Мы против вас Бакман Фредрик

17

Почуяв кровь, разжигали пламя

На стене в кабинете Ричарда Тео, рядом с изображением аиста, висела распечатка с сайта хоккейного союза: расписание осенней серии игр «Бьорнстад-Хоккея». Первая встреча – с «Хед-Хоккеем».

В открытое окно влетела муха, но Тео не прибил ее, и та летала по кабинету, жужжа все неистовей и яростней. Тео недавно прочитал книгу о терроризме, где историк использовал такую аналогию: муха в посудной лавке не сможет перевернуть ни одной, даже самой маленькой чашки, но вот она жужжит под ухом у быка, жужжит, жужжит – и он, перепуганный, разозленный, врывается в лавку и устраивает там разгром.

Ричарду Тео разгрома не требовалось, ему хотелось просто конфликтов. Он продолжал чутко слушать. Людей в продуктовом магазине, в скобяной лавке, в баре «Шкура», в Низине, на Холме; он смотрел им всем в глаза и, вместо того чтобы высказываться по тому или иному поводу, задавал вопросы. «Каких действий вы ждете от нас, политиков?», «Каким вы видите Бьорнстад через десять лет?», «Сколько налогов вы заплатили в прошлом году?», «Считаете ли вы, что деньги были потрачены в ваших интересах?». Порасспрашивав, Тео понял: людей здесь беспокоят три вещи: работа, здравоохранение и хоккей.

Потом Ричард Тео уселся за компьютер и принялся писать.

Все лето местная газета пересказывала слухи о закрытии больницы в Хеде; все эти статьи Тео комментировал анонимно с полдесятка разных аккаунтов. Он не сеял ненависть, не старался привлечь к себе внимание, а просто подбрасывал по полешку в разгорающееся пламя. Когда какая-нибудь встревоженная беременная спрашивала, что будет с родильным отделением в больнице, одна из анонимных ипостасей Тео вопрошала: «А вы что-нибудь слышали?» Женщина отвечала: «У меня там знакомая работает, говорит – больницу закрывают!!!!» Анонимная ипостась Тео замечала: «Ну, будем надеяться, что правительство не поднимет цены на бензин. Хоть в машине сможем рожать». Когда какой-нибудь очередной уволенный с бьорнстадской фабрики писал: «Точно!! Почему всякий раз расплачивается провинция?» – другая ипостась Тео отвечала: «С какой стати тратить все деньги на больницу в Хеде? Может, лучше открыть медицинский центр в Бьорнстаде?»

К мужчине и женщине присоединялись еще несколько озлобленных голосов, дискуссия накалялась, и тут Тео направлял раздражение в нужное ему русло: «Значит, местные матери должны рожать в машинах, а бюджетные деньги коммуна потратит на «Хед-Хоккей»?»

На самом деле средства на медицину и на хоккей берутся из разных бюджетов, а решения о финансировании того и другого принимают разные политики, но, когда сталкиваешься со сложными вопросами, всегда найдутся люди, которым захочется простых ответов. И вот так, день за днем, Ричард Тео в разных ветках комментариев делал то, что умел лучше всего: раздувал конфликты, сталкивал лбами. Провинция против столичных городов. Здравоохранение против хоккея. Хед против нас.

Мы против вас.

А тем временем все больше людей самых разных возрастов надевали зеленые футболки с надписью «Бьорнстад против всех».

Политика не знает хронологической последовательности, масштабные перемены не происходят из ничего, им всегда предшествует ряд мелких причин. Иногда политика – это найти тренера в хоккейный клуб, иногда политика – это просто ответить на телефонный звонок, когда прочие местные политики в отпуске. Во второй раз Тео позвонила та же журналистка на временной ставке, что и в первый раз. Теперь она пыталась наполнить иссякшие по причине летнего времени полосы новостей дежурными вопросами типа «Как местные знаменитости отметили праздник середины лета?», а ведь Ричард Тео – «и политик, и в некотором роде знаменитость», к тому же он был так любезен во время их предыдущей беседы. И Тео не упустил свой шанс:

– Я поехал в Хед, коммуна всегда направляет деньги именно туда. Но с гораздо большим удовольствием я бы отпраздновал середину лета в Бьорнстаде!

