Грех во спасение Мельникова Ирина

Маша в сопровождении Антона выехала из Иркутска на следующий день поздно вечером, чтобы на рассвете переехать через Байкал. Отец и сын Кузевановы проводили ее далеко за город и пообещали через месяц быть в Терзе и привезти заказанные ею товары и провизию.

К Байкалу подъехали рано утром, когда еще только-только рассвело и серый холодный туман повис над рекой, озером и подступившими к самой дороге высокими горами, поросшими густой тайгой. Крутые синие хребты с приближением к озеру становились все выше и выше. Леса щетинились, расползаясь по склонам, теснились в ущельях, уступая место голым скалам, торчащим над снегом, как темные от времени, скрюченные старческие пальцы. В некоторых местах подступы к хребтам преграждали скопления огромных камней, а склоны были завалены буреломом.

Там, где горы чуть отступали от дороги, виднелись участки слегка подтаявшей пашни. Антон удивленно крутил головой и щелкал языком от восторга:

– Это ж сколько силы надо иметь, чтобы землю от такой дурнины расчистить! Ну прямо-таки распластали сопку, словно бараний бок...

Река бежала между двух крутых берегов. Как объяснил ямщик, она встает поздно, а при выходе из Байкала, где, как огромный зуб, торчит черная скала – Шаманский камень, – зачастую не замерзает совсем даже в самые лютые морозы из-за очень быстрого течения. Молодая Ангара, только что покинувшая своего батюшку, седой Байкал, грохотала камнями, недовольно ворчала, словно сердилась на берега, стиснувшие ее в своих объятиях и не позволявшие насладиться свободой. Она стремилась навстречу своему жениху, богатырю Енисею, и спешила скорее ускользнуть от сурового отца, опасаясь его гнева и погони, которую он непременно снарядит вслед за своенравной и непослушной дочерью...

Байкал открылся внезапно – бескрайняя плоская пустыня, уходящая за горизонт. Слежавшиеся надувы снега протянулись гигантскими языками вдоль озера, перемежаясь с участками совершенно чистого льда, сквозь который хорошо было видно воду. Маша тут же вспомнила Митино письмо, и сердце ее мучительно сжалось. Без сомнения, он следовал тем же маршрутом год назад и, как она, видел и эти угрюмые горы, и мрачные леса, и быструю реку, шумящую на порогах... А этот посвист ветра, крутящего поземку и тут же заметающего след их саней, был ли он так же тосклив, когда Митя пересекал Байкал? И что он испытывал, оставляя за спиной последний очаг цивилизации, каким был Иркутск на этой чужой и незнакомой земле?..

Несмотря на уверения ямщиков, что переезд через Байкал в это время не представляет особых трудностей, у Маши были некоторые опасения, и не без основания: Кузевановы объяснили ей, что на льду часто образуются трещины, лошади обычно чувствуют их заранее и приучены преодолевать их, но были случаи, когда подводы после метелей проваливались в присыпанные снегом ледяные ловушки. С помощью своих добрых хозяев она запаслась несколькими широкими и прочными досками, чтобы устроить нечто вроде мостика, если придется все-таки преодолевать подобные препятствия.

Доски эти везли на второй повозке. В ней ехали два приказчика Кузевановых – их Егор Савельевич отрядил сопровождать Машу до Терзинских рудников, когда узнал, что губернатор не выделил ей казаков для охраны. Оба приказчика, Зосима и Маркел, были здоровенными молодыми людьми и, как поняла Маша, не столько занимались торговлей, сколько сторожили обозы, которые Кузевановы и их компаньоны снаряжали в Москву и в Петербург.

О необыкновенной силе своих охранников Маша знала не понаслышке. Ночью, подъезжая к Байкалу, путешественники попали в сильнейший снежный занос, перегородивший дорогу, стиснутую с двух сторон высокими скалами. Лошади увязли по грудь, полозья ушли глубоко в снег, и, как ни кричали ямщики, как ни понукали лошадей, повозки оставались на месте.

Зосима и Маркел вышли из своего экипажа, приказали ямщикам выпрячь лошадей, затем спокойно в две руки подняли те и другие тяжело груженные сани и буквально вынесли их на свободный от снега участок дороги, а потом, так же молча, вернулись на свое место.

Оба сторожа были вооружены ружьями, и у Маши отпала необходимость постоянно держать наготове свой пистолет. Кроме того, при обыске багажа она скрыла от чиновников, что у нее есть оружие, и побаивалась, что ее могут отправить назад в Петербург, если обман невзначай обнаружится.

Поэтому вскоре пистолет перекочевал в карман Маркела, а Машу покинуло напряжение, прежде испытываемое при встрече с каждым мало-мальски важным чиновником или казачьим разъездом. Кузевановы предупредили ее, что казаки имеют право обыскивать любую повозку в поисках беглых, число коих неизменно увеличивается с приближением весны...

Остановившись на берегу озера, ямщики долго совещались между собой, тихо переговаривались, вглядываясь из-под козырьком сложенных ладоней в его необъятные дали.

– Море трескается, – сказал наконец один из них и посмотрел на Машу. – Боязно ехать, барыня, не прибавишь ли маненько за быструю езду?

Пришлось прибавить, и уже через полчаса мохнатые забайкальские кони лихо мчали их по льду, на ходу перемахивая глубокие трещины, так что ни разу и доски не понадобились. Только полозья повизгивали на голом от снега льду да грохотали сани, ударившись о кромку тороса.

На середине озера передохнули в установленной прямо на льду избе с железной печью, попили чаю, накормили лошадей. Зосима вызвался показать Маше чудо, которое можно встретить только на Байкале, в тех местах, где ветры не позволяют снегу задерживаться. Антон тут же увязался за ними.

Маша вступила на совершенно чистый лед и замерла от восхищения. Застывшие в нем пузыри воздуха были необычайными по красоте, казались чудесными цветами, похожими на лотосы и хризантемы, упрятанные какой-то волшебной силой в глыбы драгоценного горного хрусталя, чьи опавшие лепестки парили, кружились и исчезали в необъятных, прозрачных, как слеза, глубинах...

К ним подошел Маркел.

– Тут глубина – несусветная! – пояснил он, кивая на лед. – Летом, бывало, едешь на лодке, дух от страха захватывает. Вода такая прозрачная, что кажется, над пропастью плывешь. Видишь, как рыба ходит, скалы под водой... Смотришь, вроде близко, а на самом деле десяток, а то и поболе, саженей. Особенно тем непривычно, кто до этого по мутной воде плавал, боязно очень!..

Байкал они перевалили за день и уже к вечеру увидели над темной полосой тайги позолоченные заходящим солнцем купола Посольского монастыря, поставленного на месте убийства царских послов местными инородцами.

Видно, счастье все-таки не совсем отвернулось от Маши, потому что озеро, которое она считала главным препятствием на своем пути, они переехали благополучно и невероятно быстро, не встретив ни одной значительной трещины или полыньи, а первых казаков, сопровождавших фельдъегерскую четверку, увидели недалеко от Посольска, где Маша и ее спутники осмотрели монастырь, пообедали, а потом решили остаться на ночь.

Не желая себе признаваться, Маша испытывала необъяснимое удовольствие, проезжая там, где, несомненно, год тому назад проезжал и Митя. Он видел и этих монахов, любезно предложивших разделить их скромную трапезу, после которой Маша и ее спутники едва поднялись из-за стола, такой она была обильной и вкусной, и купола церкви, и галок, усеявших огромную березу за воротами монастыря... Возможно, и тот старый бурят с длинной трубкой в зубах, подслеповато щурящийся на свет, точно так же сидел на корточках возле своей юрты, и те же самые голые ребятишки выскакивали из нее, справляли нехитрую нужду и мигом исчезали.

