстаде как будто заканчивается в августе – может, оттого здесь так легко любить спортивную игру, время которой приходит в сентябре. Возле школьного здания кто-то пристроил на дереве зеленые флаги. Одним это показалось безобидным, а для других выглядело провокацией.

Все началось не здесь. Но здесь оно зашло гораздо дальше.

Ана и Мая остановились метрах в ста от входа; обе глубоко дышали и держались за руки. Целое лето они оставались свободными, но школа – это совсем другой остров, не тот, где можно спрятаться вместе с лучшей подругой, а тот, на котором поневоле дрейфуешь к суше после ужасного несчастья. Все они тут – жертвы кораблекрушения, они оказались вместе случайно, и теперь каждый мечтает лишь дотянуть до конца семестра и побыстрее отсюда убраться.

– Мне точно не надо сходить за ружьем? – спросила Ана.

– Точно. – Мая рассмеялась.

– Я не буду ни в кого стрелять. Во всяком случае, сильно не буду, – пообещала Ана.

– Если кто-нибудь опять начнет, можешь подсыпать слабительного в молочный автомат в столовой, – разрешила Мая.

– И выкрутить лампочки в туалете, а унитазы затянуть пищевой пленкой, – кивнула Ана.

– Больная, – рассмеялась Мая.

– Не позволяй ни одной сволочи увидеть, как ты плачешь, – прошептала Ана.

– Ни за что.

Плечом к плечу они зашагали к школе. Чужие взгляды жгли кожу, молчание било в виски, но девочки шли, выпрямив спину. Вдвоем против целого мира. До Маиного шкафчика не больше пятидесяти метров, но ничего страшнее этого пути в их жизни не будет. Две юные женщины шагали через наполненную шепотками школу, не опуская взгляда, потому что не осталось такого паскудства, которого они бы не видели.

Вильям Лит пер по коридору, окруженный четырьмя товарищами по команде. Возможно, он не собирался искать врагов; может быть, он завернул за угол и наткнулся на Бубу по чистой случайности. Но драка завязалась мгновенно и неуклюже: парни корчились в тесном коридоре, будто угодили в пчелиный рой. Весной, после того как Амат на собрании в ледовом дворце свидетельствовал о том, что Кевин изнасиловал Маю, некоторые из этих парней ночью отправились в Низину, чтобы его наказать. Среди них был и Бубу. Но в последний момент он перешел на другую сторону. Не прими он за своего нового друга немыслимого количества ударов, Амата, может статься, забили бы до смерти. И та драка до сих пор не кончилась.

Кто-то толкнул Бубу так, что он полетел навзничь; Лит и его приближенные завопили, но тотчас умолкли. Бубу лежал на полу, а в паре метров за ним стоял Беньи. Он ничего не говорил – просто стоял, полуприкрыв глаза, взъерошенный, словно ссора началась у скамейки, под которой он провел ночь. Руки в карманах, высокомерный взгляд, настолько уверенный в производимом эффекте, что даже не угрожающий.

– Начнем сейчас, Лит, или подождешь, пока другие кореша подтянутся? – спросил Беньи, словно интересовался, хочет Лит средний или большой стакан газировки.

Дружки Лита покосились на него, ожидая инструкций. Лит встретил взгляд Беньи и поспешно отвел глаза. Он изрыгнул оскорбление, но ему не полегчало, даже когда он проворчал:

– Да насрать, мы лучше займемся вами на льду. Удачи вам с вашей лесбиянкой! Для вас – самое оно! Вы же все играете, как проститутки!

Беньи поднялся на носки, Лит уперся в пол пятками. Когда к ним по коридору побежали учителя, Лит как-то слишком охотно махнул руками в их сторону, притворяясь, что уходит только из-за них. Но Беньи так и стоял на месте, не опуская взгляда, и каждый, кто это видел, понял, что это означает в школьной иерархии.

Особенно внимательно наблюдал за происходящим Лео Андерсон.

* * *

Мая вместе с Аной стояла возле своего шкафчика, когда до них донеслись вопли и звуки ударов: драка. Школьные здания словно специально строят с такой акустикой, чтобы звуки настигали тебя в любом углу, чтобы одни ученики непременно были в курсе жизни других, хотят они того или нет. К месту происшествия уже бежали учителя; Мая мельком увидела, как поодаль, в коридоре, ученики выпускного класса яростно лупят друг друга. Что это глупость, она поняла, едва слова сорвались с губ, но все-таки спросила:

– Из-за чего вы теперь-то деретесь?

