Грех во спасение Мельникова Ирина
И вот десять дней назад, в начале февраля, радость впервые постучалась в их двери. Вместе с утренней почтой принесли письмо от Мити. Правда, от самого письма осталась лишь половина, так как бдительная цензура вымарала все более-менее подозрительные места. Но все-таки оно было написано Митиной рукой и подтверждало тем самым, что, по крайней мере, полтора месяца назад он был жив и здоров.
И теперь ежедневно Зинаида Львовна доставала из шкатулки заветный листок бумаги и раз за разом перечитывала Митино письмо Маше, горничным, нянькам, дворецкому, Антону, всем, кого сочла нужным с ним познакомить.
Из этих коротких строчек удалось понять, что до Иркутска осужденных на каторгу довезли быстро, менее чем за месяц, и единственное впечатление, которое Митя вынес из этого путешествия, – это утомление от бесконечного мелькания станций, огромных сугробов снега, лежащих по обеим сторонам дороги, беспокойство и холод от цепей и хоть какая-то радость, когда через две ночи на третью останавливались ночевать. Тут к молодым людям, а среди будущих каторжников все были примерно ровесники Мити, вновь возвращалось веселое расположение духа, они даже позволяли себе пошутить и посмеяться, вспоминая забавные происшествия, которые, несмотря ни на что, происходили то с одним из них, то с другим...
Здесь большая часть рассказа была вымарана черными чернилами цензора, но, судя по тому, что первую свою записку Митя передал через камышловского почтмейстера, ночевали они в приличных домах, и потому кормили их тоже, наверное, неплохо.
Далее он описывал прибытие в Тобольск. Но весьма усердный цензор и здесь постарался на совесть, вычеркнул не менее двадцати строк и позволил родным узнать лишь о том, что с Тобольска осужденных сопровождали уже не жандармы, а линейные сибирские казаки.
Но вот следующие строки письма были оставлены почти полностью без помарок, и именно они несколько успокоили родителей Мити и убедили Машу, что та на первый взгляд сумасбродная идея, которая витала в ее голове со времени их первого свидания с Митей в Петропавловской крепости, достаточно реальна и способна весьма успешно претвориться в жизнь. Ночами она долго не могла заснуть, тщательно продумывала свой план, взвешивала все «за» и «против» и окончательно удостоверилась в том, что только она, и никто более, в состоянии изменить Митину судьбу в лучшую сторону.
Митя в этой части своего письма рассказывал о том, как, проезжая Красноярск, они не успели по какой-то причине пообедать на станции и, когда миновали город, попросили фельдъегеря заехать в ближнее село. Он согласился, и они завернули в первую по дороге избу, которую и избой-то нельзя было назвать, это был очень хороший крепкий дом, поразивший всех своей необыкновенной чистотой. Полы, потолки, скамьи из кедра – все это было отмыто до блеска, и в горнице, где они обедали, чувствовался тонкий аромат кедровой смолы и чуть горьковатый – хвои. Оказывается, в Сибири два раза в неделю все моется, скоблится, а печи белятся – вот почему вокруг поистине ослепительная чистота, и никакого сравнения с курными, задымленными избами, которые Мите приходилось видеть у себя в поместьях.
Хозяева, простые крестьяне-сибиряки, очень радушно приняли «несчастных», как принято называть здесь каторжан. Опрятная хозяюшка тотчас накрыла стол и расставила на нем кушанья. К удивлению нечаянных гостей, всяческих похлебок, жареной говядины и дичи, различных каш, солений, пирогов и больших булок на сметане, которые здесь зовут шаньгами, оказалось до десяти блюд. Затем им подали вкуснейший варенец и превосходный пенистый квас, а когда Митя и его спутники захотели заплатить за обед, то хозяин и хозяйка обиделись: «Что это вы, господа! У нас, слава богу, есть чего подать».
Со слов хозяина дома, в их селе лет двадцать уже не видели дна у сусеков. Старожилы, живущие здесь с прошлого века, имеют по двести-триста голов рогатого скота, от тридцати до пятидесяти лошадей...
Словом, в Сибири Митя увидел совершенно другую жизнь, чем та, к какой он привык, но она его не испугала, а даже, судя по письму, обрадовала.
Вечерами Маша и Владимир Илларионович подолгу сидели в кабинете князя и тоже обсуждали письмо Мити. Бесспорно, оно не смогло до конца уверить их, что Сибирь чуть ли не земля обетованная, но то, что это не край света и люди живут там, оказывается, очень даже неплохо, породило небольшую пока надежду, что жизнь Мити не закончится с прибытием на рудник и, вполне возможно, планы княгини об устройстве его побега не так уж и невыполнимы.
И постепенно стали говорить об отъезде Антона в Сибирь как о деле решенном. Князь принялся хлопотать о разрешении для него, и вскоре оно было получено. Затем купили специальный экипаж, и в мае, как только просохнут дороги, Антон должен был отправиться в Сибирь, на рудник Терзя, где отбывал каторгу его хозяин.
Опять же из письма Мити они знали, что перед отправкой в рудник он несколько дней провел в Иркутском остроге, а потом всех осужденных перевезли через Байкал на санях. Митя с восторгом писал, что на льду не было ни снежинки. Постоянные порывы ветра не позволяли снегу задержаться на гладкой, без торосов поверхности, и, несмотря на приличную толщину льда, он был настолько прозрачен, что они, остановившись на короткое время, наблюдали воду под ним на большую глубину. Воздух был очень чистым, морозным, но ледяной пронзительный ветер затруднял дыхание, на воротнике и по краям шапки нарастал толстый слой куржака, а холод проникал даже под шубы и теплые одеяла. Особенно замерзли руки и ноги, скованные цепями, но, к счастью, тройки неслись с небольшими роздыхами в карьер и преодолели все расстояние за несколько часов...
На противоположном берегу Байкала их вывели у пустынного, но живописного Посольского монастыря, где осужденным позволили помолиться, потом монахи обильно накормили их, напоили чаем и снабдили толстыми войлочными попонами. Сделанные из верблюжьей шерсти, они были неимоверно вонючими, но легкими и теплыми и оказались как нельзя кстати, потому что дальнейший путь Митя и его спутники из-за отсутствия снега проделали на телегах, и только эти попоны помогали им укрыться от туч песка, которые нескончаемый ветер играючи переносил с места на место...
Алексей был занят подготовкой к экспедиции и еще не знал о письме Мити, и Маша решилась рассказать о своих планах князю и княгине раньше, до того, как осмелится сообщить своему жениху, что их свадьба опять откладывается...
Она была уверена, что Гагариновы, не в пример Алексею, поймут ее желание помочь Мите и поддержат ее. С женихом все было намного сложнее, так как некоторые подробности ее затеи определенно вызовут его протест.
После ужина она попросила Владимира Илларионовича и Зинаиду Львовну пройти в кабинет и выслушать ее. Князь и княгиня заметили ее волнение еще за столом и поэтому забеспокоились.
– Машенька, что случилось? – испуганно спросила Зинаида Львовна. – На тебе лица нет! Неужели заболела?