– Вы полагаете, коммуне следовало провести летний праздник в Бьорнстаде? – поинтересовалась журналистка.

– Понимаете, у бьорнстадских налогоплательщиков может возникнуть опасения, что коммуна направляет все бюджетные средства в Хед, – благожелательно пояснил Тео.

– Это… в каком смысле?

– Ну, достаточно почитать ветки обсуждений под статьями в вашей же газете, – намекнул Тео.

Журналистка положила трубку и быстро нашла комментарии под статьями о больнице. К тому времени Тео уже стер свои реплики, но его мысли подхватили многие другие: «Бьорнстад, значит, должен искать спонсоров на стороне, а КОММУНА тем временем спонсирует Хед! Почему деньги на «Хед-Хоккей» коммуна находит, а на БОЛЬНИЦУ – нет?»

Журналистка позвонила Тео еще раз, и Тео смиренно ответил, что он «не присутствовал на заседаниях, где речь шла о судьбе больницы», но предположил, что журналистке стоит задать этот вопрос лидеру фракции большинства в коммуне. И журналистка позвонила партийному лидеру. Лидер ответил по мобильному телефону – он проводил отпуск в Испании. Журналистка с места в карьер спросила: «Почему все бюджетные деньги уходят от «Бьорнстад-Хоккея» «Хед-Хоккею»? И разве «Хед-Хоккей» не может найти собственных спонсоров? Тогда коммуна могла бы направить деньги на содержание больницы?» Может быть, политик чересчур расслабился, может, даже выпил бокал или коробку вина, потому что ответил: «Вы же понимаете, милочка, что это разные деньги! Совершенно разные бюджеты! Что касается хоккея, то мы отдаем предпочтение более перспективному клубу, а сейчас это «Хед-Хоккей», а не «Бьорнстад». Журналистка процитировала его в интернете, но опустила слово «хоккей». Теперь ответ звучал так: «Мы отдаем предпочтение Хеду, а не Бьорнстаду». Посыпались комментарии: «А-а-а! Хеду, как всегда, достанется все!! А ведь в Бьорнстаде живут такие же налогоплательщики!» Потом: «Тут выше уже писали: почему деньги на «Хед-Хоккей» находятся, а на медицинский центр в Бьорнстаде – нет???» И еще: «Что для политиков вообще важнее – хоккей или здравоохранение?»

Журналистка еще раз позвонила в Испанию и спросила: «Что важнее, ПО-ВАШЕМУ? Хоккей или больница?» Политик, закашлявшись, завел: «Нельзя так сталкивать лбами…», но журналистка нажала, и политик прохрипел: «Вы же сами, мать вашу, понимаете: я считаю, что больница важнее хоккейной команды!» Журналистка процитировала его ответ в газете, снабдив короткой ремаркой: «…сказал он, когда мы дозвонились до его испанской дачи». В статье как бы вскользь упоминалось, что вообще испанский дачник проживает в Хеде, а не в Бьорнстаде.

Когда журналистка снова позвонила Ричарду Тео и попросила об интервью, тот предложил ей приехать в администрацию. Потому что он, Тео, работает без отпусков.

– Служить этой коммуне – высокая честь, а не просто работа, – закончил он.

Следующая статья в местной газете вышла с фотографией: Тео сидел в безлюдной столовой здания администрации и усердно трудился. На вопрос «хоккей или больница?» он ответил:

– Я считаю, что налогоплательщики заслужили право на такое устройство общества, где не нужно выбирать между больными и здоровыми.