В паре метров круто обернулась ее ровесница и бросила, источая презрение:

– Не строй из себя дурочку, двуличная шлю…

Произнести последний слог девице не дала подруга, но какая разница? Взгляд Маи задержался на ней секундой дольше. Вытаращив глаза и впившись в ладонь ногтями, девица гаркнула:

– Как будто ты не ЗНАЕШЬ, из-за чего они дерутся! Тебе же в радость, да? Все драки в этом сраном городке – из-за ТЕБЯ! Ее высочество Мая Андерсон, принцесса Бьорнстадская!

Имя Маи девица словно сплюнула ей на могилу. Подружки оттащили ее. На рюкзаке девицы краснел брелок «Хед-Хоккея» – в «Хеде» играли ее парень и старший брат. Оба дружили с Кевином.

Мая и Ана привалились к шкафчикам, пульс бился так, что дребезжали жестяные дверцы. Этому конца не будет. Никогда. Мая обреченно простонала:

– Что им от меня еще надо? То я жертва изнасилования, то лживая шлюха, то… ПРИНЦЕССА?

Ана стояла, глядя в пол; торжественно откашлявшись, она изрекла:

– Ну… если кого-то это утешит, то Я ЛИЧНО продолжаю считать тебя самой обычной тупицей!

Крепости горя в углах Маиного рта еще какое-то время держались, но под конец сдались, и над подъемными мостами и валами взвилась улыбка.

– Ну ты и дура…

– …сказала ТУПИЦА! – фыркнула Ана.

Мая расхохоталась.

Потому что нельзя, чтобы кто-то из этих сволочей увидел другое.

* * *

Бубу ворочался на полу, как крупная подстреленная косуля. Амат подбежал, протянул руку и вместе с Беньи со стоном поднял его на ноги.

– Почему тебя, такого тяжеловеса, так легко сбить с ног? – ухмыльнулся Амат.

Бубу, вообще-то не блиставший остроумием, неожиданно выдал:

– Хер смещает центр тяжести.

Хохот Амата и Беньи эхом прокатился по коридору. Только они втроем и остались в «Бьорнстад-Хоккее» из всей юниорской команды прошлого года, но сейчас казалось, что этого достаточно.

– Слышали? Мне разрешили тренироваться с основной командой! – радостно сообщил Амат.

Бубу кивнул, но в следующий миг вид у него сделался озадаченный:

– Что там Лит нес про «лесбиянку»?

Амат и Беньи воззрились на него в изумлении:

– Ты не знаешь, что у бьорнстадской основной – новый тренер?

Лицо Бубу излучало полное непонимание. Слухи по Бьорнстаду, может, и распространяются со скоростью света, но до Бубу доходят не сразу.

– Но почему лесбиянка-то? У нас что, будет тренер-ЛЕСБИЯНКА?

Беньи промолчал. Амат откашлялся:

– Слушай, Бубу… мы сказали – «основная команда».

– Хочешь сказать, мне не место в основной? – выпалил Бубу.

Амат пожал плечами:

– Разве что в качестве дополнительного конуса на тренировках. Без тебя твои коньки вообще-то ездят несколько быстрее…

Беньи заржал, Бубу попытался схватить и стукнуть Амата, но тот оказался слишком проворным.

* * *

Все трое валяли дурака, но в глубине души знали: они действительно хорошие хоккеисты. И воспользуются шансом попасть в основную команду. Иначе кто они? Если не хоккеисты?

Школа постепенно заполнялась учениками и сотрудниками. Новый семестр, предвкушение пополам с ужасом, горькая радость от встреч с теми, кого любишь и с теми, кого ненавидишь, и понимание, что ты бесповоротно обречен снова дышать одним воздухом и с теми и с другими.

В кабинете директора молодая учительница, Жанетт, в последний раз пыталась убедить мужчину в пиджаке, сидевшего напротив и потиравшего виски:

– Дайте мне такую возможность! Пусть это будет частью уроков физкультуры!

Директор вздохнул:

– Жанетт, прошу вас. После всего, что случилось весной, я хочу всего-навсего на один семестр оградить школу от скандалов и внимания СМИ, а вы собрались учить ребят драться?

– Это же не… да блин… это единоборство! – прошипела Жанетт.

– Как, вы сказали, называется предмет?

– MMA, mixed martial arts, – терпеливо повторила Жанетт. – Смешанные боевые искусства.