– Нет, я совершенно здорова. – Маша неожиданно для них упала на колени и заплакала: – Но прошу вас, умоляю об одном: благословите меня на поездку к Мите. Я все сделаю, чтобы вызволить его с каторги!
– Опомнись, дорогая. – Владимир Илларионович с трудом перевел дух от подобного заявления, а потом подхватил ее под локти и поднял с пола. – Посмотри на себя в зеркало. Какой из тебя освободитель? Туда же одной дороги шесть с половиной тысяч верст, больше месяца пути. Неужели ты думаешь, что я отпущу тебя в мороз, в снега, на муки мученические...
– А как же тогда Митя? – прошептала Маша. – Ведь он всю жизнь обречен терпеть эти муки.
– Машенька, доченька, – зарыдала княгиня и протянула к ней руки, – не оставляй нас, деточка! Антон поедет к Мите и сделает все, что нужно, но тебе туда ни в коем случае нельзя. Если с тобой что случится, я не переживу!
– Матушка, Зинаида Львовна! – Маша бросилась к ней на шею, уткнулась лицом в грудь княгини. – Мне больше доверия будет, чем Антону, никто на меня не подумает, а к нему с первого же дня станут относиться с подозрением! Я приеду к Мите как невеста, мы заключим с ним фиктивный брак, а после побега расторгнем его. Я думаю, никто ничего не заподозрит, тем более когда увидят, что я совсем не похожа на заговорщика. А я сумею убедить Митиных надзирателей, что ни на что, кроме как на охи-вздохи, не способна. – Маша отстранилась от Зинаиды Львовны и строго посмотрела на князя. – Владимир Илларионович, вы не имеете никакого права запретить мне отблагодарить вас за все, что вы сделали для меня. Вы заменили мне родителей, и я люблю вас не меньше, чем любила бы своих родных отца и матушку. Позвольте мне уехать в Сибирь, ведь я сейчас единственный человек, которому и вы, и Митя сможете полностью довериться. К тому же я молода, здорова и уверена, что справлюсь со всеми трудностями. И ведь есть уже пример того, как женщины нисколько не старше меня и не опытнее следовали за своими мужьями на каторгу и, вероятно, тем самым не дали им погибнуть.
– Но как ты собираешься получить разрешение на эту поездку? – Маша почувствовала неуверенность в голосе князя и поняла, что он почти сдался. – Нужно согласие Государя, а он – особа капризная и злопамятная. И здесь не помогут ни слезы, ни тем более деньги.
– Я это возьму на себя, – решительно произнесла Маша, – и пойду на все, на унижения, на любые оскорбления, но добьюсь этого разрешения, и тогда, возможно, вы поверите в меня!
– Машенька, – осторожно спросила княгиня, – а с Алешей ты посоветовалась?
– Нет, – Маша виновато посмотрела на нее, – я не советовалась с ним, но думаю, что он поймет меня. Да и я ведь не по-настоящему выйду за Митю, так что впоследствии мы сможем обвенчаться с Алексеем.
– Ох, Мария, Мария, – вздохнул тяжело князь и покачал головой, – гладко было на бумаге, да забыли про овраги.
– Я все продумала, не беспокойтесь, – жестко сказала Маша и, решительно тряхнув головой, достала из-за манжеты платочек, вытерла глаза. – Послушайте, батюшка, что я придумала. Если помните, Митя в своем письме написал, что женатым каторжникам позволено два раза в неделю встречаться с женами, и я не думаю, что все это время рядом с ними находится стражник. И мы с Антоном, я просто уверена в этом, сумеем на месте определить способ, как устроить побег. Рядом Китай, вероятно, мы уйдем туда или, как запасной вариант, по реке Аргунь спустимся в Амур, по нему доберемся до моря и дальше – до Охотска. А там, говорят, довольно часто бывают американские торговые суда, шхуны китобоев и охотников на морского зверя. Так что, имея деньги, доплыть до Америки не составит большого труда.
Князь хмыкнул и покачал головой:
– По-моему, ты изрядно начиталась авантюрных романов, Машенька! Именно в них все легко и просто, а в жизни вам придется преодолеть тысячи верст по горам, лесам, топям... Ведь в тех местах практически нет русских поселений, кругом дикая природа, не менее дикие народы и хищные звери, наконец. До сей поры нет даже приблизительной карты тех мест, до сих пор никто еще не прошел Амуром до его устья, и неизвестно, где оно находится. – Владимир Илларионович обнял Машу за плечи и подвел ее к окну. – Смотри, перед тобой – удобный мир с извозчиками и мостовыми, с прекрасными дворцами и ресторанами. У тебя есть свой дом – уютный, теплый. К твоим услугам горничные и лакеи, а Климентий всегда приготовит на завтрак, обед и ужин любое блюдо, какое только пожелаешь!.. Но если ты решишь отправиться в Сибирь – все это надолго, если не навсегда, исчезнет из твоей жизни. Тебе придется заниматься тем, чем никогда не занимаются барышни твоего происхождения. Ты будешь иметь дело с вещами, о существовании которых даже не подозреваешь сейчас.
– Я научусь этому, – упрямо проговорила Маша, – не боги горшки обжигают. Вы покажете мне, как стрелять из ружей и пистолета, верхом я езжу не хуже вас, и Климентий уже согласился обучить меня стряпать самые простые, но вкусные блюда.
– Действительно, тебе не откажешь ни в уме, ни в предусмотрительности, ни в смелости, – опять вздохнул князь, – но пойми, я не могу позволить поломать твою жизнь. Учти, все, что ты перечислила, лишь малая толика того, что тебе предстоит изведать и научиться делать.
– Я ничего не боюсь! – Маша решительно закусила нижнюю губу. – Вы увидите, что я не жеманная барышня и, если придется, сумею постоять за себя и исполнить наш план в самом лучшем виде!
– Маша, мы считаем тебя своей дочерью и хотели бы, если ты пожелаешь, чтобы ты звала нас отцом и матерью. – Княгиня подошла к ней, обняла и поцеловала в лоб. – Я очень люблю тебя и клянусь, что мое сердце разрывается от горя, когда я представляю, что мои дорогие дети вынуждены будут испытывать неимоверные лишения, а я буду сидеть в этом красивом доме и дожидаться, когда юная хрупкая девушка спасет моего сына. – Она промокнула глаза и нос маленьким кружевным платочком и не менее решительно, чем Маша перед этим, произнесла: – Я сама поеду в Сибирь и помогу Мите бежать.
– Ну это ты, матушка, определенно с ума сошла! – рассмеялся князь и обнял жену. – Нет, наше время прошло, дорогая! Теперь нам остается только ждать и надеяться, что господь услышит наши молитвы и поможет Маше добиться успеха.
– Но меня беспокоит Алексей. – Зинаида Львовна с грустью посмотрела на Машу. – Твой жених вправе воспротивиться и не пустить тебя в Сибирь. Кроме того, как он воспримет известие, что ты собираешься вступить в брак с Митей? Конечно, мы сможем ему довериться и сказать, что это будет фиктивный брак, иначе тебя просто-напросто не допустят к Мите. Но как отнесутся к этому его родители? Они вот-вот вернутся в Петербург, и Алеша должен будет познакомить их со своей невестой... – Она покачала сокрушенно головой и развела руками. – Не представляю, как он поступит в этом случае. Да и сам факт, что ты много дней и ночей будешь рядом с молодым мужчиной один на один, – это тоже может не понравиться Алексею. Что ни говори, но Митя тебе не родной брат...