* * *

Вскоре на сайте местной газеты появилась новая статья. Никто не знал, где журналистка на временной ставке нарыла такие новости, но вдруг оказалось, что существует документ, подтверждающий, что всю эту весну ведущие политики коммуны тайно обсуждали судьбу больницы в Хеде. В статье утверждалось, что рабочие места в одном из отделений больницы, возможно, удастся сохранить, если немедля закрыть «более дорогостоящее» отделение. Газета «из надежных источников» прознала, что в отделении, которое желали сохранить «члены правящей элиты», работали в основном жители Хеда, а в том, которое собирались закрыть, было больше сотрудников из Бьорнстада.

Много позже выяснилось, что это утка, но какая разница? Все равно лейтмотивом новостной ленты того лета было «Скоро в Бьорнстаде станет еще больше безработных».

А комментаторы сайта делали то же, что и всегда: почуяв кровь, разжигали пламя.

* * *

Как-то летом некая чиновница из администрации, политик местного значения, пришла в автомастерскую Хряка за своей машиной: обзор через лобовое стекло оказался несколько затруднен вследствие попадания в капот топора. Капот Бубу перелакировал, но, когда женщина достала кошелек, покачал головой: «Тут уже пришли и заплатили». Имени он называть не стал, но женщина и так поняла. По дороге домой она тряслась от мысли, что вот сейчас увидит мужчин в черных куртках, но у дверей дома ее не ждало ничего ужасного. Только ослепительной красоты букет. Карточка гласила: «Не бойтесь, у вас по-прежнему есть друзья. Мы не позволим темным силам победить! Ричард Тео».

Женщина позвонила, сказала спасибо. Тео был кроток, ни о каких ответных услугах не просил, чем вызвал у собеседницы уважение. Положив трубку, Тео улыбнулся. Обычно он загодя продумывал свои действия, но иногда позволял себе хоккейную тактику – полагался на свою интуицию и мгновенную реакцию. Однажды вечером, незадолго до праздника летнего солнцестояния, после собрания по поводу «Бьорнстад-Хоккея», куда местная политическая элита вызвала Петера, женщина-политик остановилась в коридоре у кофейного автомата, не решаясь выйти. Проходя мимо нее, Тео заметил:

– У вас невеселый вид. Что вас так тревожит?

Партия, в которой состояла женщина, официально не имела никакого отношения к Ричарду Тео, но слова участия творят чудеса. Женщина призналась:

– Да вот не знаю, как быть. Все говорят, что бьорнстадский хоккейный клуб – банкрот, но я совсем не в курсе спортивных дел! Вдруг кто-нибудь спросит, что я думаю? Что отвечать?

Тео приобнял ее:

– Ну, ничего страшного не произошло. У коммуны остается еще один хоккейный клуб. Скажите – пусть бьорнстадские фанаты болеют за «Хед-Хоккей», вот и все!

Женщина вышла из администрации, ответила на вопрос хедских фанатов, и ее ответ записали на видео. А потом кто-то всадил ей в машину топор. На следующий день однопартийцы не выказали ни малейшего сочувствия, только шипели: «Хватило же ума ляпнуть «пусть болеют за Хед»? В ЭТОЙ коммуне?» Что тут ответишь? Что ей посоветовал так сказать Ричард Тео? Женщина помалкивала, однопартийцы ругались, а она тайком смахивала слезы.

Вечером Ричард Тео явился к ней в кабинет, слушал и утешал, даже попросил прощения. У женщины появились новые враги, так что друзья стали нужны ей как никогда. Тео вызвался отогнать ее машину в мастерскую, пообещал заплатить за повреждения, уговаривал ее не тревожиться. Потом он подбросил женщину домой и просил при малейшей угрозе сразу звонить ему, в любое время суток. «Не нужно бояться, у вас есть добрые друзья», – напомнил он. И пообещал: «Я позабочусь, чтобы клуб наказал хулиганов, которые на вас напали. Я позабочусь, чтобы стоячие трибуны снесли!»

Никто из однопартийцев не спросил женщину, как она себя чувствует, никто не протянул ей руки, и она схватила ту, которую ей протянули. Руку человека с хорошей реакцией.