Директор возвел очи горе:

– Искусства? На искусство не очень тянет, вам так не кажется? Или вы собрались выставлять сломанные носы в музее?

Жанетт сцепила руки на коленях. На всякий случай, чтобы ненароком не запустить в директора чем-нибудь тяжелым.

– Единоборства учат дисциплине, учат уважать тело – свое и чужое. Я присмотрела помещение, в питомнике у Адри Ович. Вы только разрешите мне пригласить туда учеников, и…

Директор протирал очки – с несколько избыточной тщательностью.

– Мне очень жаль, Жанетт, но родители с ума сойдут. Решат, что вы учите детей насилию. Мы не можем позволить себе еще один скандал.

Он поднялся, давая Жанетт понять, что ей пора покинуть кабинет, но, открыв дверь, едва не получил кулаком в лицо: стоявший на пороге человек как раз собирался постучать.

– Чует мое сердце, учебный год будет долгим… – проворчал директор.

Жанетт с любопытством высунулась у него из-за спины:

– Здравствуйте!

Мужчина на пороге улыбнулся.

– Я же… сегодня приступаю? – представился он.

– Да! Вы наш новый преподаватель философии и истории! – воскликнул директор, порылся в каких-то бумагах на полке и добавил: – А также математики, естествознания и… французского, да? Французский знаете?

Учитель в дверях, кажется, хотел возразить, но Жанетт улыбкой дала ему понять: так надо. Директор притащил охапку книг и бумаг.

– Ну, приступайте! Ваше расписание тут сверху.

Учитель сказал «спасибо» и вышел в коридор. Директор, глядя ему в спину, фыркнул:

– Только-только университет закончил. Я знаю, мне радоваться надо, что он пришел сюда добровольно, но господи Исусе, Жанетт! Как по-вашему, сколько ему?

– Двадцать пять? Двадцать шесть? – предположила Жанетт.

– А уж вид у него…

– Я ничего такого не заметила, – фальшиво улыбнулась Жанетт.

– Школа бурлит гормонами, а мы принимаем на работу учителя, который выглядит, как солист из поп-группы! Половину девчонок придется посадить под замок, – проворчал директор.

– А может, и кое-кого из учительниц… – закашлялась Жанетт.

– Что??

– Что? – невинно повторила Жанетт.

– Вы что-то сказали?

– Нет! У меня урок!

Директор недовольно пробурчал:

– Можете вешать объявление насчет единоборств. ОДНО объявление, Жанетт!

Жанетт кивнула и вышла в коридор. Она прилепила четыре стикера с приглашением в группу ММА и рассматривала задницу нового учителя, пока тот не скрылся за углом.

* * *

Пока ученики отдельными группами входили в класс, новый учитель что-то писал на доске. Звонок почти потонул в шуме: стулья скрежетали по полу, падали на пол рюкзаки, слышались воодушевленные разговоры о летних событиях, к тому же в коридоре как раз началась драка.

Беньи зашел в класс последним – на него едва ли кто-то обратил внимание. Он все еще был взъерошен, джинсовая рубашка наполовину выбилась из штанов: он словно натягивал их в темноте. Как в тот раз, поднявшись с постели в одном из домиков кемпинга между Бьорнстадом и Хедом. Та ночь, полная Ницше, холодного пива и горячих рук, была не так давно.

Школьники были слишком заняты друг другом и не заметили, как учитель повернулся к двери и на миг перестал дышать. Беньи был не из тех, кого легко застать врасплох, но он застыл, грудь ему пронзил электрический разряд.

На учителе была та же синяя рубашка поло, что и в ту ночь.

20

Пена для бритья

Когда человек тебе небезразличен, это тяжело. Эмпатия вообще штука нелегкая. Она требует от нас всякий раз принимать тот факт, что у других людей есть собственная жизнь. А когда на нас одновременно наваливается слишком много всего, мы не можем нажать кнопку «пауза», но ведь и у других такой кнопки тоже нет.

После урока школьники, как обычно, беспорядочной толпой повалили из класса, словно он загорелся. Как бы случайно Беньи оказался последним – искусство, дававшееся ему без малейшего усилия. Учитель взмок от волнения, воротник синей рубашки поло пошел пятнами.

– Я н-не знал, что ты школьник, Беньямин. Если бы знал… Я думал, ты старше. Это была о-ошибка! Я могу лишиться работы, не надо нам было… я же никогда… ты просто… просто…

Беньи приблизился к нему. Руки у учителя дрожали.