– Во-первых, с нами будет Антон, во-вторых, если Алексей Федорович не поймет меня, значит, я ошиблась в своем женихе и мне не стоит связывать с ним свою судьбу, – сказала Маша, как отрубила, и продолжала говорить, не заметив, что князь и княгиня быстро обменялись взглядами, а Зинаида Львовна даже вздохнула. – Я поступаю так, как считаю нужным. И это испытание не только для меня, но и для Алексея. Если он любит меня, то должен не только согласиться с моим решением, но и помогать всеми доступными для него способами. До этого он показал себя самым верным и преданным Митиным другом, надеюсь, он не отступится от него и дальше.
– Маша, – князь подошел к ней и взял ее руки в свои, – ты не представляешь, что творилось в моей душе все эти долгие месяцы! Жизнь казалась мне беспросветной и почти закончилась в тот момент, когда я узнал, что мне никогда уже не придется увидеть своего сына. Ты подарила нам с матушкой надежду, и даю тебе слово, мы сделаем все, чтобы помочь вам обоим. Продадим все до последней ниточки, по миру пойдем, но вас, детей своих, в беде не оставим!
* * *
– Маша, дорогая, но это невозможно! – потрясенно произнес барон, подошел к своей невесте и, обняв ее за плечи, привлек к себе. – Я никуда тебя не отпущу, и прошу тебя, откажись от этой сумасбродной затеи! Никто тебя не осудит, любой здравомыслящий человек поймет, что твоя поездка в Сибирь – форменное самоубийство!
– Алексей Федорович, – Маша подняла на него глаза, – я надеялась, что вы поймете меня, как никто другой. Вы – честный и искренний человек, так, пожалуйста, позвольте и мне быть честной и откровенной до конца. Я не смогу оставить князя и княгиню один на один с их горем, потому и просила отложить нашу свадьбу. Кроме того, я никогда не буду чувствовать себя счастливой, зная, что один из дорогих мне людей не свободен, что ему невыносимо тяжело и одиноко. Представьте себя на его месте, и вы поймете, каково вдруг оказаться выброшенным из привычной жизни, стать изгоем общества, человеком, которому навеки отказано в праве на любовь, счастье.
Алексей опустил руки и отошел к окну. Какое-то время он молча вглядывался в ночную мглу, потом повернулся и грустно улыбнулся:
– У меня уже нечто вроде приметы появилось, дорогая! Коли ты начинаешь величать меня по имени-отчеству и на «вы», значит, наша свадьба опять откладывается, и, насколько я понимаю, теперь уже на неопределенный срок.
– Алеша, – Маша закусила губу и жалобно посмотрела на него, – прости, но я тебе еще не все сказала. Я не просто еду навестить Митю, я намерена обратиться к милости Государя и просить его разрешения на наш брак...
Алексей побледнел, губы его задрожали, и он рывком отвернулся к окну. Маша подошла к нему и дотронулась до его плеча:
– Ты не дослушал меня, Алеша, это будет фиктивный брак, и он нужен мне для того, чтобы помочь Мите бежать!
– Бежать?! Ты в своем уме?! – закричал Алексей, и Маша впервые в жизни увидела, что он в ярости. – Только такая сопливая и безмозглая девчонка, как ты, может замыслить подобную чушь! Твоя самонадеянность не знает границ! – Схватившись руками за голову, он принялся ходить по кабинету взад-вперед, как маятник, повторяя раз за разом: – Бежать? Она поможет бежать! Она все сделает наилучшим образом! Только она и никто другой! – Он остановился напротив Маши и постучал кулаком себя по лбу. – А я-то, дурак, надеялся, что небезразличен тебе, что хоть немного ты любишь меня!
– Алеша, – Маша прижала руки к груди, – я ведь сказала, что это будет фиктивный брак...
– Кого ты обманываешь, девочка? – с горечью сказал ее жених. – Вы с Митей любите друг друга, и все это детские сказки и про фиктивный брак, и про твое чувство долга по отношению к Гагариновым. Если бы ты любила меня по-настоящему, то нашла бы способ, как утешить их в горе здесь, в Петербурге, а организовать Митин побег может любой преданный вашему семейству человек, если его преданность к тому же подкрепить приличной суммой денег...
– Не будь столь циничным, Алексей, ты лучше меня знаешь, кого на самом деле любит Митя.
– Любит – разлюбит, – пожал плечами барон и усмехнулся, – особенно если рядом будет молодая жена, да еще такая красавица! И если даже ваш брак будет изначально фиктивным, что помешает ему перерасти в настоящий?
– Я помешаю! – окончательно рассердилась Маша. – Обещаю тебе, мы поженимся с тобой сразу же после того, как Митя окажется в Америке, где его никакой жандарм не достанет!
Алексей подошел к девушке вплотную, взял ее руки в свои и поднес к губам, быстро поцеловал и долго, пристально вглядывался в ее потемневшие, тревожные глаза, потом опустил ее руки и тихо сказал:
– Маша, я должен возвратить тебе твое обещание выйти за меня замуж, но это не значит, что я перестал любить тебя. В твоей воле вспомнить когда-нибудь о данном тобой слове, а я буду ждать до тех пор, пока не пойму, что ты навсегда для меня потеряна, хотя совсем не уверен в том, что это уже не произошло!
– Алеша! – Маша заплакала, потянулась к нему, и барон не выдержал, вновь обнял ее и принялся покрывать поцелуями ее мокрые от слез щеки, что-то шепчущие губы...
Наконец он оторвался от нее и виновато улыбнулся:
– Прости, я не должен был целовать тебя. Теперь я не имею никаких прав на это... – Он наморщил лоб, словно пытался вспомнить нечто важное, вздохнул и вновь пристально посмотрел на Машу. – Честно сказать, я совсем не уверен, что твоя id?e fixe когда-нибудь осуществится и ты поможешь Мите бежать, но запомни: через полтора года в августе «Рюрик» будет курсировать в районе предполагаемого устья Амура. Запомни координаты: 53–54 градуса северной широты, 142–143 градуса восточной долготы. Митя сразу поймет, что они означают. – Он опять смерил Машу долгим взглядом и усмехнулся. – Авось и я окажусь вам полезным. – Он быстро прошел к выходу из кабинета, потом вдруг остановился и спросил: – А ты подумала о том, что если ваш брак окажется все-таки фиктивным и вы расторгнете его после побега, то каким образом мы сумеем пожениться? Ведь не только Мите, но и тебе дорога в Россию будет закрыта, ты тоже станешь государственной преступницей. – И, заметив, что Маша неподдельно озадачена его заявлением, добавил: – И это еще раз доказывает, что вся твоя затея обречена на провал! И спаси тебя господи от безрассудных поступков и гибели, на которую ты сама себя обрекаешь! Более я ничего не могу тебе пожелать! – Алексей толкнул дверную створку, в последний раз окинул ее мрачным, тяжелым взглядом и вышел из кабинета.
А Маша медленно опустилась в кресло и разрыдалась.