* * *

Прочитав газету, испанский дачник, разумеется, понял свою ошибку, прервал отпуск и вернулся домой. В аэропорту его встречал Ричард Тео.

– Ты что здесь делаешь? – спросил испанский дачник.

– Хочу тебе помочь.

Испанский дачник обидно захохотал:

– Да ну? Мы с тобой вроде никогда не были, как бы это выразиться… на одной стороне.

Но ему стало любопытно, а из-за статей о больнице он как-то напрягся. Тео пригласил его выпить кофе и дружески напомнил, что «мы с тобой оба работаем на благо коммуны» и что «неуверенность и раздрай никому не на пользу». Они немного поговорили о статьях, где речь шла о судьбе больнице; Тео посетовал на «неуклюжие формулировки». Испанский дачник злобно поносил «журналюх». И тут Тео вдруг выдал:

– Слышал о новом спонсоре «Бьорнстад-Хоккея»?

Испанский дачник кивнул, но проворчал:

– Да! Все только о нем и говорят, но никто, похоже, не знает, КТО этот загадочный «спонсор»!

Тео подался вперед и доверительно сообщил:

– Это предприятие, которое покупает фабрику в Бьорнстаде. Они связались со мной, я позову тебя на пресс-конференцию, когда о сделке объявят официально. В коммуне появится много новых рабочих мест.

Испанский дачник даже начал заикаться:

– Откуда ты… я даже не слышал…

Тео без околичностей объяснил, что информацию ему слил один из давних коллег по лондонскому банку. Рассказал и о том, чего новые хозяева фабрики ждут от коммуны: «Конечно, им требуются некоторые политические жесты… доброй воли. Вложения в… инфраструктуру». Испанский дачник понял, что это значит: земельные субсидии, снижение аренды, более или менее официальные вложения коммуны в переустройство фабрики. Но понял он и другое – насколько важно оказаться тем политиком, который на пресс-конференции пообещает людям новые рабочие места.

– Почему ты мне об этом рассказываешь? – подозрительно спросил испанский дачник.

– Потому что я не хочу быть твоим врагом, – мягко ответил Тео.

Испанский дачник расхохотался:

– Да ты прямо конский барышник, Тео. Чего ты хочешь?

И Ричард Тео спокойно ответил:

– Места за столом переговоров. Достаточно, если во время пресс-конференции ты упомянешь меня и мою партию, начнешь сотрудничать со мной – тогда и другие партии подтянутся.

– Хочешь, чтобы я сделал тебя политически рукопожатным?

– Я хочу дать тебе шанс стать тем политиком, который сохранит бьорнстадцам рабочие места.

Испанский дачник еще кобенился, но внутренне уже сдулся. Он поставил Тео одно-единственное условие:

– Все новые рабочие места на фабрике должны достаться бьорнстадцам! Я не желаю видеть, как моя партия подыгрывает Хеду, да еще сейчас!

Ричард Тео пообещал, дав слово чести. Которое стоило не особенно дорого. Он ничего не имел против этого дачника, политики все одинаковы, вот в чем проблема. Испанский дачник водил знакомство со всеми денежными людьми в коммуне, но слыл к тому же большим любителем спорта, который охотно поддерживает хоккейные клубы, – получалась опасная комбинация. Требовался противник послабее. Поэтому, когда испанский дачник уехал домой, Тео тут же позвонил другу в Лондон:

– Ну, договорился. Новые владельцы получат все, что нужно. Только тут кое-какая мелочь всплыла…

Новые владельцы фабрики, конечно, все поняли. Тем более что Тео постарался объяснить: учитывая жаркие прения в местной прессе о закрытии больницы, «местные политики» оценили бы, если бы новые владельцы пообещали большую часть новых рабочих мест жителям Хеда.

Чтобы никто не думал, что подыгрывают только Бьорнстаду.