– Просто ошибка. Я был просто ошибкой, – докончил Беньи.

Учитель тревожно кивнул, закрыв глаза. Беньи долго смотрел на его губы. Когда учитель открыл глаза, Беньи уже исчез.

* * *

Из школы Бубу, как всегда, направился прямо домой. Он забросил рюкзак в комнату, переоделся и пошел в мастерскую, помогать отцу. Как всегда. Но сегодня за часами следил не он, а Хряк.

– Хватит, Бубу. Давай собирайся! – призвал отец.

Бубу с облегчением кивнул и быстро вылез из комбинезона. И этот уже мал, отметил Хряк. Когда Бубу принес спортивный баул, Хряк долго медлил, прежде чем что-то сказать – может, чтобы не выказать переполнявшей его надежды. Отцовские надежды могут легко задавить сыновей. Но Хряк все же сказал:

– Нервничаешь?

Глупый вопрос. Бубу нервничал, как длиннохвостый кот между двумя креслами-качалками. Это его первая тренировка со взрослой командой, ему ведь уже восемнадцать; со взрослыми хоккей разговаривает на другом языке, чем с детьми. Сын помотал головой, но глаза словно кивнули. Отец широко улыбнулся.

– Не высовывайся и не разевай варежку. Выложись по полной. И надень кроссовки, которые не любишь.

Бубу раскрыл рот и издал звук, которым с детства выражал недоумение:

– Э-э-э?

– Старшаки из основной команды, пока ты будешь в душе, напустят тебе в обувь пены для бритья. Поначалу они устроят тебе адок, придется перетерпеть. Помни: это знак, что тебя заметили. Дергаться надо, если они НЕ станут над тобой изгаляться. Значит, поняли, что ты скоро вылетишь из команды.

Бубу кивнул. Хряк, казалось, хотел коснуться его плеча, но вместо этого потянулся за каким-то инструментом на верстаке у него за спиной. Бубу нагнулся переобуться, когда Хряк откашлялся:

– Спасибо за помощь.

Бубу не знал, что ответить. Он помогал отцу в мастерской каждый день, и батя никогда его не благодарил. А Хряк добавил:

– Как бы мне хотелось, чтобы жизнь у тебя была полегче. Чтобы ты мог думать только о школе, хоккее, девчонках и о чем там еще думают твои приятели. Я знаю, что работать в мастерской тяжело, а теперь, когда мать…

Он замолчал. Бубу тоже помалкивал. Потом сказал:

– Все нормально, пап.

– Как же я горжусь тобой, – сказал Хряк в капот какого-то «форда».

Бубу нашел кроссовки постарее.

* * *

В раздевалке Амат оказался самым маленьким. Он приложил все усилия, чтобы съежиться и стать еще меньше, чувствуя на себе взгляды взрослых игроков и зная: эти мужики ему не рады. Рядом сидел Бубу, и то, что он такой верзила, говорило не в его пользу. Клуб болтался на грани банкротства, у игроков постарше шансов найти другую работу не было, уступать ее сопливым юниорам они не собирались, а мишенью избрали Бубу. Все вроде по мелочи – кто-то задел его плечом, кто-то случайно пнул его снаряжение, и оно разлетелось по всей раздевалке. Бубу попытался вставить свои юмористические замечания в их громогласный обмен шуточками, и выдал себя: он слишком старался выглядеть своим парнем, а это только усугубляло его положение. Амат толкнул его локтем, пытаясь угомонить, но Бубу уже понесло. Один из старших рявкнул:

– У нас что, тетка будет и тренером? До пиар-путча получше спортивный директор не додумался? Мы теперь больше не команда, а политическая демонстрация?

– Кто работать не умеет, для таких всегда квоты есть! – выпалил другой.

– Вы слыхали, что она лесбиянка? – выкрикнул Бубу – как-то слишком ретиво.

Старшие не удостоили его внимания. Но один сказал:

– Да на нее посмотришь – сразу видно, ковырялка.

– Э-э-э? Что за ковырялка? Или погодите… я понял? Лесбиянка, во! Я понял! – взвыл Бубу.

Никто ему не ответил. Старшие продолжали рассуждать:

– Неужели хоккейная команда не может быть просто хоккейной командой? Обязательно надо политику приплести? Того и гляди медведя на свитерах заменят радугой! Словно повинуясь чьим-то злым чарам, Бубу выдал:

– И заставят нас играть в… это… в балетных пачках!