13
И опять потянулись бесконечные дни ожидания ответов на прошения разрешить девице Марии Резвановой отправиться на поселение в Сибирь к ее жениху – ссыльнокаторжанину Дмитрию Гагаринову.
Наконец был получен первый ответ из канцелярии обер– полицмейстера и первый же отказ. От обер-прокурора тоже отказ, и оба без каких-либо объяснений и мотиваций подобных решений. И тогда Маша осмелилась написать письмо самому императору и настроилась во что бы то ни стало добиться встречи с ним. Это было ее последней надеждой, о чем она и написала Николаю:
«Ваше Величество, позвольте припасть к Вашим стопам и просить, как милости, разрешения следовать в ссылку за государственным преступником, моим женихом Дмитрием Гагариновым, и там обвенчаться с ним, чтобы навсегда соединить свою судьбу с его судьбой и никогда с ним не разлучаться. Я льщу себя надеждой, что Вы не оставите без ответа письмо несчастной, у которой нет никаких надежд, кроме надежды на милость и доброту Вашего Величества.
Господь, Ваша воля и закон помогут нам и научат, как исправить ошибку, допущенную моим женихом. Я всецело жертвую себя человеку, без которого не могу далее жить...
Ваше Величество, простите смелость Вашей покорной просительницы и не откажитесь сочувственно отнестись к ее просьбе. Соблаговолите, Государь, милостиво разрешить мне отправиться в изгнание вместе с Дмитрием Гагариновым. Я отказываюсь от всяческих привилегий, положенных мне в силу моего дворянского происхождения, и готова полностью следовать его судьбе.
У подножия Вашего престола молю об этой милости... Надеюсь на нее...»
В начале марта, за месяц до отъезда Алексея в экспедицию, им сообщили, что Николай Павлович собирается в Вязьму, где готовились большие армейские маневры. И Маша решила незамедлительно ехать туда, чтобы подать Государю свою просьбу. В Петербурге подойти к нему было немыслимо, и она рассудила, что в Вязьме он будет доступнее и она найдет способ приблизиться к нему...
Через неделю она была в Вязьме, несмотря на то что лошадей было очень трудно достать: множество высших чинов армии двигались в том же направлении. Но Маша платила сверх прогонов и щедро давала на чай, поэтому, несмотря на весеннюю распутицу, постоянно обгоняла полковников и генералов, которые также скакали в Вязьму и порой отчаянно сердились, что какая-то девица вновь перехватила у них лошадей.
На подъезде к самой Вязьме Маша непонятно почему вообразила, что ее не пустят в город, и от страха и волнения у нее вдруг сильно забилось сердце, потемнело в глазах, а тело покрылось холодным потом. Но шлагбаум на въезде в Вязьму подняли, в город ее пропустили беспрепятственно, и Маша посчитала это добрым предзнаменованием, полностью уверовав в то, что ее предприятие завершится успехом.
Поначалу она решила остановиться в гостинице, но та была переполнена военными, и она не сочла приличным поселиться в ней. К счастью, Маша встретила здесь давнего своего знакомого, полковника Генерального штаба Григория Окуневского, часто гостившего в Полетаеве и даже пытавшегося ухаживать за ней. Он предложил Маше отдельную квартиру, которую подготовил для французского консула, но тот по какой-то причине не приехал.
Квартира была страшно дорогой, и пробудь она там день или месяц, все равно должна была заплатить четыреста рублей. И все-таки Маша согласилась взять ее, так как она находилась в двух шагах от дворца и рядом с домом великого князя, чьим сыном и был князь Василий.
Устроившись в квартире, Маша послала Антона, сопровождавшего ее в этой поездке вместе с горничной Катей, передать письмо другу и однокашнику Владимира Илларионовича еще по Пажескому корпусу графу Мюллеру, бывшему в свое время метрдотелем Александра Павловича и до сей поры служившему его брату.
Маша помнила его как чрезвычайно обстоятельного, вежливого до тонкости человека. И он не обманул ее надежд, с первых же минут встречи предложив ей всяческую поддержку и участие. Зная Машу маленькой девочкой, он был поражен приятными изменениями в ее внешности и заявил, что преклоняется перед ее смелостью и решительностью. И тут же предупредил ее, что Государь в последнее время не в духе, поэтому подойти к нему сейчас с просьбой было бы крайне непредусмотрительно.
Но уже на следующий день Мюллер появился с радостной вестью: ему удалось договориться с графом Александром Лобановым, любимцем Николая, и тот готов выслушать Машу.
Полковник Окуневский вызвался проводить ее к дому, где остановился граф, но тот оказался поистине неуловимым. В первый их визит он был на маневрах, во второй – обедал с Государем. Десять раз за два дня Маша подходила к его квартире и лишь в одиннадцатый застала его у подъезда, разговаривающим с офицерами. Распрощавшись с ними, граф повернулся и сделал шаг в сторону крыльца. Маша решительно заступила ему дорогу и поклонилась:
– Ваше сиятельство, прошу выслушать меня!
Граф с удивлением посмотрел на нее:
– Что вам угодно, сударыня?
– Граф, мне сказали, что я должна обратиться к вам, чтобы узнать, как подать просьбу Его Императорскому Величеству.
Граф поднял свои густые брови домиком и весело хмыкнул. Он был довольно красивым мужчиной, но его несколько портил длинный нос и тонковатые губы, которые он тем не менее скривил в достаточно благожелательной улыбке:
– Осмелюсь вас спросить, сударыня, кто вы и какого рода прошение желаете передать Государю?
– Я – воспитанница князя Гагаринова, Мария Резванова, и имею желание просить Его Императорское Величество о разрешении последовать на поселение вслед за моим женихом Дмитрием Гагариновым.
– Дмитрием Гагариновым? – с удивлением переспросил граф. – Но насколько мне известно... – Он вдруг замолчал и уже более строго посмотрел на Машу. – Прошу вас, сударыня, минуту подождать...
Он быстро вбежал по ступеням и скрылся в доме. И действительно, буквально через минуту снова появился в дверях, но если раньше он был в походном военном сюртуке, то теперь переоделся в парадный мундир флигель-адъютанта. И девушка едва сдержалась, чтобы не зажмуриться от блеска многочисленных звезд и орденов, втайне удивившись, сколь успешно граф Лобанов служит во славу царя и Отечества. На вид ему было не больше тридцати пяти, и, судя по всему, за каждый год службы он совершал не менее двух подвигов...
Спустившись вновь по ступеням, граф остановился напротив Маши, смерил ее взглядом с ног до головы и с некоторым высокомерием в голосе произнес:
– Я согласен выслушать вашу подробную просьбу, но сейчас меня требует к себе Государь. Поэтому предлагаю вам отужинать вместе со мной в десять часов вечера. В это время уже достаточно темно, но я пошлю за вами экипаж. За ужином мы обсудим ваши проблемы и решим, как поступить дальше... – Он помолчал секунду, опять окинул ее быстрым взглядом. – Не забудьте, экипаж будет подан к десяти. – И, слегка поклонившись, граф Лобанов подошел к большой черной карете, поджидавшей его у крыльца, и вновь уехал.