* * *

Однажды вечером в конце лета в дверь женщины-политика постучали. Она открыла, удивилась и пригласила Тео войти, но тот виновато улыбнулся и сказал, что «не хочет мешать». Тео разглядел в глубине доме ее мужа и детей.

– Новые владельцы фабрики скоро объявят о сделке официально. Расскажут про новые рабочие места и про то, что они будут спонсировать «Бьорнстад-Хоккей». И проведут пресс-конференцию, совместно с политиками, которые внесли свою лепту в заключение сделки, – сказал Тео.

Женщина не умела играть в такие игры и не поняла, каким образом это ее касается, поэтому просто сказала:

– Поздравляю. К следующим выборам у вас будет звездочка на фюзеляже.

Тео смиренно улыбнулся:

– Ну, меня там не ждут. А ваши люди там будут, вы же самая крупная партия в коммуне.

– Я занимаю не настолько высокое место в иерархии, чтобы меня отправили на пресс-конференцию. Особенно после… ну, вы понимаете. Топор в капоте.

Тео с радостью отметил в ее голосе не только страх, но и злость.

– А если я устрою так, что вы туда отправитесь? Вместе с лидером вашей партии?

– Вы не сможете… или сможете?

Женщина замолчала, но Тео ничего не говорил, и она продолжила:

– Чего вы от меня хотите?

– Я хочу быть вашим другом.

– Что я должна буду сказать на этой пресс-конференции? – как-то слишком услужливо спросила женщина.

– Правду. Что рабочие места нужны не только бьорнстадцам, но и в Хеде. Ответственный политик заботится обо всей коммуне.

Женщина покачала головой, ее веки задергались.

– Я не могу… вы же понимаете – не могу…

Рука Тео коснулась ее руки: поддержать, успокоить.

– Вы напуганы. Не бойтесь. Никто не причинит вам зла.

По его глазам женщина поняла: он говорит всерьез. Тяжело вздохнула:

– Так вы хотите, чтобы я потребовала часть рабочих мест на фабрике для жителей Хеда?

– Половину, – кивнул Тео.

– Вы что, не понимаете, как меня после этого возненавидят в Бьорнстаде?

Ричард Тео невозмутимо пожал плечами:

– В Бьорнстаде возненавидят, зато полюбят в Хеде. А в Хеде народу живет больше. Если вас уже ненавидят здесь, то тем больше полюбят там. Выборы выигрывают не те, у кого мало врагов, а у кого много друзей.

– Это хотя бы законно? Вы можете… а вдруг меня исключат из партии?

– Вы меня не так поняли. После пресс-конференции вы не только сохраните членство в партии. Вы станете ее лидером.

И это тоже было сказано совершенно всерьез.

18

Какая-то баба

Лето в Бьорнстаде ослепит кого угодно; как аромат роз усиливается в темной комнате, так пора света в краях, привычных к темноте, буквально опьяняет. Вокруг вдруг вскипает зелень, светло почти круглые сутки, теплые ветерки гоняются друг за другом, словно выпущенные из хлева телята. Но мы научились не доверять жаре, она быстротечна и вероломна. В этой части страны деревья раздеваются быстро, сбрасывают листья одним махом, как ночную рубашку, и вот дни усыхают, а горизонт становится ближе. Быстрее, чем мы ждали, является зимняя белизна и стирает краски остальных времен года, и однажды утром мы поднимаем штору и видим, что мир снова стал чистым листом, хрустяще-ледяной свежевыглаженной простыней. Мы вытаскиваем лодки из озера, оставляя часть себя на лодочном дне. Те, кем мы были в июле, летние люди, останутся спать в этой деревянной постели под толстым слоем снега, и сон их будет так долог, что до следующей весны они почти забудут самих себя.

Близился сентябрь. Время принадлежит тем, кто любит хоккей. Наш год начинается в сентябре.