Он поднялся и изобразил неуклюжий пируэт, споткнулся о лавку и гигантской черепахой распластался на полу, придавив собой два чужих баула. И тут двое старшаков заржали. Они смеялись над ним, а не вместе с ним, но Бубу жадно ухватился за их внимание. Он вскочил на ноги и сделал еще один пируэт; старший, напустив на себя серьезный вид, спросил:

– Тебя ведь Бубу зовут?

– Да! – важно кивнул Бубу.

Остальные ухмылялись, зная, что старший собирается выставить мальчишку на посмешище.

– Покажи-ка ей хер, – предложил он.

– Э-э-э?

Старший вызывающе наставил на Бубу палец:

– Новой тренерше. Она же лесбиянка. Покажи ей хер! Пусть знает, чего себя лишила!

– Выпусти удава из клетки, Бубу! Ты же не трус? – завопил другой игрок, и вскоре все они уже подначивали его так, словно он готовился поставить рекорд по прыжкам в длину.

– А она… это… не обидится? – растерянно спросил Бубу.

– Да ну. Она просто оценит твое чувство юмора! – восторженно заржал один из старших.

Легко потом будет назвать Бубу придурком. Но когда тебе восемнадцать и ты в раздевалке, полной взрослых мужиков, которые вдруг начинают тебя подначивать, «нет» оказывается самым трудным на земле словом.

Поэтому, когда Элизабет Цаккель проходила по коридору мимо раздевалки, Бубу выскочил ей навстречу в чем мать родила. Он ожидал, что она будет в шоке. Или хоть вздрогнет. Цаккель и бровью не повела.

– Да? – спросила она.

Бубу встревоженно завертелся:

– Я… Это… мы слышали, что вы лесбиянка, и я…

– БУБУ ХОТЕЛ ПОКАЗАТЬ ВАМ ХЕР, ЧТОБ ВЫ ЗНАЛИ, ЧЕГО СЕБЯ ЛИШИЛИ!!! – проорал кто-то из раздевалки; эти слова сопровождались истерическим хохотом двадцати здоровых мужиков.

Цаккель уперлась ладонями в колени и заинтересованно наклонилась к промежности Бубу.

– Вот этот, что ли? – поинтересовалась она, с любопытством указывая пальцем.

– Э-э-э? – отозвался Бубу.

– Ты про этот хер? Ну, знаешь. Я видала девчонок, у которых клитор побольше.

Цаккель отвернулась и пошла к ледовой площадке. Красный с головы до ног, Бубу вернулся в раздевалку.

– Это… ну, она… клитор же не может быть такого размера? Или может? Или это… какие вообще клиторы бывают? В длину? Хоть примерно?

Стены раздевалки затряслись от глумливого хохота. Смеялись над ним, а не вместе с ним. Но Бубу смущенно улыбался: порой любое внимание – это признание.

Амат смотрел на Бубу, съежившись внутри своих доспехов. Он уже понимал, что все кончится плохо.

* * *

Игроки лениво стягивались к центральному кругу, надменно демонстрируя Цаккель: ей здесь не рады. Она, кажется, не поняла намека, когда выехала с шестью ведрами под мышкой.

– Вы тут, в Бьорнстаде, хоть что-то умеете?

Никто не ответил, и она пожала плечами:

– Я просмотрела все ваши матчи за прошлый сезон, и вижу, что хоккеисты из вас никакие. Так что для работы с вами хорошо бы знать, что вы умеете вообще.

Кто-то шепотом сострил «бухать и трахаться», но даже эти слова были встречены лишь глухим ворчанием. Потом кто-то вдруг рассмеялся, но не шутке, а тому, что происходило на льду за спиной у Цаккель. Из отсека запасных выкатился стокилограммовый Бубу, одетый в юбочку, которую он стащил у фигуристок. Он сделал три пируэта подряд и был встречен аплодисментами и восторженным улюлюканьем старшаков. Элизабет Цаккель не стала прерывать выступление, хотя теперь смеялись не над Бубу, а над ней.

Когда Бубу зашел на четвертый пируэт, улюлюканье стихло; Бубу даже не успел понять, во что врезался, как вдруг все вокруг почернело. Когда он открыл глаза, то лежал на льду и едва мог дышать; лицо склонившейся над ним Элизабет Цаккель не выражало ровным счетом ничего.

– Почему никто не научил тебя стоять на коньках как следует?

– Э-э-э?