* * *
Маша не слишком долго раздумывала, какое платье ей надеть к ужину с графом. Их было всего три, и она остановилась на самом скромном, темно-сером кашемировом, с застежкой под горло и длинными узкими рукавами, украшенном лишь маленьким кружевным воротничком и такими же манжетами. Волосы убрала в тяжелый узел, надела темную в цвет платья шляпку и посмотрела в зеркало. Несомненно, она выглядела сейчас старше своих двадцати, но румянец во всю щеку выдавал и ее волнение, и тщательно скрываемый возраст. Она попыталась замаскировать румянец белилами, но и это не помогло, в конце концов Маша плюнула на все эти ухищрения, умылась и принялась дожидаться обещанного экипажа.
...Граф оказался человеком пунктуальным, и экипаж за Машей прибыл ровно за четверть часа до назначенного времени, а уже в десять часов граф Лобанов встречал ее у дверей столовой, где был накрыт стол на двоих.
На этот раз он был не в военном мундире, а в нарядном камзоле, шитом золотым шнуром. И Маша почувствовала себя рядом с ним жалкой и бедной дурнушкой, по ошибке попавшей в эти шикарные апартаменты с блестящим мраморным полом, огромными окнами, по случаю позднего времени закрытыми плотными шелковыми шторами, с мебелью красного дерева, обтянутой тонким бархатом нежного персикового цвета.
Граф заметил Машино замешательство, подал ей руку и подвел к маленькому столику, на котором все было приготовлено для ужина. Лакей разлил по бокалам шампанское. Граф поднял свой бокал и улыбнулся Маше:
– Не смущайтесь, Мария Александровна, выпейте немного за наше знакомство, и вам станет несравнимо легче изложить свою просьбу.
Маша сделала пару глотков, но напряжение не отпускало ее, кроме того, ее сильно смущал взгляд князя, слегка оценивающий, слегка насмешливый...
– Нуте-с, сударыня, в чем же состоит ваша просьба? – Граф не выдержал первым и, отодвинув от себя тарелку с начатым ростбифом, вытер губы салфеткой. – Удивляюсь, как такая нерешительная особа осмелилась требовать аудиенции у Государя! Или вы язык проглотили?
– Нет, язык у меня на месте! – с вызовом произнесла Маша и почувствовала, что совершенно перестала бояться этого человека. – Я намерена просить вас, граф, передать Государю мое письмо, в котором я умоляю Его Величество смилостивиться и позволить мне следовать в ссылку вместе с моим женихом.
– И с каких это пор, сударыня, вы стали вдруг невестой Дмитрия Гагаринова? – с ехидной усмешкой заметил граф. – В свете всем давно известно, что он собирался жениться на Алине Недзельской.
– Собирался, – Маша посмотрела ему в глаза, – но после известных грустных событий Алина отказала Мите.
– Ах, значит, она все-таки отказала вашему Мите? – неожиданно рассмеялся граф Лобанов и, сделав новый глоток из бокала, уже серьезно сказал: – Вот стерва!
Маша удивленно посмотрела на него, а граф опять рассмеялся:
– Не глядите на меня так. Я в своей жизни знал множество женщин, и поверьте, ангелов среди них не встречал. Все больше красивые змейки попадались, вроде этой Алины Недзельской. От мужчины им нужно лишь приличное состояние, чтобы вести праздную жизнь, наряжаться, веселиться, флиртовать с такими же безмозглыми кавалерами... – Он взял в руки бокал с вином, хмуро посмотрел через него на свет и отставил в сторону. Потом подпер подбородок кулаком и, как показалось Маше, презрительно усмехнулся. – Насколько я смею догадываться, вы бедны и прежде не могли рассчитывать на какое-либо внимание со стороны молодого князя. – Он окинул быстрым взглядом ее лицо и уточнил: – То есть могли, конечно! Вряд ли Дмитрий с его темпераментом сумел не заметить вашего прелестного личика. Сознайтесь, вы были его любовницей?
– Как вы смеете?! – Маша вскочила со своего кресла и сжала руки в кулаки. – Если вы пригласили меня, чтобы оскорбить!..
– Сядьте, милая, – сказал граф лениво и вновь вытер губы салфеткой. – Я просто хочу найти объяснение вашему поступку. Совершенно случайно я узнал, что вы отказали своему жениху, блестящему офицеру и прекрасному человеку барону фон Кальвицу. Неужели вы так любите Гагаринова, что готовы похоронить свою молодость, свою красоту в этой гнилой дыре под названием Сибирь?
– Вероятно, граф, вам неизвестно подобное чувство? – Маша насмешливо посмотрела на него. – Но, кроме любви к Мите, мною движет еще чувство долга по отношению к его родителям, которые воспитали меня как свою родную дочь.
– Ах, чувство долга? – Граф рассмеялся и, будто от непомерного восторга, несколько раз хлопнул в ладоши. – Впервые в жизни встречаю девицу с таким сильным чувством долга. Постойте, постойте. – Он глубокомысленно наморщил лоб и радостно воскликнул: – Кажется, я понимаю, чем оно подкреплено! Старики Гагариновы пообещали отписать на ваше имя все свое состояние, если вы согласитесь выйти замуж за их сына? Ну что ж, если это так, то игра стоит свеч!
Маша медленно поднялась из-за стола, стараясь сдержаться, не схватить в руки канделябр со свечами или ведерко со льдом и бутылкой шампанского и не запустить ими в голову любимца Государя:
– Прошу извинить меня за беспокойство, ваше сиятельство! Не смею больше отвлекать ваше внимание на подобные пустяки. – Она гордо выпрямилась и посмотрела на Лобанова сверху вниз. – Я крайне сожалею, что на вашем пути, граф, не встретилось ни одной порядочной женщины. Вероятно, поэтому вы не в состоянии оценить настоящие чувства и понять, что не все в этом мире оплачивается деньгами.
Лобанов тоже поднялся, и Маша невольно отступила назад. Граф был на голову выше ее, и странный блеск его бледно-голубых, слегка прищуренных глаз заставил ее насторожиться. Он сделал шаг в ее сторону, потом другой и вдруг схватил за руки и резко притянул к себе, отчего Маша больно ударилась носом о пуговицу на его камзоле.
– Что вы себе позволяете? – успела она вскрикнуть, и граф буквально впился в ее рот, больно прихватив зубами за нижнюю губу.
Маша попробовала вырваться, но Лобанов настойчиво теснил ее к стене, не выпуская рук и продолжая терзать ее губы. Маша задыхалась и, когда почувствовала, что ее ноги коснулись края то ли дивана, то ли софы, напряглась и откинула голову назад, наконец глотнув воздуха. Но уже в следующее мгновение почувствовала, что лежит навзничь, притиснутая к дивану тяжелым мужским телом, а руки графа рвут ворот ее платья, раздирают корсет...