Фатима и Анн-Катрин закончили смену. Все без исключения врачи, проходившие мимо, обсуждали только хоккей – местная газета сообщила про некоего «таинственного спонсора», который может спасти «Бьорнстад-Хоккей», и эта новость стала главной темой всех разговоров и в Бьорнстаде, и в Хеде. «Вот это будет СЕЗОН!» – выдохнула одна из медсестер в комнате отдыха, и ей тут же возразила медсестра из другого лагеря: «Лучше бы этому спонсору вложиться в Хед! Коммуна у нас маленькая, ей две команды не потянуть!» – «Ну конечно!» – воскликнула первая. «Вот и закрывайте тогда ваш «ХЕД», вы же без денег налогоплательщиков не проживете!» – рявкнула вторая.

Поначалу все выглядело как дружеская перебранка, но Фатима и Анн-Катрин достаточно долго следили за делами хоккейными в обоих городах, чтобы понимать: перебранки вскоре перерастут в полномасштабные конфликты, и не только в больнице. Когда «Бьорнстад» и «Хед» наконец встретятся, наружу вырвется все то лучшее и худшее, что накопилось в отношениях между людьми. В наших краях спорт – это гораздо больше, чем спорт. А уж в том сезоне…

Когда Фатима и Анн-Катрин вышли после рабочего дня из больницы, на парковке их ждал человек в спортивной куртке.

– Петер? Что ты здесь делаешь? – растерянно спросила Анн-Катрин, издалека завидев спортивного директора «Бьорнстад-Хоккея».

– Пришел кое-что у вас попросить, – сказал Петер.

– Что, Петер?

– Ваших сыновей.

Фатима и Анн-Катрин сначала рассмеялись, но потом поняли, что он не шутит.

– Петер, ты хорошо себя чувствуешь? – встревоженно спросила Фатима.

Петер с серьезным видом кивнул.

– Может быть, вы слышали – у нас новый тренер. И она хочет выстроить клуб… вокруг ваших мальчиков.

Уловив его интонацию, Анн-Катрин уточнила:

– А у тебя эта идея вызывает сомнения?

Уголки рта у Петера приподнялись, но его взгляд уперся в асфальт.

– Я всегда пытался строить хоккейный клуб, который был бы… больше чем просто хоккейный клуб. Хотел воспитывать не просто хоккеистов, но и людей. Чтобы главным были не победы. Но… у нас теперь новый спонсор. И если мы не победим в этом сезоне… если не разобьем «Хед» и не поднимемся в высший дивизион… тогда я не знаю, выживет ли клуб в следующем году.

– Так что ты хотел сказать? – нетерпеливо потребовала Анн-Катрин.

Грудь Петера поднялась и опустилась.

– Я боюсь, что в этом году клуб потребует от ваших сыновей больше, чем даст им взамен.

– Как это? – спросила Фатима.

Петер повернулся к ней:

– Недавно Амат остановил меня на дороге, за городом. Спросил, будет ли он играть в юниорской команде, а я… я обошелся с ним как последняя сволочь…

– Мы все последние сволочи, ты не хуже других, – улыбнулась Фатима, но Петер перебил ее:

– Он спросил о юниорской команде, Фатима, но господи… в юниорской команде Амата не будет. Мы хотим, чтобы он играл в основной команде!

– С… со взрослыми? – Фатима сглотнула.

Петер не стал скрывать от нее правду:

– К нему предъявят колоссальные требования. И старшие игроки будут обходиться с ним исключительно жестко. Подобное ломало многих. Самый молодой в команде… среди взрослых мужчин… ему придется нелегко.

Взгляд Фатимы был суров.

– Никто не обещал моему сыну, что будет легко.

Ладонь Петера смущенно скользнула по небритому подбородку.

– Нет бы мне сказать Амату, в каком мы с дочерью бесконечном долгу перед ним, как мы благодарны за то, что он весной пришел на то собрание и сказал правду…

Фатима яростно замотала головой:

– Твою благодарность он может принять, но Мая ему ничего не должна. Это мы должны просить у нее прощения, всем городом. А мой сын… мой сын просто играет в хоккей. И будет играть, если ты дашь ему, где играть.