– У тебя водоизмещение как у парома, и я видела, как ты выдернул топор из капота. Умей ты стоять на коньках как следует, я бы ни за что не опрокинула тебя с такой легкостью. А еще ты имел бы некоторую ценность как командный игрок. Так почему тебя никто не научил?

– Не… не знаю, – задыхаясь, выговорил Бубу. Он все еще лежал на льду, и грудь болела так, будто его не сбили с ног, а переехали грузовиком.

– Что вы в Бьорнстаде умеете? – серьезно повторила Цаккель.

Поскольку Бубу не отвечал, Цаккель бросила его и подъехала к центральному кругу. Но Бубу наконец сумел кое-как подняться, содрал с себя юбку и сказал, зло и униженно:

– Работать! Мы в Бьорнстаде умеем работать. О нашем городе могут говорить много всякой херни… но ВКАЛЫВАТЬ мы умеем!

Старшие игроки скривились, но возражать не стали. И Цаккель сказала:

– Именно так мы и победим. Будем вкалывать больше, чем все остальные. Если понадобится проблеваться – это вон туда. Мне сказали, спортивный директор не любит беспорядка, и, подозреваю, он не захочет видеть блевотину на льду. Знаете, что такое «сбегай к бортику»?

Игроки взвыли, Элизабет истолковала это как «да» и поставила к бортику принесенные ведра. Остаток тренировки прошел в упражнениях на выносливость. Челночный бег на максимальной скорости, скольжение боком, борьба – они вкалывали, вкалывали… К концу тренировки ни одно ведро не осталось пустым. А единственным игроком, кто под конец мог стоять на ногах, был Амат.

Конечно, поначалу старшие пытались его остановить – не явно, а мелкими, как бы случайными, приемчиками: задеть локтем в давке, придержать за свитер, когда он набирает скорость, подставить конек, чтобы он потерял равновесие. Большинство игроков были на тридцать-сорок килограммов тяжелее Амата, они могли его повалить, едва наклонившись в его сторону. Амат ничем перед ними не провинился – он не выделывался, не старался привлечь к себе внимания, просто был лучше всех. Остальные на его фоне выглядели копушами и терпеть этого не собирались. Снова и снова они заставляли Амата падать, и снова и снова он поднимался. Скользил еще быстрее, дрался жестче, глубже зарывался в себя. Взгляд становился все чернее.

Никто не знал, который час, – Цаккель никак не давала понять, что тренировка окончена. Один за другим взрослые игроки валились на лед – у них подгибались ноги. Но когда они смотрели на площадку, Амат был еще там. Сколько бы раз Цаккель ни гоняла его между бортиками, она не могла заставить его выдохнуться. Свитер почернел от пота, но Амат держался на ногах. Бубу валялся на льду в полуобморочном состоянии, полный гордости и зависти при виде того, как его друг продолжает вкалывать.

Амат был младшим в команде. Под душем мышцы ног дрожали так, что он едва стоял. Но когда он, обмотавшись полотенцем, выполз в раздевалку, его кроссовки оказались наполнены пеной для бритья.

Значит, оно того стоило.

* * *

Когда Элизабет Цаккель, уже сильно после тренировки, шла через пустой ледовый дворец, в раздевалке сидел один-единственный игрок. Бубу, огромный, как корова, и все же маленький, как перепуганный ежик, мокрыми глазами смотрел на кроссовки, в которые никто не напустил пены для бритья. Когда он вышел из душа, старшие только бросили ему: «Ну, спасибо, сучонок, за кардиотренировочку. «Мы умеем работать!» За каким тебе понадобилось эту хрень тренерше сообщать?»

Амат попытался его утешить, Бубу отшутился, а Амат слишком устал, чтобы настаивать. Когда он и все остальные ушли, Бубу остался сидеть в раздевалке, самый маленький в мире.

– Выключи свет, когда будешь уходить, – сказала Цаккель, у которой было неважно с этими… с чувствами.

– Как сделать, чтобы уважали? – всхлипнул Бубу, отчего Цаккель, видимо, стало страшно неловко.

– У тебя… сопли… везде. – Она махнула ладонью по собственному лицу.

Бубу утерся ладонью. Цаккель, казалось, мечтала свернуться калачиком и закричать у себя внутри.

– Хочу, чтобы меня уважали. Чтобы мне в кроссовки тоже напустили пены для бритья! – жалобно сказал Бубу.

Цаккель издала неопределенный звук.