Она вскрикнула, но его губы опять зажали ей рот. Маша изогнулась, стараясь освободиться от ненавистных холодных рук графа, добравшихся до ее груди и принявшихся безжалостно мять и давить ее. Девушка вскрикнула от боли, попыталась вырваться, но граф левой рукой прижал ее кисти к изголовью, а правой взялся за край юбок и закинул их ей на голову. Теперь она совсем перестала видеть что-либо, к тому же тяжелая плотная ткань мешала дышать. Маша задыхалась, а жадная рука графа скользнула ниже, попробовала проникнуть между ее ног и, когда это не удалось, принялась срывать с нее остатки белья. И Маша не выдержала, закричала не своим голосом, согнула ногу в колене, потом резко выпрямила ее и что было сил ударила графа то ли в живот, то ли в лицо – она так и не поняла, куда именно. И в следующее мгновение почувствовала, что свободна. Она сбросила юбки с лица и быстро села, стараясь запахнуть на груди разорванное до пояса платье. И тут же увидела, что граф Лобанов стоит перед ней на коленях, согнувшись в три погибели, держится за живот и глухо стонет, крупные слезы бегут по его щекам и скапливаются на подбородке.
Маша подскочила к столу, схватила салфетку, положила в нее несколько кусочков льда и протянула графу:
– Приложите ко лбу!
– Какому лбу! – простонал граф и яростно потряс головой. – При чем тут лоб? Дура!
– Но разве я вас не по голове ударила?
– По голове, да не по этой! – Граф постучал себя ладонью по лбу. Потом с трудом поднялся на ноги, сел рядом с ней на диван и прокряхтел: – Идиотка ненормальная!
Маша испуганно вскочила на ноги, но граф посмотрел на нее исподлобья и хмуро приказал:
– Садись, не трону! – Морщась от боли, он потер рукой поясницу и спросил: – Ты действительно не поняла, зачем тебя пригласили на ужин?
– Но вы же объяснили, что хотите обсудить мой вопрос.
Граф глубоко вздохнул и еще больше помрачнел:
– А ты думала, как будешь расплачиваться за подобную услугу?
– Простите, ваше сиятельство, но я не подозревала, что вы нуждаетесь в деньгах.
– О боже! – Граф встал с дивана, подковылял к столику, отхлебнул вина из бокала и с усилием опустился в кресло. – На кой ляд мне твои деньги, мне была нужна ты, безмозглая идиотка! Всего лишь одна ночь любви, и я бы многое сумел сделать для тебя, даже уменьшить срок каторги для твоего будущего мужа. Но теперь я не уверен, что вы вообще с ним когда-нибудь свидитесь.
– Но, граф, – Маша прижала руки к груди, – вы не должны поступать подобным образом.
– Убирайся прочь, – приказал граф, отвернулся и бросил через плечо: – Чтобы уже завтра тебя в городе не было! – И, по-прежнему не глядя в ее сторону, сдернул с окна штору и швырнул ее Маше. – Срам прикрой! – И, уже когда она была у дверей, крикнул ей вслед: – Посмей только кому проболтаться, век своего жениха не увидишь!
* * *
Не помня себя от отчаяния, Маша вихрем промчалась по лестнице, миновала вестибюль графского дома и на выходе буквально влетела в высокого плотного человека в генеральском мундире. Оба одновременно вскрикнули, отшатнулись друг от друга, и в следующее мгновение Маша поняла, кто перед ней. Она побледнела, потом покраснела и тихо произнесла:
– Прошу простить меня, ваше высочество, за мою неловкость.
Великий князь Михаил Павлович, а это был он собственной персоной, повел бровями и неожиданно улыбнулся:
– Ваша неловкость чуть не стоила мне жизни, но это пустяки, и не нужно об этом беспокоиться. – Он окинул ее удивленным взглядом и спросил: – Позвольте узнать, кто вы и что делаете в столь поздний час в доме графа?
Маша открыла было рот, чтобы сказать, по какой причине она здесь находится, но вдруг вспомнила, что князь Михаил – отец того, кто является источником всех бед для семьи Гагариновых, и не выдержала, зарыдала.
– Корнеев, – Михаил Павлович повернулся к адъютанту, – проводите барышню ко мне в карету. Через полчаса я освобожусь и выслушаю ее.
За эти полчаса Маша успокоилась, собралась с мыслями и даже соорудила из графской шторы нечто вроде плаща, укрывшего от постороннего взгляда то, во что превратилось ее платье после визита к графу Лобанову.
Вскоре Михаил Павлович занял место в карете рядом с ней и строго посмотрел на незнакомку:
– Ну, юная леди, извольте объяснить, почему вы выскочили из дверей, как ядро из мортиры?
– Ваше высочество, – Маша не удержалась и всхлипнула, – я не могу объяснить вам всех обстоятельств моего дела, так как моя просьба касается хорошо известного вам человека, и я не уверена, что вам будет приятно вновь услышать его имя.
– А вы все-таки попробуйте, – великий князь нахмурился, – а я уже сам решу, в какой степени это будет мне неприятно.
– Хорошо, как вам угодно! – Маша с силой сжала ладони, так что почувствовала боль в пальцах. – Я – Мария Резванова, воспитанница князя и княгини Гагариновых, хлопочу о разрешении поехать вслед за моим женихом Дмитрием Гагариновым в Сибирь, – произнесла она на одном дыхании и только после этого решилась взглянуть на великого князя.
Михаил Павлович сидел нахмурившись и сосредоточенно смотрел перед собой. Сердце у Маши упало. Ну зачем она ему все это рассказала...
Великий князь тем временем по-прежнему безмолвствовал, и Маша рискнула прервать его молчание:
– Простите, ваше высочество, что осмелилась занять ваше время. Позвольте мне покинуть вашу карету.
– Подождите, сударыня, – остановил ее Михаил Павлович, – насколько я понимаю, ваш визит к графу Лобанову окончился неудачей, и если не секрет, чем он объяснил свой отказ помочь вам?
– Я не могу об этом сказать, – прошептала Маша и плотнее запахнула на груди штору.
– Ну что ж, не хотите говорить, не надо. – Великий князь строго посмотрел на нее. – Я хорошо знаком с князем и княгиней, считаю их благороднейшими и достойнейшими людьми. И не вина родителей, что их сын совершил столь дерзкое преступление. Тем не менее я весьма сожалею, что Дмитрию Гагаринову определено подобное тяжкое наказание, и уверен, что он только усугубил его бессмысленным запирательством и спорами с членами Следственной комиссии. – Князь взял ее руку, поднес к губам и поцеловал. – Но я ему все-таки завидую. – Он вздохнул и вдруг ласково улыбнулся Маше. – Я ему завидую, потому что его любит не просто прекрасная, а смелая и самоотверженная девушка. – Он опять вздохнул и спросил: – Скажите, чем я могу вам помочь?
– Я молю об одном, чтобы моя просьба попала в руки Его Величества и он ознакомился с ней.
– Хорошо. – Князь смерил ее взглядом и повторил: – Хорошо! Завтра в десять часов утра вам нужно быть у дворца. Государь выйдет в одиннадцать. И как только я сделаю знак, вы должны будете быстро подойти и вручить ему свою просьбу. Я его заранее предупрежу об этом. Только не забудьте указать на послании: «В собственные руки Его Величества».
– Господи, ваше высочество, – заплакала Маша, – я всю жизнь буду молиться о вас!
– Подождите пока молиться, – улыбнулся Михаил Павлович, – и радоваться будете позже, когда Государь соизволит рассмотреть вашу просьбу. Но что касается меня, то я всячески буду содействовать положительному решению. – Он выглянул в окно и спросил: – Куда вас подвезти, сударыня?