За спиной лежал заснеженный, покрытый торосами Байкал, справа громоздились то ли облака, то ли горы, переходящие в облака. Розово-голубые днем, теперь они подернулись серой дымкой, затянувшей весь горизонт, и не верилось, что еще утром проезжали мимо этих серебристых, словно вырезанных изо льда пиков...

Морозы все эти дни стояли жесточайшие. Пар, вылетавший изо рта, тут же застывал по краям мехового капора и высокого воротника шубы, которым Маша, наученная горьким опытом, старательно прикрывала лицо. Тем более удивили ее приказчики, они ходили в полушубках нараспашку, лихо сдвинув на затылок волчьи малахаи. Да и шубы у них были тоже волчьи: как объяснил Маше еще Тимофей Кузеванов, мех этого зверя особо ценится у сибиряков из-за того, что не продувается ветром и ворот не обрастает куржаком, как это бывает в шубах из любого другого меха.

До Верхнеудинска доехали без всяких препятствий, но дальше пришлось взять две безрессорные повозки на колесном ходу и трястись на них более шестисот верст – снегу в этих местах очень мало, так что передвигаться в санях по песчаной почве оказалось почти невозможным, а после Кяхты, города на границе с Китаем, снег исчез совсем, зато участились пыльные бури, переносившие тучи песка.

Кяхта поднялась им навстречу из степи. Русский купеческий город со множеством тесовых и железных крыш, с белыми наличниками окон и крашеными ставнями. Выплыли маковки церквей – одна, другая, третья... Показалась позолоченная крыша дацана... Справа от Кяхты, отделенные неширокой полосой свободной степи, возвышались неряшливые постройки, словно разбросанные ветром на пустыре. Ямщик на мгновение повернул к Маше голову, показал кнутовищем на постройки и прокричал:

– Маймачен, китайский город!..

В Кяхте они остановились в старой бревенчатой избе с двуглавым орлом над входом и покосившейся вывеской «Почтовый станок» – так здесь назывались станции – и впервые за много дней смыли с себя въевшуюся желтую дорожную пыль и хорошо пообедали. Вечером Маша с Антоном сходили к вечерне, и она хотела отправиться к ночи в дорогу, но тучи красноватой пыли повисли на Кяхтой. В такое время лучше отсидеться дома. Степная пыль ест кожу, саднит в глазах и в горле...

Зимой по Забайкалью ветры редки, но с приближением весны они дуют все чаще и подолгу и становятся настоящим бедствием для местных жителей и путешественников.

После Кяхты, несмотря на то что Маша купила для себя и своих спутников специальные попоны, защищающие от песка, вся их дальнейшая поездка превратилась в сплошную и бесполезную борьбу с этим поистине дьявольским наваждением: песок тучами висел в воздухе, скрипел на зубах, забивался в волосы, одежду, обувь... Окрестные пейзажи были скучны и унылы, похожи на один дурной, бесконечно длящийся сон: желтая безлюдная степь, голые пологие холмы, разрушенные скалы, поросшие рыжим лишайником. Какие-то странные, грубо обтесанные камни разбросаны там и тут по степи, тянутся вдоль дороги, замирают на вершинах курганов... Серые, шершавые, избитые ветрами забытые надгробия... Здесь – родина древних монголов, здесь похоронены их предки. И где-то тут поблизости от границы, судя по рассказам Тимофея, покоится прах Темуджина, ставшего впоследствии великим Чингисханом...

Повозки, грохоча и дребезжа, поднялись по каменистой дороге на вершину плоскогорья.

– Смотри, барыня, – обернулся к ней ямщик, – вон где маньчжур живет!

Приземистые, бурые от прошлогодней травы холмы сползали волнистой лентой к югу, а за ними виделись уже более высокие горы. Там была заграница, и по виду она ничем не отличалась от той желтой и безрадостной степи, что расстилалась сейчас перед глазами Маши и ее спутников, – такая же холмистая и безлюдная...

вспомнилось вдруг Маше, —

Постоянное покачивание и тряска мешали сосредоточиться на какой-то одной мысли, но Маша нашла себе занятие: стала сочинять оправдательную речь, которую она постарается произнести при первой встрече с Митей. Требовалось не только упредить его гнев, но и дать знать об истинных причинах ее приезда, и все это в присутствии надзирателей, а они непременно заметят любой ее промах...

Мысленные упражнения в красноречии на некоторое время отвлекли девушку от созерцания убогих пейзажей, хотя худые предчувствия продолжали мучить ее всю дорогу до Читы.

Как и предупреждал губернатор, им встретилось очень мало поселений. Казачьи станицы стояли вблизи границы, а вдоль тракта на их пути лежали лишь три небольшие деревеньки, где они смогли купить молока и хлеба.

Из местного населения чаще всего попадались буряты, кочевавшие по этим пустынным местам с многочисленными табунами коров, лошадей и овец.

До Читы Маша ехала почти впроголодь. Зарин не обманул ее: на станциях, которые содержали в большинстве своем буряты, им предлагали сушеную или соленую говядину, а то и вовсе сваренную большими кусками очень жирную баранину, и Маша случайно заметила, как старая бурятка, вынимая мясо из чугунного казана, складывала его на деревянное блюдо, постоянно облизывая при этом пальцы. Теперь даже под угрозой голодной смерти Маша не пожелала бы прикоснуться к подобному обеду. Она понимала, что нельзя быть такой брезгливой, жизнь ее ожидает не самая лучшая, а привыкать придется и к более неприятным вещам, однако перебороть себя не могла.

Но ее охранники и, что удивительно, Антон не обращали на подобные пустяки никакого внимания и с аппетитом поедали все, что им предлагали на станциях, запивая мясо кирпичным соленым чаем с топленым жиром.

Все это было менее страшным по сравнению с тряской, которую они испытывали, передвигаясь по не слишком обустроенным дорогам этой богом забытой окраины Российской империи. Иногда Маше казалось, что она не доживет до следующей станции, так у нее болела спина. И долго еще после остановки ее трясло мелкой дрожью и чудилось, что она по-прежнему едет на телеге и подскакивает вместе с этим поистине инквизиторским средством передвижения на каждой едва заметной кочке.

Наконец они приехали в Тарбагатай, большое русское село, и остановились у золотопромышленника Курякина, к которому у Маши было письмо от Егора Савельевича. Но письмо можно было и не предъявлять, настолько здесь были рады каждому гостю. Сам Матвей Никитич Курякин вернулся лишь под вечер, но Машу и ее спутников встретила моложавая жена хозяина, истинная сибирская красавица – дородная, розовощекая, с соболиными бровями и огромными карими глазами. Не слушая возражений, она тут же велела затопить баню, потом устроила настоящий пир с двумя дюжинами блюд, начиная от жареного поросенка и кончая свежими фруктами, которые Курякиным исправно поставляли из Китая. Но более всего удивили Машу не яблоки и груши – их вдоволь было и у Кузевановых, – а огромное блюдо, доверху наполненное красной икрой, которую здесь ели, как кашу, ложкой, заедая горячими блинами.

Вскоре приехал Курякин, стал расспрашивать о дороге, Маша с трудом отвечала ему и не заметила, как заснула на диване в его кабинете. Антон позже рассказывал: это до такой степени растрогало хозяев, что они даже всплакнули, а потом сам хозяин взял Машу на руки и отнес в отведенную ей спальню.

Но Маша ничего не помнила, впервые за много дней оказавшись в чистой и мягкой постели, она проспала до полудня следующего дня.