Петер благодарно кивнул. И повернулся к Анн-Катрин:

– Не буду тебя обманывать…

– Смелости не хватит, – улыбнулась Анн-Катрин.

Она была женой Хряка, друга детства Петера, и видела насквозь их обоих. Поэтому что-то скрывать от нее смысла не имело.

– Бубу нужен нам на этот сезон. У нас плохо с защитниками. Но если совсем честно – на более высокий уровень он не тянет… Даже если мы победим, если он поможет нам пробиться в высший дивизион… в следующих сезонах он играть все равно не будет. Этот сезон станет для него последним. Я потребую от Бубу крови, пота и слез, он должен поставить хоккей превыше всего остального – школы, девушек и… всего. А в ответ я могу предложить ему один-единственный год.

Анн-Катрин сильно вздохнула через нос. Внутри все болело, Петер думает, что она такая худая и так плохо выглядит просто потому, что устает на работе. Он, как и все остальные, почти все, не знал о ее болезни. Да и пусть, ей не нужно их сострадание. Но она хочет увидеть, как ее сын играет в хоккей в последний раз. И Анн-Катрин улыбнулась:

– Год? Год – это целая вечность.

Для ее мужа, Хряка, хоккей закончился, когда он получил серьезное сотрясение мозга. Врачи заставили его оставить хоккей; юный Хряк несколько недель молчал, горюя о себе как о покойнике. Несколько месяцев он не мог заставить себя даже приехать к ледовому дворцу, ведь он предал свою команду. Предал товарищей! Тем, что оказался не бессмертным. Бубу унаследовал от отца широкие плечи и грубую силу, а еще – потребность быть частью команды; оба не выносили одиночества. Обоим требовались любовь и признание, и для Хряка лишиться доступа в знакомую раздевалку было как лишиться руки или ноги. Что бы он отдал за один-единственный хоккейный сезон? Одну-единственную игру? За последнюю секунду, когда ощущаешь жизнь всем телом, публика беснуется и на кону – всё?

Когда Анн-Катрин вечером приедет домой, ноги ей откажут, и Хряк вынет ее из машины, а потом этот дурной, этот чудесный и неуклюжий мужик внесет ее в дом. Она слишком устанет, чтобы танцевать, и он медленно и нежно покружит ее по кухне, держа в объятиях. Она уснет, и его губы будут на ее шее, а его влюбленные руки – под ее майкой. В соседней комнате Бубу будет читать «Гарри Поттера» младшим сестрам. Завтра утром Анн-Катрин снова пойдет к врачу.

Год? Что мы готовы отдать за один-единственный год? Это целая вечность.

* * *

Пятерка возрастных снова собралась в баре «Шкура». У стариков появилась новая тема для споров.

– Какая-то баба? Хоккейный тренер? Это что будет-то! – сказал один.

– Да-а, далековато оно зашло, это равноправие, – заметил второй.

– Язык придержи. Эта самая баба, видать, успела забыть о хоккее больше, чем вы о нем в жизни знали, маразматики хреновы, – возмутился третий.

– Уж чья бы корова мычала! Ты же разницы между вбрасыванием и пробросом не видишь, я весь прошлый сезон сидел тут и, как собака-поводырь, докладывал, где сейчас шайба! – замахал руками четвертый.

– А что, нынче и собаки-поводыри заговорили? И не ты ли врал, как в восемьдесят седьмом собственными глазами смотрел чемпионат мира прямо в Швейцарии?

– Да, СМОТРЕЛ! – уперся четвертый.

– Да? Как интересно! Учитывая, что чемпионат мира в восемьдесят седьмом проходил в Австрии! – напомнил пятый.

Все пятеро захохотали. Потом первый сказал – или, может быть, это был второй:

– Но баба – хоккейный тренер? Что будет-то?

– Она, говорят, спит с бабами, только этого у нас не хватало! – заметил второй – или, может быть, это был первый.

Ему возразил четвертый (или пятый):

– У нас такие тоже имеются. Они теперь везде.

Первый фыркнул:

– Оно бы ладно, если потихоньку, но зачем напоказ-то выставлять? Неужто в наше время и это – политика? Третий старик с такой силой откинулся на спинку барного стула, что непонятно, что затрещало – спинка или его спина, – и попросил у Рамоны еще пива. Пока Рамона наливала, он сказал:

– Вы уж напричитайтесь впрок, потому что если эта новая тренерша одолеет «Хед-Хоккей», то пусть хоть с МОЕЙ бабой спит, мне без разницы.

Вся пятерка снова захохотала – все вместе и друг над другом.

Рамона выставила им закуску, старым пердунам. Орехов – у самих-то на плечах, считай, пустая скорлупа.

* * *

Петер позвонил в дверь Овичей. Открыла мать Беньи.

– Петер! Марш за стол! – велела она, словно Петер опоздал к ужину, хотя он и не помнил, когда видел эту женщину в последний раз.

Беньи дома не было, и Петера это обрадовало, он ведь пришел не к Беньи. Сестры, все три, сидели на кухне: Адри, Катя и Габи. Мать отвесила им по затрещине – за то, что они все еще не поставили тарелку для гостя.

– Я ненадолго, и я уже поужинал, – попытался увильнуть Петер, но Адри схватила его за руку:

– Ш-ш-ш! Если ты откажешься от маминой стряпни, то ты смелее, чем я думала!

Петер улыбнулся – сначала виновато, потом испуганно. Можно отпускать шуточки по поводу семейства Ович, но только не за ужином. Поэтому Петер съел на три порции больше, чем был в состоянии вместить, плюс кофе с печеньем четырех видов, а остальное ему дали с собой в пластиковых контейнерах и в фольге. Адри с довольным видом проводила его к двери.

– Сам виноват, что пришел во время ужина.

– Я только хотел поговорить о Беньямине. – Петер держался за живот.

– Понимаю, поэтому мы дали маме поговорить с тобой о всяком прочем. – Адри ухмыльнулась еще шире, но, увидев, как Петер серьезен, тоже стерла улыбку.

– У нас новый тренер. Элизабет Цаккель.

– Я слышала. Все слышали. Даже в газете писали.

Петер достал мятую бумажку. Адри прочитала фамилии, увидела имя брата, но, похоже, не сразу сообразила, что означает буква «К» рядом с именем. Петер пришел ей на помощь:

– Она хочет сделать Беньи капитаном команды.

– Основной команды? Где взрослые мужики? Беньи же…

– Знаю. Но эта Элизабет Цаккель… как бы выразиться? Она поступает не как другие… – уныло объяснил Петер.

– Ну и ну. – Адри улыбнулась. – МОЙ брат – капитан команды? Она хоть понимает, во что ввязывается? – Она говорит, ей нужна не команда, а шайка разбойников. А тут с твоим братом никто не сравнится.

Адри дернула головой:

– От меня ты чего хочешь?

– Помоги мне контролировать его.

– Этого никто не сможет.

Петер нервно почесал шею.

– У меня плохо получается общаться с людьми, Адри. Но эта Цаккель – она…

– У нее получается еще хуже? – предположила Адри.

– Именно! Откуда ты знаешь?

– Мне звонил Суне. Сказал, что ты приедешь.

– Значит, я зря высидел весь ужин? – взорвался Петер.

– Тебе не понравилось, как мама готовит, или что? – прошипела Адри так сердито, что Петер попятился, вскинув руки, будто угодил в кино про ковбоев.

– Адри, прошу тебя, просто помоги мне. Беньи нужен нам, чтобы победить.

Адри смотрела на бумажку, которую держала в руке.

– Но Беньи нужен вам как лидер. Вам нужен разбойник, а не псих без башни.

– Нам нужен Беньи, который не очень похож на… обычного Беньи.