Маша назвала адрес, и князь рассмеялся:
– О, выходит, мы с вами еще и соседи? Весьма рад подобному обстоятельству!..
14
Маша, терзаемая дурными предчувствиями, заснула лишь под самое утро, чтобы уже в пять часов пробудиться от ужасного грохота барабанов. Она вскочила сама не своя от испуга, подбежала к окну и, к своему величайшему удивлению, увидела великого князя перед шеренгой барабанщиков. Михаил Павлович лично учил их барабанному бою, что чрезвычайно позабавило девушку, и она впервые за эти дни рассмеялась, наблюдая, сколь сосредоточенно и усердно занимается князь подобным необычным делом. Вскоре барабанщики, маршируя под грохот барабанов, ушли за дом, и шум от их экзерсисов стал не так слышен. Михаил Павлович сел в экипаж и уехал, а Маша хотела уже отойти от окна, но тут ее внимание привлек очень красивый, высокого роста солдат, затянутый в новенький мундир, стоявший у подъезда резиденции великого князя настолько прямо и неподвижно, что невольно напомнил ей деревянного истукана. Проходивший мимо офицер остановился рядом с часовым, внимательно его оглядел, потом достал большой, видно, батистовый платок и тщательно, как это делает служанка, протирающая мебель, стряхнул пыль с мундира и даже с сапог солдата. Машу это окончательно развеселило, и она даже сделала несколько танцевальных па по комнате, неожиданно успокоившись и поверив, что день принесет ей удачу.
Это утро было решающим в ее жизни, и когда граф Мюллер пришел за Машей, чтобы идти ко дворцу, она была уже одета и ждала его.
У дворца была такая толпа, что они с трудом пробились к подъезду. Но едва они остановились, Маша увидела на балконе дворца графа Лобанова, он разговаривал с великим князем. Маша похолодела и попыталась спрятаться за спиной Мюллера. Но граф уже заметил ее и, сказав что-то князю, кивнул в их с Мюллером сторону головой. Маша готова была провалиться сквозь землю. Граф смотрел на нее со знакомой, слегка нагловатой усмешкой и, поигрывая снятыми с руки перчатками, продолжал беседовать с князем. Ее вновь покинула уверенность, и, хотя она постаралась дерзко встретить взгляд графа, на душе ее опять стало холодно и тревожно.
Внезапно сзади послышался шум и громкий разговор. Маша обернулась и увидела жандармского генерала верхом на коне. Он что-то сердито выговаривал квартальному, и тот рысью, придерживая бившуюся на боку саблю, направился в сторону Маши и Мюллера, и, пока он пробирался сквозь толпу, Маша бессознательно сняла с себя часы, кольца и передала их вместе с деньгами Антону, ожидавшему ее поблизости. Ей вдруг показалось, что ее сейчас схватят и отправят в тюрьму за то, что она не выполнила приказ графа Лобанова и не уехала из города.
Квартальный тем временем подбежал к ним и, отдуваясь, спросил у Мюллера, кто они такие и не жена ли его находящаяся рядом девица. Мюллер ответил, что это его дочь. Маша стояла ни жива ни мертва. Но тут кто-то окликнул ее. Маша оглянулась и чуть не упала от удивления. Граф Лобанов стоял неподалеку и, заложив руки за спину, с усмешкой на тонких губах рассматривал ее испуганное лицо. Заметив ее взгляд, он подошел ближе, и Маша краем глаза увидела, что квартальный моментально исчез.
Весьма учтиво граф пояснил, что великий князь намерен ходатайствовать за нее перед Государем и что она может надеяться на успех. После этого заявления граф смерил мрачным взглядом Мюллера, и тот предусмотрительно отошел в сторону. Лобанов приблизился к Маше вплотную и, опустив голову, неожиданно виновато произнес:
– Прошу простить меня, сударыня, за вчерашнее! – Он поднял голову, посмотрел прямо в ее растерянные глаза и тихо добавил: – Я искренне завидую Дмитрию, что господь наградил его столь очаровательной и милой невестой, и, поверьте мне, глубоко раскаиваюсь в своем поступке! – Граф склонился к ее руке, коснулся губами перчатки и едва слышно сказал: – Я хотел бы мечтать о вашей любви, но, увы, сердце ваше отдано другому, и мне ничего не остается, как только выразить вам свое восхищение и уверить в том, что, несмотря на возникшие между нами недоразумения, вы всегда можете рассчитывать на мое доброе отношение и особое расположение.
Лобанов выпрямился, вежливо поклонился ей, кивнул головой Мюллеру и, неестественно выпрямив спину, ступая важно, как павлин, достиг лестницы, величественно прошествовал по ступеням крыльца и вошел во дворец...
Ровно в одиннадцать раздался бой барабанов, и на лестнице дворца показался император в сопровождении двух или трех десятков генералов и адъютантов. В толпе, дожидавшейся выхода Государя, воцарилось гробовое молчание. Первым за Николаем Павловичем следовал граф Лобанов. Он оглянулся и посмотрел в ту сторону, где стояли Маша и Мюллер, и от ее напряженного внимания не ускользнуло, что после этого граф что-то тихо сказал императору.
Маша почувствовала, что ее оставляют последние силы, и немудрено: со вчерашнего дня, кроме двух глотков шампанского, сделанных за ужином у графа, у нее во рту не было еще и маковой росинки. И несмотря на то, что Мюллер ежедневно присылал ей обед из дворца, она почти ни к чему не притрагивалась, ограничиваясь несколькими ложками бульона и чашечкой кофе со сливками.
Поэтому, когда Михаил Павлович слегка кивнул ей головой, давая знак подойти к Государю, Маша едва держалась на ногах и с трудом преодолела небольшое расстояние до крыльца. Склонившись в поклоне, она подала свое письмо Николаю. Император сердито взглянул на нее и недовольным тоном отрывисто спросил:
– Что вам угодно?
Маша поклонилась еще раз и ответила:
– Ваше Величество, осмелюсь просить вашего милостивого разрешения следовать в ссылку за государственным преступником Гагариновым.
Николай вздернул в удивлении брови и посмотрел сначала на стоящего рядом графа Лобанова, потом снова на Машу:
– Вероятно, вы не совсем точно представляете, что вас ожидает. Уверен, вы будете там несчастны.
– Я знаю, Государь, но я готова на все.
Император сделал знак кому-то из адъютантов взять письмо и вдруг, слегка склонив голову и улыбнувшись одними глазами, произнес:
– Сударыня, я восхищен вашим упрямством и способностью привлечь в свои союзники таких влиятельных особ, как его высочество или граф Лобанов. Нужно отметить, они достаточно активно радеют за успех вашего предприятия. – И, сделав несколько шагов к коляске, император опять слегка поклонился и, глядя Маше прямо в глаза, сказал: – Учтите, я велел усилить караул в Петропавловской крепости, и теперь туда и муха без разрешения не проникнет.
Маша побледнела, хотела что-то ответить, но император жестом показал, что разговор окончен, быстро прошел к коляске, опять обернулся в ее сторону и, поклонившись в третий раз, сел в экипаж и уехал.