Хозяева наотрез отказались отпустить ее в этот день, и Маша согласилась остаться на вторую ночь в этом гостеприимном доме. После обеда Матвей Никитич провез ее в своей коляске по селу, показывал дома, выстроенные декабристами. В одном из них жила его дочь, недавно выданная замуж за местного купца. Маша весьма опрометчиво попросила показать ей внутреннее убранство дома, так как Курякин рассказал, что обстановка осталась от прежних хозяев, а в гостиной до сих пор висит акварельный портрет Александры Муравьевой, работы кого-то из декабристов. Слишком поздно Маша поняла, какую ошибку совершила, переступив порог дома. Мало того, что ей не дали как следует рассмотреть ни сам портрет, ни мебель, привезенную бывшей хозяйкой за собой в ссылку, уже от порога Машу подхватили под руки, усадили за стол и не выпускали, пока она не взмолилась отпустить ее живой и здоровой...

До Читы оставалось чуть более двухсот верст, но после Тарбагатая вперемежку с бурятскими айлами появились русские села, жители которых были или потомками каторжан, или бывшими ссыльнопоселенцами, оставшимися навечно в Сибири. Они занимались хлебопашеством, охотой или торговлей, жили справно, достаток приучил их к спокойной, размеренной жизни и доброжелательному отношению к ближним. Как и в свое время Митю, Машу особо поражали чистота в избах и порядок на подворьях, скрывавшихся за массивными заборами и огромными воротами, которые всегда были готовы распахнуться навстречу путнику, нуждающемуся в помощи.

Маркел рассказал Маше об обычае, испокон веку существующем в этих местах и показывающем, насколько милосердны люди, испытавшие на себе ужасы каторги, дурное обращение местного начальства и полуголодное существование на многочисленных рудниках и железоплавильных заводах. В каждом селе, при каждом доме были устроены под окнами небольшие полки, на которые хозяйки выносили ржаной или пшеничный хлеб, творог, яйца, выставляли крынки с молоком и простоквашей. Тем самым жители не только подкармливали беглых, проходивших через село ночью и собиравших своеобразное подаяние, но избавляли свои подворья от воровства – этакое весьма интересное сочетание христианской добродетели и простой житейской предприимчивости...

К Яблоневому хребту они подъехали глубокой ночью, и ямщики отказались ехать дальше, пришлось прибегнуть к давно испытанному и верному способу – дать на водку, он и здесь помог незамедлительно. Через час с трудом поднялись на огромную крутую гору, с еще большим трудом спустились с нее, а через час с небольшим достигли станции, последней перед Читой.

Молодая бурятка в меховом тулупе, разукрашенном разноцветной вышивкой бисером, и в огромной островерхой шапке, из-под которой выглядывало множество мелких косичек, украшенных кораллами (местные жители называли их моржанами), встретила путников во дворе, проводила на станцию и исчезла, как оказалось, до утра.

На станции было совершенно темно, но Маше почудилось какое-то движение в глубине комнаты, она различила силуэт человека, мелькнувший на фоне окна, и тут же резко в тишине стукнула дверь, а вслед за этим послышался новый звук, словно кто-то поспешно задвинул за собой задвижку.

Маша велела Антону принести свечи. В комнате стало светлее, лишь по углам копошились неясные тени, да еще чернее стала ночь за окном. В печи уютно потрескивали дрова, большая кошка, непременная жительница почтовых станций, ласково терлась о колени Маши, а ее отважная охрана пристроилась на широких лавках у стен и спала крепким сном. Правда, Антон изредка приоткрывал то один, то другой глаз и пытался уговорить хозяйку прилечь на свободные полати и поспать хотя бы пару часов. Но Маша так и просидела всю ночь на лавочке за столом. Спать ей не хотелось. Она думала о том, что через несколько часов увидит Митю. И нервная дрожь, которую она испытала, когда Маркел сказал, что до Терзи осталось меньше двухсот верст, не покидала ее до самого утра.

Лишь только забрезжило в окне, Маша разбудила Антона и велела ему подавать чай. Внезапно за их спинами распахнулись двери, и из соседней комнаты появился молодой человек, поразивший ее своей одеждой и внешностью. Он был высокого роста, стройный, подтянутый, с тонкими чертами лица, которое выдавало его азиатское происхождение, но было лишено того темно-бурого оттенка, какой имели встречавшиеся на их пути буряты, отчего, наверное, и получил этот народ свое название.

Одет незнакомец был богато и не без изящества в халат китайского покроя из голубой камфы, затканный шелком с серебром и обшитый бобровым мехом. Голова у него была обрита, и лишь на затылке оставалась длинная коса, такая же, как у китайцев. В руках он держал остроконечную шапку, обшитую великолепным мехом бобра. Молодой человек приложил руку к груди и низко поклонился Маше. И хотя поклон этот не походил на европейский, но проделан был с привычной ловкостью.

Молодой человек выпрямился и улыбнулся открытой дружелюбной улыбкой, показав при этом прекрасные белые зубы. Тут же вбежали несколько бурятов, расстелили на одной из лавок яркий красно-синий ковер и бросили на него несколько подушек. Молодой человек, мягко ступая сапогами без каблуков, прошел к скамье и величественно, не сгибая спины, опустился на ковер.

Маша с недоумением посмотрела на своих охранников, и Зосима, почти не разжимая губ, прошептал ей на ухо:

– Это тайши, бурятский князь, начальник над этими инородцами.

Маша слегка поклонилась молодому тайши и пригласила его попить с ней чаю. Тот вновь расцвел довольной улыбкой, сел вместе с ней за стол, но, сделав пару глотков, вдруг вскочил с места и поспешно, даже не поклонившись Маше, вышел из комнаты.

– У, чертова орда! – выругался Антон. – Вроде и князь, а никакого понятия нету, как с барышнями обращаться.

Маша рассмеялась:

– У них одни законы, Антон, у нас другие, так что не стоит лезть со своим уставом в чужой монастырь...

Но она не успела договорить, на пороге вновь появился юный бурятский князь. Теперь он был не один, а толкал перед собой толстого, неповоротливого китайца, оказавшегося переводчиком.

Смущенно улыбаясь, тайши объяснил Маше, что его зовут Толгой Баджиев и он в сопровождении своих сайтов[30] и нукеров[31] следует на родину. Много лет с раннего детства прожил он в ламаистском дацане,[32] получил образование, а теперь должен вернуться в свой улус,[33] чтобы управлять своим народом после смерти отца. Он извинился перед Машей, что вынужден пользоваться помощью толмача: ширетуи[34] говорили с ним только по-китайски, и потому юный бурятский князь почти забыл не только русский, но и родной язык.

Он с любопытством расспрашивал Машу, кто она такая, куда едет и зачем, и очень удивился, что она невеста ссыльнокаторжного и направляется в острог к своему жениху. Задумавшись на мгновение, он что-то быстро сказал китайцу-переводчику, и тот передал Маше приглашение тайши следовать до Читы на его лошадях.

А кони у него были необыкновенно бойкими и красивыми, повозка устлана коврами и закрывалась медвежьей полостью. И Маша решила: эх, была не была! И согласилась. Очень уж симпатичным был этот совсем еще молоденький князь и смотрел на нее с такой робкой и смущенной улыбкой, что просто грех было отказываться промчаться последние версты с ветерком, в компании приятного человека...

Дорога забирала все круче и круче вверх, но резвые красавцы кони шли ходко и играючи взлетели на перевал. Две повозки Маши и следующие верхом сайты и нукеры все еще поднимались в гору, и тайши сделал девушке знак выйти из экипажа. Они прошли к небольшой пирамиде, сложенной из камней и окруженной хилыми, растрепанными горным ветром лиственницами. Редкие, скрюченные ветви были сплошь унизаны разноцветными ленточками, кусочками меха и кожи.

– Омо! – сказал тайши и показал на камни и разукрашенные деревья, а китаец-переводчик пояснил:

– Бог! – Сложив молитвенно ладони, устремил узкие, заплывшие жиром глазки в небо и добавил: – Молиться. Люди. Молиться.

Маша кивнула головой, дескать, поняла. А тайши улыбнулся ей и сказал:

– Ижимей-тайлаган,[35] – обвел рукой простиравшуюся вокруг тайгу и, как и китаец, молитвенно сложил руки.

Маша вспомнила, что ей рассказывал по этому поводу Тимофей Кузеванов. У местных народов есть обычай устраивать подобные омо – примитивные святилища в честь духов, хозяев этих мест, на вершинах гор, на перевалах, на берегах озер, в степи. По поверью, они охраняют человека от напастей, но всякое может случиться, и поэтому каждый проезжающий мимо святилища обязан задобрить духа каким-либо подношением. Иногда рядом с омо устанавливают деревянных идолов-онгонов. Рты у них щедро смазаны бараньим жиром, а деревья вокруг, как и здесь на перевале, украшены разноцветными ленточками.

Толгой подошел к одному из деревьев и повязал на ветку красивый узорчатый платок. Маша, повинуясь внезапному порыву, сняла с шеи шелковый шарфик и повесила его рядом с платком тайши. Он одобрительно улыбнулся, взял девушку за руку и подвел к только что поднявшимся на перевал спутникам. Ее повозки также благополучно добрались до перевала, и теперь оба приказчика и Антон стояли рядом с ними и с любопытством наблюдали, как она в сопровождении тайши подошла к самому старому из сайтов и низко поклонилась ему. Старик что-то сказал ей на ломаном русском, кряхтя, слез с лошади и направился к святилищу. Один из нукеров спешился вслед за стариком, достал из его переметной сумы бубен, какие-то странные колокольчики без язычков и короткое копье с привязанным на конце рукоятки лисьим хвостом.

– Смотри-ка, шаман! – протянул за спиной Антона Маркел. – Чегой-то буряты затеяли?

Тем временем и остальные всадники спешились и окружили омо. Шаман вышел в центр круга. Плечи, спину и грудь его покрывала пелерина из белого миткаля, увешанная разными погремушками, которые звенели и грохотали при каждом его шаге. Голову закрывала островерхая шапка, обшитая белой мерлушкой, ее венчали уже известные колокольчики.

Шаман медленно и мерно стал бить в бубен, поначалу топчась на одном месте. Постепенно темп убыстрился, и с каждым новым ударом шаман все стремительнее и стремительнее кружился вокруг своей оси, повторяя раз за разом одни и те же слова, то выкрикивал их пронзительно, на самой высокой ноте, то глухо и угрожающе ворчал, словно предупреждал кого-то или пытался напугать.

Маша, стоявшая рядом с тайши ближе всех к шаману, испуганно следила, как мотается его голова на тонкой старческой шее. В какой-то момент ей показалось, что голова старика вот-вот оторвется, но удары бубна стали раздаваться реже и звучали уже тише. Бешеный танец постепенно становился медленней и спокойней. Наконец старик в последний раз потревожил свой бубен, утробно рыкнувший, и остановился, словно прислушиваясь к чему-то...

Вдруг Маша охнула и отступила назад, рот старика безобразно растянулся, из него выглянула огромная медвежья лапа и тут же опять исчезла. Шаман громко закричал и несколько раз пронзил воздух своим копьем.

Маша, потрясенная до глубины души столь необычным зрелищем, оглянулась на своих телохранителей – они стояли, разинув рты от удивления. Антон, заметив ее взгляд, развел руками и озадаченно покачал головой. И только на самих бурятов манипуляции шамана не произвели почти никакого впечатления... Они лишь быстро, оживленно заговорили друг с другом, показывая руками то на шамана, то на Машу, то на каменный омо и деревья, на ветвях которых развевались дары тайши и Машин шарфик. Тем временем шаман, шатаясь, вышел из круга и сел прямо на снег, положив рядом бубен и копье, а потом обессиленно упал на землю, и тут же двое крепких нукеров подхватили его под мышки и оттащили к одной из повозок.

Тайши удовлетворенно улыбнулся и что-то сказал Маше. Китаец перевел:

– Все будет хоросо. Эрлэн-хан[36] пропустит вас и не возьмет дани. Шаман Бильчэ прогнал злых эжинов,[37] позвал бурханов[38] помогать красивой девушке...

Через час впереди на горе показалась Чита, небольшой уездный городок, серый и унылый, с полусотней потемневших от непогоды изб и старым острогом, в котором каторжане дожидались отправки на рудники.

Переехав через небольшую речку, все повозки и сопровождавшие их всадники вскоре остановились у комендантского дома. Тайши вышел из экипажа и подал руку Маше. Она пошла рядом с ним по узкой дорожке к дому, но почти ничего не видела от дурных предчувствий: сейчас ей предстояло встретиться с тем, кто спрашивал у Мити, согласен ли тот жениться на своей невесте.

На крыльце появился сухощавый седой человек в мундире генерал-майора и заторопился ей навстречу. С удивлением Маша заметила, что он радушно улыбается, словно встречает давнюю и симпатичную ему знакомую.

Тайши что-то произнес за ее спиной. Маша остановилась и оглянулась. Молодой человек протягивал ей три больших пера, стянутых у основания витым шелковым шнуром. Девушка приняла подарок, прижала его к груди и благодарно улыбнулась. Китаец-переводчик торопливо, оглядываясь на подходившего к ним генерала, прошептал:

– Это знак тайши. Перья священного орла... Племя хори ведет свой род от орла. Покажи их любому ойроту, и он скажет тайши... Тайши поможет...

– Спасибо, – успела прошептать Маша, потом сняла с пальца тоненькое колечко и подала его Толгою. Тот быстро надел его на мизинец, низко поклонился девушке, затем сел в свою повозку и вместе со спутниками умчался со двора, а генерал подошел к Маше, представился комендантом Нерчинских и Терзинских рудников Константином Сергеевичем Мордвиновым и пригласил пройти в дом.

Продолжая доброжелательно, почти ласково улыбаться, он провел ее в свой кабинет, усадил в глубокое кресло и принялся рассматривать проездные документы.

– Да-с, – протянул наконец генерал-майор, отложил в сторону бумаги и, слегка постукивая кончиками пальцев по крышке стола, с веселым удивлением оглядел девушку, – кажется, теперь я понимаю нетерпение вашего жениха. Князь считает дни до вашего приезда, но, к сожалению, вы увидитесь с ним не раньше чем через два-три дня. Я провожу вас в Терзю лично, а ваших телохранителей придется отослать обратно в Иркутск. У вас есть разрешение оставить при себе только одного человека. Но прежде чем отправиться на рудники, вы должны дать мне расписку.

«О господи! Еще одну!» – вздохнула Маша про себя.

Комендант заметил ее недовольство и произнес уже без прежней улыбки:

– Вы подпишете бумаги, которые определят распорядок вашей жизни с того момента, как вы станете женой ссыльнокаторжанина. – Он достал из шкафа несколько бумаг и, надев очки, просмотрел их, прежде чем передать Маше.

Правила, которые ей предписывалось исполнять, почти ничем от ранее подписанных не отличались, кроме того, пожалуй, что Маша должна была вести строгий учет потраченным ею деньгам, записывать все свои издержки в специальную книгу и при требовании коменданта незамедлительно предоставлять ее для досмотра. Не позволялось заводить вещи сверх указанного списка, в частности оружие, лошадей, средства передвижения – телеги или сани...

Запрещалось присылать мужу любые хмельные напитки, а то вино, которое она везла с собой, комендант приказал оставить в Чите доктору на нужды больных.

Свидания с мужем ей дозволялись лишь в арестантской палате в присутствии дежурного офицера через два дня на третий, но самое главное, она не имела права отлучаться с определенного ей места поселения и отправлять куда-либо своего слугу без разрешения господина коменданта или, в случае его отсутствия, без ведома старшего офицера.

Подобные запреты были серьезным препятствием на пути осуществления ее планов, но не такими страшными, какими она представляла их раньше. За свое долгое путешествие Маша поняла, что в ее родном государстве многие законы действуют лишь на бумаге. А русский человек всегда отыщет лазейку, как обойти их, чтобы и самому не остаться внакладе, и не обидеть особо государство – хуже того не бывает, если оно вдруг обнаружит, что его обвели вокруг пальца, и ополчится против своего излишне ловкого подданного.

* * *

На следующее утро комендант отбыл на Терзинские рудники. Маша ехала с ним в одном экипаже, хотя приняла приглашение Мордвинова с некоторым опасением. Ямщиком у коменданта был высокий красивый казак, очень смуглый, с пронзительно черными глазами, с пышным чубом, горбоносый и белозубый. Мордвинов объяснил, что мать у него – дочь китайского князя, а отец – забайкальский казак из рода Гантемировых. Был он очень подвижен, ловок, двигался по-кошачьи мягко и осторожно, но и дик был, и крут характером под стать своим лошадям, которых при закладывании экипажа едва сдерживали пять или шесть казаков. Стоило коменданту и Маше занять свои места, казаки разом распахнули ворота, отскочили от лошадей в стороны, и тройка вырвалась на простор с такой бешеной скоростью, что у девушки на мгновение захватило дух и показалось, будто экипаж взмывает в небо.

На поворотах его слегка заносило в сторону, ямщик оглушительно свистел и откидывался назад, натягивая поводья, и тройка по-прежнему мчалась вперед. В одном месте им пришлось проезжать по узкому деревянному мосту без перил, перекинутому над глубоким ущельем. Тройка неслась на такой дикой скорости, а мостик был так узок, что Маша даже зажмурилась, представляя, как еще мгновение – и они полетят в пропасть. Но колеса благополучно пересчитали доски и опять загрохотали по каменистой дороге. Антон, следовавший за ними в тарантасе, груженном багажом, и едва поспевавший за тройкой, рассказал после, как замерло и чуть не выпрыгнуло из груди его сердце, когда одно колесо все-таки не вписалось в мостик и прокатилось по воздуху...

В пути их сопровождали два десятка вооруженных казаков. Места здесь глухие, таежные. На дорогах шалят не только беглые, но и местные жители, которые вчера еще сами были каторжными, а порой из Китая приходят хунхузы.[39] Они отличаются особой жестокостью и не упускают случая напасть на слабо защищенный обоз или торговый караван.

На одной из станций они застали семью смотрителя в страшном горе. Их младшего сына, мальчика лет пятнадцати, послали проводить до Читы пойманного на днях беглого, но дорогой тот убил мальчика, забрал лошадь и скрылся. Комендант объяснил Маше, что такое достаточно часто встречается в Сибири. Беглых ловят, как диких зверей, за приличное вознаграждение, зато и они, в свою очередь, никого не щадят, и убить человека им ничего не стоит...

Только через трое суток, и то поздней ночью, добрались они до Терзинского Завода, и комендант подвез Машу к большому дому, куда ее определили для проживания. Встретила их хозяйка, пожилая, подслеповатая женщина, она зажгла масляную лампу и предложила ужин: топленое молоко и полюбившиеся Маше еще теплые шаньги с картошкой.

Хозяйку звали Прасковьей Тихоновной. Она была вдовой казачьего старшины, умершего три года назад от оспы. У нее самой лицо тоже было побито этой злодейской болезнью, из-за которой она стала плохо видеть. Но, несмотря на это, женщиной она оказалась любопытной и засыпала Машу вопросами о ней самой, о ее семье, о том, как она перенесла дорогу и не слишком ли устала...

Антон, подложив под голову большую подушку в пестрой ситцевой наволочке и укрывшись полушубком, давно уже спал на лавке у окна, а шустрая казачка продолжала пытать Машу, не позволив ей задать ни единого вопроса о жизни в поселении, о Мите, наконец. Не могла же Прасковья Тихоновна не знать его... Но та, наскучавшись без собеседника, принялась рассказывать о своей нелегкой жизни, о том, что проклятая Сибирь сначала отняла у нее молодость, потом – трех сыновей, а потом забрала и мужа, оставив ее доживать свой век в одиночестве.

Маша слушала ее тихий, размеренный говорок, как будто сухие горошины тихо шуршали и перекатывались по столу, и постепенно стала клевать носом, а затем и вовсе опустила голову на ладони и заснула.

Сквозь сон она слышала причитания хозяйки, помогающей ей дойти до постели и раздеться. Уже в следующее мгновение Маша почувствовала, как погружается во что-то мягкое, воздушное, и, ощутив запах чистого белья, счастливо вздохнула и опять заснула. И впервые с отъезда из Санкт-Петербурга проспала всю ночь спокойно и без сновидений.

Утром Машу разбудила хозяйка, позвала завтракать и с заговорщицким видом доложила, что у нее есть новости о ее женихе.

Прасковья Тихоновна бойко сновала от плиты к столу, выставляя вокруг большого медного самовара блюда с молочной кашей, пироги с черникой, блины со сметаной, и все говорила, говорила, не давая Маше вставить слово:

– Я, девонька, сегодня раненько поднялась, смотрю, ты спишь сладко, разметалась по постельке-то с устатку, ну, я потому будить не стала. Дай, думаю, сгоняю до острогу, авось узнаю, что к чему. И правда, там сегодня в дежурстве сродственник моего Захара, сын его покойной сестры Павлины, царствие ей небесное, – перекрестилась хозяйка и вновь торопливо зачастила: – Он мне все как на духу выложил: жив-здоров, значит, Димитрий Владимирович, сегодня в баньку мимо наших окон пойдет, тут мы его, горемычного, и встретим... – Прасковья Тихоновна замерла на секунду, словно к чему-то прислушиваясь, и Маша получила возможность спросить ее:

– Но откуда вы знаете, что я приехала именно к Дмитрию Владимировичу?

– Как откуда? – уставилась на нее с удивлением хозяйка. – Из благородных он один такой в остроге. Тем более князь... Охрана его не иначе как «ваша светлость» кличет. Мордвинов ругался, запрещал поначалу, а теперь, смотрю, и сам нет-нет да и оговорится... – Она опять насторожилась, и Маша с недоумением проследила за ее взглядом.

Заметив ее удивление, хозяйка пояснила:

– Скоро первую партию поведут. Не пропустить бы. Гошка хотя и сказал, что ваш жених во второй партии, но кто его знает...

Раскрылись двери, и в избу ввалился Антон с большой охапкой березовых дров, сбросил их на железный лист перед плитой и радостно улыбнулся:

– Принимайте, Прасковья Тихоновна, работу! Все пять чурок расколол, до единой! Смог бы и побольше, но все кончились!

Хозяйка всплеснула руками и рассмеялась:

– А я-то думаю, куда это Антоша запропал? Послала за дровами, а его словно черти с квасом съели. И невдомек мне старой, что топором кто-то поблизости стучит, думала, сосед с утра забавляется. Эх ты, голова садовая! – Она легонько шлепнула парня по макушке. – У меня же десять поленниц под навесом, а ты принялся чурки из-под снега тягать!

– Не привычный я к поленницам, – смущенно ухмыльнулся Антон, – но ведь и те, что нарубил, не пропадут?

– Конечно, не пропадут, – опять захлопотала вокруг стола хозяйка, – мы, сибиряки, люди запасливые! У меня дров на две зимы с лишком заготовлено, а твоими сейчас поленницу доложим, и опять она полная будет.

Прасковья Тихоновна подперла щеку ладонью и призадумалась, наблюдая, с каким аппетитом Антон поглощает ее пироги, запивая их уже третьей чашкой чая. Наконец не выдержала:

– Старший у меня в двенадцать лет на Аргуни утонул. Бедовый был, страсть. Сейчас уже вырос бы, непременно таким вот красавцем, как Антоша, стал бы. – Она вытерла набежавшие на глаза слезы и уже с улыбкой посмотрела на Машу, пересевшую к окну. Стекла затянуло пушистой изморозью, и сколько Маша ни силилась рассмотреть, что происходит на улице, не смогла.

– Да ты не суетись, услышим, как их поведут, – успокоила ее хозяйка, заметив бесполезные попытки девушки оттаять дыханием хотя бы небольшой просвет на стекле.

И действительно, через некоторое время раздался мерный глухой звук, как будто где-то далеко-далеко ехала груженная пустыми бочками подвода и слегка погромыхивала ими на неровностях булыжной мостовой.

– Ведут, родимых, – удовлетворенно вздохнула хозяйка и перекрестилась. – Слышите, как цепи бухают-то?

Маша, как была в одном платье, рванулась к двери, но Прасковья Тихоновна ухватила ее за рукав и приказала:

– А ну-ка, сиди пока и не высовывайся! Лучше форточку отвори и посмотри, не видно ли твово милого.

Маша вновь бросилась к окну, распахнула форточку и выглянула на улицу. По улице двигались десятка два арестантов, облепленных снегом, в заледеневших оковах. Со всех сторон их окружили вооруженные солдаты. Каторжники шли, низко опустив головы, держа под мышкой узелки с бельем. Но, как Маша ни вглядывалась в их серые, изнуренные лица, Митю среди них не обнаружила.

– Ну, ладно, затворяй уж фортку, а то всю избу застудишь, да и сама захвораешь! – заторопила ее хозяйка. – По лицу вижу, нет там твово суженого. Знать, не обманул Гошка...

Но только Маша успела захлопнуть форточку и сойти с лавки, на которой стояла коленями, в стекло тихо постучали. Маша вновь метнулась к окну и увидела снаружи молодого солдата, видно, из охраны. Испуганно озираясь по сторонам, он торопливо прошептал, что его светлость поведут вслед за первой группой, а не после обеда, как намечалось раньше. Сообщив это, солдатик – видимо, это и был Гошка – спрыгнул с завалинки и помчался со всех ног догонять арестантов, пока унтер-офицер не заметил его отсутствия.

Маша тут же велела Антону одеться потеплее и поставила его на крыльце, наказав кричать ей сразу же, как он увидит своего барина, а сама вся превратилась в ожидание, держа наготове короткую хозяйскую шубейку, более легкую и удобную, чем ее шуба, и теплую пуховую шаль, которую Зинаида Львовна подарила ей в дорогу.

Но прошло не менее часа, прежде чем Антон, уже изрядно продрогший на своем посту, завопил истошным голосом:

– Барин! Барина ведут, Мария Александровна!

Маша выскочила на крыльцо и увидела в колонне арестантов Митю, казалось, еще более похудевшего, с окладистой темной бородой, повзрослевшего, с угрюмым выражением лица, и только глаза его были прежними – ярко-синими и словно светившимися на темном обветренном лице. Она успела заметить, что на нем рваный короткий полушубок, совсем не тот, какой они ему отослали, и нелепый войлочный колпак. В следующее мгновение их глаза встретились, и Маша прижала одну руку к груди, стараясь унять бешеное биение сердца, а другой прикрыла рот, чтобы не закричать, не разрыдаться во весь голос. Какую-то секунду они смотрели друг на друга. Маша не могла ошибиться: поначалу его глаза сверкнули сумасшедшей, неподдельной радостью – и тут же потемнели от гнева. И, даже не улыбнувшись, а это было самое малое, на что она втайне надеялась, Митя встряхнул головой и посмотрел на нее с такой неприкрытой злостью, что Маша судорожно вздохнула, отступила назад и, если бы Антон не поддержал ее, непременно бы упала.

Но лакей передал ее хозяйке и вдруг, спрыгнув с крыльца, бросился к своему барину. Солдат конвоя попытался оттолкнуть его, но Антон ухватил его за плечи, словно стул, отставил в сторону и обнял Митю. Маша увидела, как просветлели и расплылись в счастливой улыбке лица Антона и его хозяина. Но, похоже, они не успели и словом обмолвиться, на Антона налетели сразу три солдата, оттащили его от Мити, а один из сторожей даже замахнулся на парня прикладом. Маша заметила, как побледнел Антон, увернулся от удара, а затем выхватил у конвоира ружье и отбросил его в сторону. Два оставшихся солдата вскинули ружья к плечу. Не чуя под собой ног, Маша сбежала с крыльца и загородила Антона.

Конвоиры тем временем остановили колонну. Маша увидела бегущего на шум толстого унтер-офицера, за которым едва поспевал совсем еще юный поручик.

– Это что за безобразие? – прорычал унтер-офицер, с трудом переводя дыхание после пробежки по глубоким сугробам. – Что вы себе позволяете, мадам?

– Ничего предосудительного я себе не позволяю, – сердито сказала Маша и с вызовом посмотрела на подбежавшего поручика. – Интересно, как бы вы поступили, если бы встретили близкого вам человека, которого не видели более года?

– Сударыня, – поручик покраснел и отвел глаза в сторону, – вы нарушили предписание не подходить к заключенным без особого на то разрешения. Ваш слуга посмел напасть на конвой и обезоружить солдата. Я вынужден задержать его и отвести в холодную, пока господин комендант не решит, как с ним поступить дальше.

Маша бросила быстрый взгляд поверх головы офицера. Митя хмуро наблюдал за происходящим и, заметив, что она смотрит на него, отвернулся. Сердце у Маши сжалось. Похоже, все ее старания напрасны и Митя крайне недоволен ее появлением здесь. Она стиснула зубы, чтобы не выдать своего смятения, и подступила к поручику, сжав кулаки и раскрасневшись от негодования:

– Если вы вздумаете забрать в холодную моего слугу, то забирайте и меня. Я виновата не меньше, раз позволила себе выйти на крыльцо и взглянуть на дорогого мне человека.

Но тут на ее сторону неожиданно встала Прасковья Тихоновна. Оттеснив девушку в сторону и подбоченясь, она пошла грудью на унтер-офицера, удерживающего за руку Антона:

– Ах ты, Ерофейка, собачий сын! Не видишь разве, что они люди новые в наших краях и не приучены эти подлючьи законы справлять? Что ты лапы распустил, схватил парня и рад! Он барина свово увидел, с которым вместе с пеленок рос. Он ему вроде брата, а ты, вражья детина, вместо того чтобы людям обняться позволить, ружжо им в морду тычешь!

– Ты, Прасковья, охолонись, – угрожающе проворчал унтер, – а то ненароком и сама загремишь в холодную, чтобы языком попусту не трепала и служивых при исполнении обязанностей не оскорбляла!

– Нет, вы только посмотрите, люди добрые! – Прасковья Тихоновна перешла на более высокие тона, а поручик страдальчески сморщился и отступил за спины солдат. – Вы только посмотрите! – Она сжала внушительный кулак и поднесла его к усам Ерофея. – Ты это нюхал? Я им, бывало, мово мужика усмиряла, а ты против него – тьфу! Сакердон на палочке! – Она сплюнула под ноги унтер-офицеру и с гордым видом оглядела присмиревших солдат и молча взиравших на происходящее каторжников. – Ты, Ерофейка, еще с голой задницей до ветру бегал, когда я с мужем своим, Захаром Данилычем по Амуру ходила, с маньчжуром сражалась не хуже мужика какова. Мне сам генерал-губернатор руку целовал, когда я Мишку-колодника в лесу споймала. Не помнишь разве, сколько тот невинных душ загубил? Или хочешь, чтобы и тебя душегубом прославили?

– Успокойся, Прасковья Тихоновна! – подал голос поручик. – Отпустим мы твоих постояльцев. Но вам, барышня, придется подать письменное объяснение на имя коменданта. Я не имею права не доложить ему об этом случае. А там уж как он решит, наказывать вас или на первый раз внушение сделать!

– А ты, Петруша, не хитри, – погрозила ему пальцем Прасковья Тихоновна, – ведь как ты это дело представишь, так оно и будет. – Хозяйка решительно схватила за руку Антона. – Пойдем, Антоша, пойдем, сынок, этим дьяволам только волю дай, живо в кандалы закуют и в рудник отправят. – Она подтолкнула Антона к крыльцу и обратилась к Маше: – Возвертайся, девонька, в избу, а то энти ироды всех бедолаг заморозят. Им-то самим что, в валенках да тулупах, а у каторжных – шубейки на рыбьем меху да опорки, что каши просят. – Она еще раз обвела всех сердитым взглядом и пригрозила: – Только попробуйте мне девку или парня тронуть! Не посмотрю, что ружжо в руках, по-своему расправлюсь, да так, что вся округа со смеху помрет.

– Ну, ведьма, форменная чертова невеста! – сплюнул в сердцах унтер-офицер и, повернувшись к понурившимся каторжникам, крикнул что было мочи: – Становись, ядрена вошь! Вперед, шагом марш!

Стоя на крыльце, Маша проводила взглядом медленно бредущих людей и вздохнула. Митя даже не соизволил оглянуться. Она сглотнула сухой и колючий комок в горле и поймала грустный взгляд хозяйки.

– Ох, милая, что-то не слишком тебе обрадовался женишок-то твой. Похоже, даже рассердился, с чего бы это? – полюбопытствовала Прасковья Тихоновна.

– Понятия не имею, – пожала плечами Маша, изо всех сил стараясь не расплакаться и даже сделать веселое лицо, – возможно, он испугался за нас с Антоном...

– Я и сама испугалась, – призналась женщина и улыбнулась. – Кулаком-то Ерофею в морду тычу, а у самой сердце в пятках: вдруг стрелять велит или саблей вдарит?

– Но унтер-офицер, кажется, больше вас напугался, а поручик тем более. У него даже веснушки побелели от страха!

– Так им и надо, бесовым детям, – улыбнулась польщенно Прасковья Тихоновна. – Пусть знают, каково руки распускать! А ну-ка, Антон, – она лихо подмигнула парню, – пошли дрова в поленницу складывать, пока тебя не заарестовали! – Она спустилась с крыльца и направилась к большой куче дров у ворот.

Антон на секунду задержался рядом с Машей и торопливо проговорил:

– Не беспокойтесь, Мария Александровна! Я барину успел шепнуть, что к чему! Теперь он вас не выдаст.

Он быстро догнал хозяйку, набрал полную охапку дров и направился к начатой поленнице, расположенной под навесом.

Маша вернулась в избу и, не раздеваясь, присела на лавку под окном. Опустив руки на колени, она некоторое время бессмысленно смотрела перед собой, потом тряхнула головой, словно избавляясь от дурного сна. Митя не обрадовался ей! Ну и что в этом странного? Разве ожидала она другого отношения? Слава богу, Антон успел предупредить его, и это первая серьезная победа, несмотря на тоже первые, с ходу приобретенные неприятности.

Она встала с лавки, повесила шубейку на крюк, подошла к своим чемоданам, сложенным грудой у дверей, и принялась разбирать их. Наконец нашла то, что искала. Из большого саквояжа достала изящное настольное зеркало и поставила на подоконник перед собой. Маше предстояло выяснить, когда комендант соизволит дать разрешение на свидание с Митей, а для этих целей следовало привести себя в порядок и принарядиться как следует.

* * *

Но Мордвинов не заставил себя ждать и после обеда приехал сам. Попросил веник у Прасковьи Тихоновны, обмел от снега высокие сапоги из белого войлока и прошел к столу. Хозяйка велела Антону раздувать самовар, а сама принялась носить из печи пироги, но комендант строго посмотрел на нее, и Прасковья Тихоновна внезапно вспомнила, что у нее масса дел во дворе и в хлеву, и, прихватив Антона с собой, ушла, оставив Машу один на один с генералом.

Старик некоторое время молчал, постукивая задумчиво пальцами по табакерке, которую достал из кармана мундира, но курить не стал, отложил ее на стол и пристально посмотрел на Машу:

– Ну, и что, сударыня, прикажете с вами делать? Сегодня, уже в первые часы вашего пребывания на руднике, я получил жалобу начальника караула поручика Костоустова о недопустимом поведении вашего слуги Антона Макарова, причем вы, вместо того чтобы остановить его и признать свою вину, вели себя вызывающе и пререкались с унтер-офицером Ерофеем Шибунеевым. Подобное безобразие наблюдали не только ссыльнокаторжные, но и несколько мастеровых завода. Я вынужден высказать вам порицание и пока устное предупреждение о том, что в случае повторения подобного инцидента ваш слуга будет отправлен назад в Россию, а вам будет запрещено в течение полугода встречаться с вашим женихом Дмитрием Гагариновым.

– Простите, Константин Сергеевич.

Маша недружелюбно посмотрела на него. Комендант только на первый взгляд казался радушным и милым, а на самом деле был таким же чинушей и придирой, как и сотни ему подобных старых служак, не умеющих и не желающих отступить от буквы закона. Но, как ни велико было ее разочарование, жить ей здесь предстояло еще не один день, поэтому волей-неволей приходилось сдерживать себя и подчиняться приказам этой старой грымзы в генеральском мундире. Девушка вздохнула и произнесла более миролюбиво, подкрепив свои слова улыбкой – немного наивной, немного растерянной, ровно такой, чтобы не переборщить и уверить Мордвинова в ее искреннем раскаянии:

– Я очень жалею, что произошел сей печальный инцидент, и поверьте, по-настоящему огорчена, что Антон поступил подобным образом. Мой слуга – человек живой и непосредственный, поэтому стоило ему увидеть своего барина, как он тут же забыл обо всех правилах, не стерпел и бросился ему навстречу. И поведение его объяснимо, ведь он так любит своего барина. Но я уже строго поговорила с Антоном, и теперь он будет гораздо осмотрительнее в своих поступках.

Мордвинов внимательно посмотрел на нее и внезапно улыбнулся:

– Я рад, что вы осознали свою ошибку и готовы впредь выполнять все предписания. – Он слегка покачал головой и задумчиво сказал: – Честно скажу, до недавнего времени служба моя текла тихо и без особых потрясений, но теперь, чует мое сердце, забот мне с вашим приездом ох как прибавится. Тут до меня комендантом Нерчинских рудников и Петровского Завода был мой приятель старинный Лепарский Станислав Романович. Так уж сколько он неудобств претерпел от подобных вам беспокойных дамочек, не счесть и не приведи господь! С мужьями их, сидевшими в остроге, и то меньше забот было. А с женами так и держи ухо востро: то переписку незаконную затеют, то одна за другой рожать вздумают, то дома строить, и чуть что не так, сразу же претензии, обиды, жалобы... Станислав Романович, сам по себе человек милейший и добрейший, нянчился с ними так, как с родными дочерями не нянчатся, но и то, бывало, выходил из себя. У него на такой случай даже поговорка была припасена. Плюнет, бывало, кулаком в сердцах по столу вдарит и раза три повторит: «Бог сотворил женщину, а дьявол – жену ссыльнокаторжного!» – а потом успокоится, и вновь у него все мирно и ладно.

– Простите, Константин Сергеевич, вы рассказываете о женщинах, которые последовали в Сибирь за своими мужьями после известных событий на Сенатской площади?

– А других здесь ни до, ни после не наблюдалось. Только за двадцать с лишком лет никого из них на рудниках не осталось, кто-то помер, кого-то в другие места на поселение отправили, в Тобольск, Красноярск, Минусинск... Сейчас только несколько семей проживают в самом Иркутске или поблизости от него, в Урике да в Хомутове, остальные все разъехались.

– Жалко, – Маша пожала плечами, – я надеялась познакомиться с ними, но в Иркутске мне не удалось с ними встретиться в силу некоторых обстоятельств...

– Да-а, – задумчиво протянул комендант, – при всей их вредности дамы они все-таки были замечательные – красивые, изящные, образованные, и почти все крайне избалованные особы, но, представьте себе, Сибири не испугались, и жизнь свою здесь обустроили, и детей нарожали, а самое главное, мужей своих поддержали, не позволили им сойти в могилу раньше положенного срока. Что скрывать, мужчина силен своей супругой, семейством своим. И если есть ему о ком заботиться, то это втрое ему сил придает и жизнь продлевает...

– Скажите, пожалуйста, господин комендант, – Маша нервно сжала в руках платочек, – когда я смогу встретиться со своим женихом?

Мордвинов недовольно скривился, как будто отведал ненароком негодных щей, помолчал мгновение, словно решал в уме неразрешимую задачу, потом сказал:

– Не спешите покуда! Сегодня вы нарушили предписание, а свидание с заключенным в остроге разрешается лишь при примерном поведении обеих сторон, хм... – посмотрел он на Машу и поперхнулся. Девушка сидела молча, продолжая сжимать в руках носовой платок, но, похоже, не замечала, что слезы ручьем бегут по ее лицу.

– Ну что вы, голубушка, ревете? – смущенно произнес комендант, отвел глаза в сторону и посмотрел почему-то на окна. – Я ведь не зверь какой-то и вполне понимаю ваши чувства. Но если я хотя бы раз сделаю кому-либо послабление, то тут столько желающих появится сесть мне на шею, не приведи господь!

Если бы он заворчал на нее, заругался, то Маша, может быть, и стерпела бы, но старик принялся оправдываться, и она закрыла лицо ладонями и заплакала навзрыд. И в этих слезах вылились наружу и то отчаяние, которое она испытала, когда встретила Митин взгляд, и горечь понимания, что ей опять придется томиться в неизвестности из-за этого угрюмого, несговорчивого старика...

Но этот седой и неуступчивый упрямец вдруг подсел к ней, неожиданно погладил по голове и успокаивающе проговорил:

– Ну, будет тебе, красавица! Давай уж слезы убирай, наряжайся, причесывайся, пойду я сегодня супротив правил, велю привести к тебе князя. Только Прасковье передай, чтобы стол великий не готовила, а то с непривычки угробите человека. Желудок у него теперь на каторжный паек рассчитан, учти, милая!

Комендант встал и, расправив молодцевато усы, с явным удовольствием посмотрел на Машу:

– Ну вот, теперь другой коленкор! Щечки сразу зарозовели, глазки заблестели! Вот что значит любовь!

– Константин Сергеевич, – робко справилась она у Мордвинова, – вы позволите переодеть Дмитрия в новую одежду и обувь? И еще я хотела узнать у вас о судьбе посылок, отправленных моему жениху его матерью с купцами Кузевановыми.

– Все вещи были переданы вашему жениху, но в декабре из острога, подпилив тын, бежало несколько преступников, приговоренных к смертной казни. Перед побегом они силой забрали у заключенных всю более-менее приличную одежду. Хотя меня до сих пор не отпускает подозрение, что ваш жених расстался со своей одеждой по собственной воле, к сожалению, вместо доказательств у меня лишь дурные предчувствия, иначе ему бы крепко не поздоровилось.

– Но какие у вас основания для подобных подозрений?

– Прежде всего то, что ваш жених не из тех, кто позволит себя обидеть. В остроге он на особом положении, арестанты уважают его и вряд ли посмели бы ограбить его...

– Но я могу переодеть его при встрече? – Маша вновь рискнула перебить словоохотливого коменданта.

Старый генерал покачал удрученно головой:

– Ну что с вами поделаешь, Мария Александровна! Переодевайте вашего жениха. – Мордвинов едва заметно улыбнулся и слегка поклонился ей. – Позвольте откланяться, сударыня. – Он прошел к двери и прежде, чем открыть ее, обернулся к Маше и сокрушенно заметил: – Ох, не зря сегодня ночью мне плохие сны снились, кожей чувствую, что хлопот с вами теперь не оберешься! – Комендант вышел, глухо стукнув дверной створкой.

Маша прислушалась. Тяжелые мужские шаги прозвучали в сенях, потом пересчитали ступени крыльца, и через некоторое время она услышала громкий разговор во дворе. Маша открыла форточку и выглянула наружу. Прасковья Тихоновна, в уже знакомой позе, подбоченясь и слегка откинув голову назад, что-то быстро говорила коменданту, очевидно достаточно нелицеприятное. Мордвинов смотрел на нее, сконфуженно выставив вперед руки, словно защищаясь от вредной казачки, пятясь, отступал к воротам. Антон, опершись на вилы, стоял около распахнутых дверей хлева и весело улыбался. Маша облегченно вздохнула. Кажется, и для Прасковьи Тихоновны сегодняшний случай не грозил серьезными неприятностями.

Девушка захлопнула форточку, торопливо перекрестилась и, подхватив за края длинную юбку, закружилась по комнате в веселом вальсе. Нет, удача не оставила ее. И, несмотря на показную суровость и неприступность, комендант оказался прекрасным человеком, и ей, кажется, уже удалось подобрать к нему ключик. По крайней мере, Маша на это надеялась.

Весь день прошел в ожидании. У Маши все валилось из рук. Разбирая с помощью Прасковьи Тихоновны чемоданы, она больше бегала к окну, чем раскладывала вещи по хозяйкиным сундукам и комодам. Поначалу она хотела оставить их в своих чемоданах, но Прасковья Тихоновна велела ей не маяться без толку, а заняться делом, чтобы быстрее тянулось время до прихода Мити.

Они не знали, когда его приведут, но Прасковья Тихоновна сразу после визита Мордвинова и вопреки его предупреждению принялась готовить обед, которого вполне бы хватило на всех каторжан, находящихся на сей момент в остроге.

Антон тоже сгорал от нетерпения и, чтобы убить время, отправился на улицу разметать дорожки от снега – его тут выпадало несравнимо больше, чем в Чите.

Время подходило к вечеру, а Мити все не было.

– Пойдем-ка, Машенька, по улице пройдемся, свежим воздухом подышим, – пригласила ее хозяйка, – а то уже сколько времени здесь, а поселка еще не видела.

– И вправду, Мария Александровна, – поддержал ее Антон, – пойдите прогуляйтесь. Сдается мне, что не приведут нынче Дмитрия Владимировича.