Маша не придала никакого значения этим поклонам, отнеся их на счет вежливости императора, но Мюллер, помогая ей выбраться из толпы, был в совершеннейшем восторге и без конца повторял, следуя перед ней и раздвигая руками загородивших дорогу многочисленных зевак:
– Господи, сам Государь приветствовал вас! Il est ?tonnant,[26] но Его Величество целых три раза поклонился обыкновенной девице!
Эти события несколько обрадовали и утешили Машу, тем более что после обеда Мюллер вновь прибежал к ней с сияющим лицом, поздравил и заверил, что дело ее выиграно. Государь за обедом только и говорил о Маше, отметил ее красоту и особое очарование и со смехом рассказал присутствующим за обедом офицерам, как эта девочка приступом взяла Петропавловскую крепость, чтобы только повидать своего жениха, причем не побоялась ледохода и переправилась на лодке через Неву. Восхищенный ее смелостью император велел не наказывать караул, потому что, окажись он на их месте, поступил бы не менее благородно.
При этих словах Маша вздохнула с облегчением, так как испугалась за судьбу людей, которых своим безрассудным поступком чуть было не подвела под строгое наказание.
Мюллер продолжал рассказывать о том, в каком необычайно хорошем расположении духа был Государь, много шутил, улыбался и все время говорил Мюллеру, стоявшему за его стулом:
– Mais vous voulez donc nous faire mourir, mon cher, ? force de nous faire trop bien manger![27]
Маша слушала Мюллера вполуха, думая, как вновь обратиться к графу Лобанову или к великому князю Михаилу Павловичу, чтобы узнать более подробно о решении Государя и одновременно поблагодарить их за участие.
Но граф уже через два часа после обеда прислал за ней коляску и очень учтиво, с холодной строгой улыбкой на устах, пересказал ей слово в слово то, о чем она уже знала от Мюллера, добавив также, что уверен в ее успехе, и тут же передал Маше просьбу великого князя непременно встретиться с ним сегодня вечером.
Маша поблагодарила графа за помощь, получила в ответ заверения в его готовности и дальше всячески содействовать ее делу и распрощалась с ним навсегда, по крайней мере, она считала, что навсегда.
Спустившись с крыльца, она в сопровождении Антона быстро прошла по двору, не подозревая, что граф Лобанов стоит за шторой и сквозь узкую щель наблюдает за ней...
Слова Лобанова несколько успокоили ее, но теперь прибавилась новая забота. Вечером ей предстояло быть на приеме у великого князя, но Машу смущало, что она должна идти к нему одна. Ни Мюллер, ни Окуневский, занятые своими делами, не могли сопровождать ее, и, недолго думая, Маша решила взять с собой Антона.
К ее удивлению, в апартаменты князя вела прескверная лестница, очевидно разбитая множеством сапог, пробегавших по ней вверх-вниз по тысяче раз в день. Тем не менее она успешно поднялась на второй этаж и остановилась, пораженная количеством военных, заполнивших, казалось, все комнаты.
Преодолев робость, Маша закуталась в шаль, надвинула на глаза шляпку и быстрым шагом миновала анфиладу комнат. Тут же к ней подбежал один из адъютантов и сказал, что его высочество не сможет принять госпожу Резванову, так как Государь покидает Вязьму.
– Но его высочество желал меня видеть! – сказала Маша, и в этот момент князь быстро подошел к ней и негромко произнес:
– L ‘empereur a lu votre suppliqu?, mademoiselle, il en a ?t? touch?, j’ai lu aussi et j’ai verse des larmes, je vous felicite, vous reussirez!..[28] – И уже по-русски добавил: – Передайте вашему жениху, что я искренне ему сочувствую и сожалею, что обстоятельства сложились подобным образом...
Вернувшись от князя, Маша сразу послала Антона за лошадьми и, простившись с графом Мюллером и Окуневским, тут же покинула Вязьму.
По дороге на Москву, проезжая мимо Бородинского поля, она приказала ямщику остановиться, вышла из экипажа и помолилась за тех, кто полил эту землю кровью. Она знала, что в числе прочих здесь погибли брат ее матери и дядя Митя, старший брат Владимира Илларионовича.
В Москву она въехала во второй половине дня. Солнце стояло высоко, ярко освещая маковки церквей и храмов. Город, казалось, улыбался ей, и Маша вдруг почувствовала, что сковавшее ее напряжение спало, и она впервые за много дней вздохнула легко и спокойно.
15
Маша вернулась в Петербург за неделю до отъезда барона в экспедицию. Первой ее встретила княгиня, обняла, заплакала, повела наверх к Владимиру Илларионовичу. Старый князь, вероятно от волнений и переживаний, захворал и почти не вставал с постели. Но, увидев Машу, оживился, улыбнулся ей и даже попытался сесть.
За две недели ее отсутствия и Зинаида Львовна, и Владимир Илларионович еще больше осунулись и постарели. И Машино сердце сжалось от боли – на кого она их покидает?
Она поцеловала князя в щеку, он ласково погладил ее по руке и вновь откинулся на подушки. Даже это небольшое движение вызвало у него сильнейшую одышку, и он на какое-то время закрыл глаза, но потом открыл их и выжидательно посмотрел на девушку:
– Ну, что там, деточка? Не томи душу!
Маша с торжеством оглядела князя и княгиню и весело улыбнулась:
– Все устроилось наилучшим образом: без всякого сомнения, я скоро должна получить письменное разрешение Государя на поездку в Сибирь.
– Маша, но как тебе удалось? – ахнула потрясенно княгиня. – Неужели ты сумела пробиться к императору?
– Не только сумела, но и собственноручно вручила ему прошение. Государь соизволил поговорить со мной и даже три раза поклонился мне во время нашей беседы.
– О господи! – опять ахнула княгиня, прижала ладони к щекам и переспросила: – Император разговаривал с тобой?
– Да, он спросил, знаю ли я, что представляет из себя Сибирь. Сказал, что я буду там несчастна. И еще, – Маша слегка покраснела, – ему все-таки стало известно, как я проникла в Петропавловскую крепость, и он меня заверил, что теперь она охраняется гораздо надежнее, чем прежде...
– Боже мой, – прошептала княгиня, – и после этого он пообещал тебе разрешение?
– И это еще не все! – улыбнулась Маша. – Вы не поверите, но, кроме графа Мюллера, который помогал мне изо всех сил, самое большое содействие мне оказали граф Лобанов, и... вы ни за что не догадаетесь, кто еще! – Она секунду помолчала, как бы давая возможность Зинаиде Львовне и Владимиру Илларионовичу самим назвать имя ее покровителя, но они смотрели на нее с прежним недоумением, и Маша сжалилась: – Сам великий князь Михаил Павлович!
– Ты шутишь, Машенька? – сказала княгиня с явным недоверием. – Совершенно невероятно, что его высочество соизволил помогать тебе после того, что случилось.
– В том-то и дело, – Маша пожала плечами, – я сама очень удивлена подобным обстоятельством, но его высочество был очень мил со мной и даже выразил сожаление, что Мите определено столь жестокое наказание.
Читать бесплатно другие книги:
