Грех во спасение Мельникова Ирина

– Преогромное вам спасибо, Прасковья Тихоновна! – Митя, раскрасневшийся от сытного обеда и всеобщего внимания, отодвинул от себя тарелку. – Давно так вкусно и много не ел, особенно во время поста. – Он озорно, почти как в прежние времена, посмотрел на хозяйку. – Согрешили мы нынче основательно, придется теперь до самой Пасхи грехи замаливать, на хлебе да на воде сидеть.

– Э-э-эх, – махнула рукой хозяйка, – столько я в своей жизни согрешила, не сосчитать, так что авось господь еще одного грешка и не заметит. Нас много, а он небось-то один! К тому же накормить голодного досыта у нас в Сибири за грех никогда не считалось! Да ведь и сам грех, что орех, раскуси да выбрось! – Словно испугавшись за свои явно крамольные слова, Прасковья Тихоновна несколько раз перекрестилась на образа: – Упаси меня, господи, от греховных мыслей и слов!

Маша быстро посмотрела на Митю, поймала его такой же быстрый взгляд. Но он тотчас отвел глаза в сторону и, придвинув к себе чашку с чаем, отпил глоток, а затем принялся сосредоточенно всматриваться в ее содержимое, как будто силился найти там решение всех своих проблем. За время ужина они перемолвились едва ли парой слов. Митя, с посвежевшим после бритья лицом, кажется, даже помолодевший, в новой рубахе и легкой фланелевой куртке, снова был прежним Митей – веселым и остроумным, разговорчивым и подвижным, только несколько похудевшим и словно вытянувшимся вверх. Но под тканью его рубашки явственно перекатывались окрепшие мускулы, и черты лица стали тверже и жестче. Он не напоминал больше того избалованного, красивенького мальчика, каким Маша знала его. И взгляд у него изменился, стал более тяжелым, задумчивым, с тем особым налетом печали, который всегда выдает человека обреченного, неуверенного в своем будущем. Но, несмотря на эти перемены, он был, как и в те безвозвратные времена, очень красив, и Маша испытывала странное напряжение – скоро им позволят остаться одним, и она была совсем не уверена, что сумеет сдержаться и не выдать своих истинных чувств...

– Машенька, – хозяйка оказалась тут как тут, умильно улыбаясь, она слегка подтолкнула ее к Мите, – проводи Дмитрия Владимировича к себе в комнату, а мы пока с Антошей со стола уберем, порядок кое-какой наведем...

Митя послушно, как по команде, поднялся и, погромыхивая цепями, прошел следом за Машей. Она молча отворила двери в комнату и первой переступила порог, освещая дорогу масляной лампой. Поставила ее на стол и повернулась к Мите. Он по-прежнему стоял на пороге, молча озирая комнату, потом перевел взгляд на девушку и криво ухмыльнулся:

– Ну, что же ты не бросаешься на шею своему жениху, дорогая невеста? Помнится, ты желала выбрать себе в мужья каторжника в коростах. Так вот, он перед тобой! Радуйся!

– Ты сердишься на то, что я приехала, или на то, что я опять назвалась твоей невестой? – спросила Маша тихо и посмотрела ему в глаза. – Говори все, что думаешь, и если велишь мне возвращаться, я тут же вернусь, без всякого промедления! Но неужели не пожелаешь выслушать меня? Ведь я приехала сюда не только затем, чтобы просто повидаться с тобой...

– Ты собираешься совершить подвиг, разве непонятно? – Митя скептически усмехнулся. – Но тебе здесь нечего делать, я не собираюсь жениться на тебе. У меня была одна невеста, она и останется для меня единственной и неповторимой. Возвращайся назад, в подобных жертвах я не нуждаюсь. – Он повернулся лицом к двери и с болью в голосе произнес: – Я очень благодарен за все, что ты сделала для меня: за одежду, за провизию, но, право, не стоило ради этого мчаться через всю Россию, вполне достаточно было передать посылки с Кузевановыми...

– Не смей так говорить! – вскрикнула Маша, в два шага преодолела расстояние до Мити и рывком развернула его к себе. – Не строй из себя великомученика, Митенька, и будь добр выслушать меня. Я преодолела почти семь тысяч верст не для того, чтобы смотреть, как ты мотаешь сопли на кулак. Я приехала помочь тебе и сделаю это, черт возьми, даже если ты будешь упираться, как баран перед закланием.

– Ах, ах, ах! – Митя с яростью взглянул ей в глаза. – Страстотерпица Мария! Может, потребуешь встать перед тобой на колени и молиться на тебя? Но, увы, ничего не получится – цепи мешают...

– Митя, не будь свиньей, – Маша сжала кулаки, – неужели ты разучился быть добрым и сострадательным? Я по глазам твоим вижу – ты говоришь совсем не то, что думаешь! Почему ты оскорбляешь меня? Почему не поймешь, что Алина навсегда для тебя потеряна, да она никогда и не любила тебя! Признай это, и тебе станет несравнимо легче. – Она набрала полную грудь воздуха, словно перед решающим прыжком, подошла к Мите ближе и обняла его за плечи. – Прости, что резко говорю с тобой, но пойми, я приехала сюда не жалеть тебя. Я хочу, чтобы ты раз и навсегда уяснил одну простую истину: жизнь не закончилась, и я здесь с одной целью – помочь тебе бежать! – Маша слегка дотронулась ладонью до его щеки. – Успокойся, прошу тебя, Митя! Прими случившееся как должное, и давай поговорим наконец спокойно, без взаимных обвинений и упреков.

Митя потерся щекой о ее ладонь, потом притянул ее к своим губам и поцеловал:

– Прости меня, Машуня! – Он прошел к стулу, опустился на него и показал Маше на соседний. – Сядь рядом со мной, пожалуйста.

Маша послушно опустилась на стул, и Митя заговорил снова:

– Последние события настолько выбили меня из колеи, что я потерял над собой всяческий контроль. Ведь сегодня утром, когда увидел тебя на крыльце, чуть с ума не сошел. Думал, уже галлюцинации начинаются. Потом смотрю, Антон, шельмец, ко мне прорвался, шепнул, что ты назвалась моей невестой... Но все равно не верилось, что ты – это ты, девочка моя дорогая!..

Митя вновь потянулся к ней, попытался отыскать своими губами ее рот, но девушка вывернулась, поправила растрепавшиеся волосы и тихо сказала:

– Митя, я должна у тебя кое-что спросить, прежде чем все объяснить.

– Ну что ж, спрашивай. – Митя с явной неохотой отодвинулся от нее.

Маша с силой стиснула ладони и посмотрела ему в глаза:

– Почему ты согласился на брак со мной?

Митя пожал плечами и усмехнулся:

– Мордвинов спросил меня, желаю ли я жениться на своей невесте. Старому хрычу и в голову не пришло, что у кого-то может оказаться не одна невеста, а две...

– Но ты ждал Алину?

– Естественно, я ведь не знал, что ты вдруг оставишь своего жениха и бросишься в этакую авантюру.

– Ты был уверен, что она решится на подобное безрассудство, пойдет против воли родителей?

– Мне очень хотелось верить в это, – Митя отвернулся от нее, и теперь его голос звучал глухо, словно он сдерживал рыдания, – и мне легче было переживать весь этот кошмар, представляя, что она любит меня и вскоре, несмотря ни на что, станет моей женой. – Он вновь повернулся к Маше, и, хотя глаза его подозрительно блестели, губы кривила знакомая ехидная усмешка. – Тем не менее я ее понимаю и в какой-то степени даже оправдываю, но ты-то с какой стати вздумала приехать и осчастливить несчастного каторжника? Ведь ты не любишь меня и весь свет в окошке для тебя Алексей фон Кальвиц. Неужели ты рассталась с ним ради меня? Прости, но за последний год я перестал верить в души прекрасные порывы. Признавайся, тобой движут другие интересы, возможно, матушка что-то пообещала тебе взамен?

– Вероятно, в другой ситуации я проломила бы тебе голову, – спокойно сказала Маша, – только сейчас у меня совсем другие цели, поэтому давай повременим немного, но, когда ты окажешься на свободе, я припомню тебе все оскорбления и рассчитаюсь с тобой по полной программе.

Митя покачал головой и сделал удивленные глаза:

– Не хочешь ли ты сказать, что намерена превратить нашу семейную жизнь в сплошной кошмар и будешь помыкать мной?

– А семейной жизни, Митенька, не будет, – усмехнулась Маша, – будет только видимость ее, спектакль, который мы оба должны сыграть как можно убедительнее.

– Прости, но я не понимаю. – Митя приподнялся со стула. – Что за ересь ты несешь, дорогая?

– Митя, я должна тебе все объяснить, чтобы ты не слишком заблуждался насчет нашего брака. С первых минут он будет фиктивным, и надеюсь, теперь ты не станешь обвинять меня в меркантильности. И вбей себе в голову наконец, что я здесь с единственной целью: помочь тебе спастись из этого ада! Помнишь, я обещала тебе в крепости, что сделаю для этого все возможное и даже невозможное? И назвалась твоей невестой вынужденно, иначе бы меня к тебе не допустили. Зинаида Львовна рвалась в Сибирь, но не могла же я позволить ей ехать сюда.

– Та-ак, – протянул задумчиво Митя, – насколько я понимаю, мы не будем жить с тобой как муж и жена, а лишь изображать великую любовь, мир и согласие?

– Да, пока будем находиться в поселке, но это всего два-три месяца, не больше.

– Спасибо, успокоила! – усмехнулся Митя. – По-моему, это такая же утопия, как и побег, который в этих краях совершенно невозможен.

– Я уже слышала подобные утверждения не раз, – сухо сказала Маша, – но ты тем не менее отдал беглецам свою одежду и обувь. Зачем ты сделал это, если не был уверен в успехе побега?

– По крайней мере, они не загнутся от морозов в первую же неделю, – Митя насупился и сердито посмотрел на Машу. – Мне тоже предлагали бежать, но я не согласился. Во-первых, я очень хотел увидеть свою невесту, во-вторых, знал, что далеко беглецам не уйти. В случае поимки их ждет расстрел, а я почему-то хочу жить долго...

– Ты намерен всю жизнь прозябать в этих цепях, среди этих голых сопок, среди этой вони и грязи?

– Знаешь, это гораздо лучше, чем валяться в той же самой грязи, но с дыркой во лбу... Мне тут достаточно порассказали, как беглецов в Читинском остроге расстреливают. Ружья у солдат старые, заржавленные, охрана в основном состоит из инвалидов, они толком и стрелять-то не умеют и, прежде чем умертвить беднягу, превратят его во что-то вроде сита... – Митя насмешливо посмотрел на нее. – Увы, гнить на кладбище в таком виде мне совсем не улыбается!

– А так ты будешь гнить заживо в своем руднике, среди вшей, клопов и крыс... И неизвестно еще, что хуже – моментальная смерть или это медленное умирание без малейшего проблеска надежды! – закричала Маша сердито, но тут же спохватилась и заговорила тише: – Опомнись! Скоро потеплеет. Бежать нам помогут Кузевановы. Я предварительно с ними договорилась. Они доставят оружие, лошадей. Мы уйдем по Амуру, там нас никто не будет искать...

Митя с интересом посмотрел на нее и улыбнулся:

– Ну, хорошо, рассказывай, господин фельдмаршал, раскрывай карты, как ты собираешься надуть Мордвинова. Учти, генерал любит дурачком представляться, но он тут хитрее всех и бестия, каких поискать. И хозяйке тоже не сильно доверяй, они все здесь приучены к доносительству. Прасковье Тихоновне твоей не только ты за постой платишь, но и Мордвинов за догляд приплачивает. Думаешь, тебя к первой попавшейся поселили?

– Не может быть. – Маша растерянно посмотрела на Митю и повторила: – Не может быть, она так меня защищала перед поручиком и унтер-офицером.

Митя пожал плечами:

– Она и мне показалась неплохой женщиной, но кто их знает, этих казаков. Они ведь все здесь наполовину то буряты, то маньчжуры. А с азиатами, по своему опыту знаю, всегда надо держать ухо востро. Да, – он внимательно поглядел на Машу, – а чего это тебе вздумалось бежать по Амуру? Или подтолкнул кто на это?

– Не знаю, просто я много думала о том, как лучше организовать побег. Потом разговаривала об этом с Кузевановыми. А вчера и Прасковья Тихоновна упомянула, что это край дикий, малоизученный... Вряд ли кто догадается, что мы решимся пойти именно в том направлении...

– Ну, Мария, ты меня удивляешь все больше и больше, – улыбнулся вдруг Митя, – то крепость с ходу форсируешь, то Сибирь, а теперь уже к Амуру подбираешься!

– Митя, – Маша нервно посмотрела на дверь, – у нас еще будет время более подробно поговорить о наших планах. Расскажи лучше, как ты здесь живешь, чем я могу помочь тебе и твоим товарищам?

– Помоги, если можешь, провизией, кормят здесь отвратительно. Каторжная норма не так уж и велика – шесть медных копеек в день. И всего лишь половина моих товарищей имеет возможность покупать себе продукты за стенами острога. Мы делимся с остальными чем можем, но этого крайне недостаточно. Нам разрешают тратить дополнительно на питание не более пятидесяти копеек. Цены здесь, конечно, смехотворные, фунт масла стоит всего две-три копейки, но наших денег явно не хватает. Две недели назад у некоторых заключенных началась цинга. Мордвинов, правда, велел заваривать хвою и поить ее настоем всех подряд, но пить ее и врагу не пожелаешь. Если сумеешь, достань чесноку. Его свободно можно купить у китайцев. Твоя хозяйка наверняка знает, как это делается, да и собственные запасы, видно, имеет. Холодец-то у нее с чесночком был. И еще, – Митя смутился, – уголовных клопы заедают. Достань скипидару, если сумеешь. Они им натираются. Мы с ними в хороших отношениях, подкармливаем, когда можем, а они летом картошки добудут, в золе испекут и нам несут... Уголовным гораздо проще, чем государственным. После работы им позволяют заниматься собственными делами, выходить из тюрьмы, а кандалы на них надевают лишь после второго преступления. Но наш острог тем и славится, что здесь много опасных злоумышленников, клейменных за побеги, притом неоднократные. А в остальном они обычные люди, которые мерзнут, хотят есть и пить, они, как и мы, носят ножные кандалы, и в руднике их тоже приковывают к тачке, и урок у них и у нас – одинаковый: хоть умри, но три пуда руды должен отвезти к бутарам.

– Хорошо, – сказала Маша тихо, – я постараюсь выполнить все твои просьбы и помогу твоим товарищам, чем смогу.

– Прекрасно! – Митя радостно потер ладони. – А теперь рассказывай, как вы жили этот год без меня. – Он опять придвинулся к ней, взял ее руки в свои ладони и слегка сжал. – Все, и без утайки, и про матушку и про батюшку. Кстати, почему отец не приехал с вами на станцию?

– Владимиру Илларионовичу внезапно стало плохо, когда он узнал, что я была в крепости и видела тебя. Поэтому мы не рискнули взять его с собой.

– Он что, серьезно болен?

– Нет, сейчас он чувствует себя несравнимо лучше, то есть в декабре, когда я прощалась с ними, он выглядел молодцом, честное слово! И легче ему стало после того, как он поверил, что сможет вскоре встретиться с тобой.

Митя недовольно нахмурился, но ничего не сказал и лишь попросил продолжать рассказ.

В следующие полчаса Маша поведала ему во всех подробностях о своих попытках заполучить разрешение на поездку и о приключениях, пережитых ею во время слишком долгого путешествия.

Митя слушал ее, не прерывая, только в удивлении приподнимал брови да улыбался иногда изумленно, в особенности когда она рассказывала о поединке с волками и встрече с молодым бурятским тайши. Маша вынула из саквояжа три орлиных пера и протянула княжеский знак Мите. Он молча повертел его в руках, отложил в сторону и задумчиво сказал:

– Возможно, это пригодится нам в будущем.

Машино сердце дрогнуло от радости. Кажется, Митя уже не так решительно настроен против ее плана, и, вполне возможно, вскоре удастся окончательно убедить его в необходимости побега.

Маша продолжила свой рассказ, но кошки скребли у нее на душе. О двух событиях она так и не рискнула сообщить Мите. Это был случай с графом Лобановым и сцена в доме Недзельских. О последней она упомянула лишь вскользь, заметив, что кольцо Алине вернула и просила ее хотя бы написать письмо своему бывшему жениху.

При этих словах Митино лицо повело как будто судорогой, он закусил губу, но, заметив ее испуганный взгляд, улыбнулся и тихо сказал: «Когда-нибудь ты узнаешь, что было в том письме, которое она все-таки написала». Он еще сильнее сжал ладони Маши, и девушка поняла, что письмо было не слишком приятным, если не сказать хуже. Но почему тогда он ждал свою прежнюю невесту с таким нетерпением? Неужели он до сих пор любит Алину и ей совсем не на что надеяться?.. Маша поспешно отвела взгляд в сторону, испугавшись, что глаза выдадут ее.

Митя притянул ее ладони к своим губам и несколько раз ласково поцеловал, потом поднял на нее затуманившиеся глаза и виновато улыбнулся:

– Это все, чем я могу тебя на сей момент отблагодарить! Посмотри, – он распахнул ворот рубахи и показал висящий на шее образок. – Честно сказать, я всегда помнил о твоем обещании, но даже представить не мог, что ты сюда пожалуешь. И сегодня, когда вдруг увидел тебя на крыльце, а потом здесь, в доме, в домашнем платье, в этих пушистых носках, румяную с мороза, сердце у меня так и сжалось, сразу твои слова про каторжанина вспомнил... Думаю, ну зачем я нужен этой милой девочке? Гляди, какие у меня руки! Разве можно такими руками обнимать молодую жену в первую брачную ночь? – Он усмехнулся, заметив, с каким неподдельным ужасом Маша рассматривает его ладони – все в ссадинах, старых и совсем недавних шрамах, с обломанными, кое-где почерневшими ногтями. – Страшно стало?

Маша молча покачала головой и вдруг прижалась к его рукам щекой, а потом совершенно неожиданно принялась целовать их, не чувствуя, что слезы ручьем бегут по ее щекам.

Митя обхватил этими шершавыми, с загрубевшей кожей ладонями Машино лицо, приподнял его и с веселым удивлением заглянул ей в глаза:

– Ну что ты, дурочка, расплакалась, это не самое страшное, что в твоей жизни еще встретится. Давай лучше поговорим о нашей будущей свадьбе. Мордвинов обещал разрешить ее после завершения поста. До этой поры ты будешь сравнительно свободной особой и даже сможешь вернуться назад, если вдруг передумаешь венчаться со мной. Да, а как мы расторгнем впоследствии наш брак? В России вряд ли это получится.

– Я надеюсь, в Америке мы без особого труда сделаем это. Говорят, на Аляске есть несколько православных церквей.

– А как ты думаешь вернуться в Россию?

– Я не собираюсь возвращаться в Россию, – Маша опустила голову, – но это не значит, что я каким-то образом стесню тебя, помешаю тебе устроить свою жизнь.

– Я уже понял это, – усмехнулся Митя, – особа ты сильная, независимая... Но как быть с Алексеем? Или вы договорились встретиться с ним в Америке? Кстати, как его дела? Почему-то я до сих пор не услышал ни единого слова о твоем драгоценном женихе.

– Ты не имеешь права говорить о нем с подобным сарказмом, – рассердилась Маша, – он очень старался облегчить твое существование в крепости. Помимо всего, он велел передать тебе вот эти цифры: 53–54 градуса северной широты, 142–143 градуса восточной долготы. Сказал, ты поймешь, что к чему!

Митя с удивлением посмотрел на нее и покачал головой:

– Действительно, я знаю, что это такое, но зачем он их тебе передал?

– Он сказал, что в конце лета «Рюрик» будет в этих местах. Так, говорит, на всякий случай. Вдруг удастся моя авантюра.

– Выходит, твой жених тоже считал подобное предприятие авантюрой? А ведь он человек рассудительный, трезвомыслящий. Ему нельзя не верить! Почему же ты все-таки не поверила ему и пошла наперекор его воле?

– Он больше не мой жених, Митя! Алеша вернул мое обещание выйти за него замуж, хотя сказал, что по-прежнему любит меня. Он очень не хотел, чтобы я уезжала в Сибирь, я настаивала, мы почти поссорились, и тогда он вернул мне слово. Правда, про корабль рассказал и ждать нас там тоже пообещал. И он продолжает верить, что когда-нибудь вновь сделает мне предложение и мы сможем пожениться...

– Святой человек Алешка, – вздохнул Митя и вдруг замолчал, глубокомысленно уставился в окно и через некоторое время недоверчиво посмотрел на Машу. – Ты ничего не спутала? Именно эти цифры Алексей назвал, не другие?

– Нет, – твердо сказала Маша, – я их наизусть выучила. Именно их он назвал.

– Но корабль не может там находиться, ты, кажется, что-то перепутала, девочка. Насколько я помню карту, место с этими координатами расположено на суше. Там нет никакого моря. Тем не менее Алексей дал необходимые ориентиры, и мы будем следовать им. – Митя печально улыбнулся. – Но Алешку ты все-таки зря бросила. Лучшего мужа тебе никогда не найти!

– Митя, несмотря на нашу ссору, я к Алексею отношусь по-прежнему и надеюсь, что и он в своих чувствах не изменился! А что будет дальше? Поживем – увидим! Ведь у нас вся жизнь впереди! – Маша легко поднялась со стула. – Пора возвращаться. Мы еще успеем попить чаю до прихода твоих сторожей. А я попрошу Прасковью Тихоновну собрать кое-что из провизии для твоих товарищей по острогу. Если офицер позволит, Антон поможет тебе все донести. – Она посмотрела на Митины оковы и добавила: – Завтра я попробую найти кузнеца, чтобы выковал тебе более длинные и более легкие цепи, а то скоро совсем в три погибели согнешься от подобного удовольствия.

Митя привлек Машу к себе, мягко улыбнулся и поцеловал ее в губы:

– Для достоверности тебе иногда придется держать себя в руках и не только с радостью принимать мои поцелуи, но даже отвечать на них. А то, не дай бог, хозяйка что-то заподозрит.

– Я постараюсь быть очень убедительной. – Маша смело взглянула ему в глаза, потом обняла за шею и крепко поцеловала. – Но не думай, будто я из тех девиц, которые сами себя навязывают и без разбора бросаются на шею кому угодно.

– Что ты, разве я могу такое подумать? – согласился вполне серьезно Митя, предложил ей свою руку и со всей галантностью, насколько ему позволяли цепи, повел Машу к дверям, но на самом выходе из комнаты вдруг наклонился и, почти прижавшись губами к ее уху, прошептал: – Хотя я ничего против подобных действий не имею.

На следующий день Маша осмелилась пройтись по поселку. С утра Прасковья Тихоновна перебрала ее наряды, велела спрятать их подальше, а потом пошла в дальнюю нежилую комнату и вернулась с крытой темно-синим сукном женской шубейкой, обшитой по подолу и вороту беличьим мехом. В руках она держала белую войлочную обувь, которую в Сибири называют валенками или катанками, кому как нравится. От одежды сильно попахивало табаком, которым издавна спасаются от моли: видно, не один год она пролежала в сундуках, но выглядела совершенно новой, неношеной.

– Вот тебе обновки, – хозяйка раскинула одежду по лавке, – смотри, по-моему, в самый раз будет. Это я себе еще смолоду, годков двадцать назад, справляла, да надеть некуда было. У нас тут не шибко разгуляешься, особливо когда дети малые да муж на службе...

Через четверть часа Прасковья Тихоновна придирчиво оглядела Машу, одернула со всех сторон шубейку, велела перевязать шаль, подарок Зинаиды Львовны, так, чтобы та закрывала лоб и щеки от холодного ветра, потом вынула из сундука, стоящего на кухне, варежки, белые, с голубым орнаментом, и заставила их тут же надеть. Повертев Машу из сторону в сторону, отчего та чуть не упала, Прасковья Тихоновна отступила на шаг и в последний раз обвела постоялицу внимательным взглядом:

– Ну вот! Теперь тебе, милая, никакие морозы не страшны!

Маша смущенно улыбнулась. Она казалась себе толстой и неуклюжей в непривычном для нее наряде, не расхоженные еще валенки, стиснув ноги, как колодки, скользили по полу, хотя в них было гораздо уютнее и теплее, чем в башмаках. Но не только от новой одежды она чувствовала себя стесненно и неловко – упрямая казачка наотрез отказалась брать за нее деньги, и теперь Маше требовалось найти способ как-то отблагодарить ее за заботу.

Наконец Прасковья Тихоновна оставила Машу в покое и позвала в избу Антона, которому также принесла все из той же комнаты большие, до колена черные валенки и огромный волчий треух. В этом одеянии с Антона окончательно слетел столичный лоск, и из вальяжного, слегка избалованного камердинера он опять превратился в обычного деревенского парня, каким, по сути дела, всегда и оставался. И хотя полушубок у него, даже на взгляд, был тяжеловат и длинноват, но он был с барского, с Митиного плеча, и поэтому Антон наотрез отказался менять его на другой, пусть более легкий, но все-таки чужой. Несмотря на то что весь исходил потом, на прогулку по поселку решил отправиться только в своем полушубке и теперь в полном облачении дожидался хозяйку в сенях.

– Смотри, Антоша, – Прасковья Тихоновна довольно прищурилась, приглашая его оценить творение своих рук, – ну прямо чистая Снегурочка наша Машенька. – Она вздохнула, сложила руки на груди и удрученно покачала головой. – С тебя, девонька, картины писать можно, а ты в нашей дыре... – Она огорченно махнула рукой и приказала: – Ну, ступайте, ступайте, не то вспотеете, а на улице хиус сразу же до костей и проберет!

Маша вышла вслед за Антоном и с удовольствием вдохнула свежий, пахнущий почему-то арбузами воздух. Ночью опять шел снег, и на улице основательно потеплело. И хотя ветер не ослабевал, он был уже не так резок и скор на расправу с тем или иным ротозеем, неосторожно подставившим ему нос или щеку. Солнечные лучи дробились и отражались в мириадах новорожденных снежинок, в сосульках, неожиданно выросших на карнизах изб, в изломах речной наледи. Бездонное ярко-голубое небо с редкими перьями облаков безмятежно взирало сверху на маленькое поселение, затерянное на задворках Российского государства. Две огромные черные вороны, взгромоздившись на нижнюю ветку березы, росшей поблизости от избы Прасковьи Тихоновны, словно две кумушки на завалинке, переругивались с брехливой хозяйской собачонкой Хватайкой, удивительно похожей на суетливую и вздорную Басурманку.

Маша радостно улыбнулась Антону, обвела взглядом огромные заснеженные сопки, реку со вздыбившимися торосами и зажмурилась на мгновение, возможно, от этой невыносимо ослепительной белизны, выдавившей слезы из глаз, или от чувства безграничного счастья, которое не оставляло ее со вчерашнего дня: она все-таки нашла Митю, виделась с ним. И эта встреча прошла даже лучше, чем она надеялась.

А теперь настала пора познакомиться с самим Терзинским Заводом и его окрестностями. Пошли вторые сутки ее пребывания на руднике, а она до сих пор не удосужилась рассмотреть поселок как следует.

Терзинский Завод оказался внушительным поселением в десяток улиц, с казенными зданиями для выплавки чугуна, с плавильней, большим прудом, на котором Маша, к своему удивлению, разглядела хорошо расчищенный каток и несколько деревянных горок, политых водой, с них вовсю каталась ребятня. Рядом с прудом протянулась плотина, чуть дальше виднелась большая мельница. В центре поселка находилась деревянная церковь – двухэтажная с тремя куполами. Штук двести, а то и триста изб расположились по обоим берегам Аргуни. Через саму реку был переброшен добротный деревянный мост на сваях и железных цепях, а недалеко от моста и тоже почти в центре поселения находился острог – огромное четырехугольное здание, выкрашенное желтой краской, окруженное со всех сторон деревянным тыном. Казематы, в которых жили осужденные на каторгу, занимали целиком южную сторону острога и часть западной и восточной сторон. К ним примыкал тын, и все пространство между оградой и жилыми помещениями было вытоптано сотнями ног до самой гальки.

Все эти подробности Маша разглядела, взобравшись с помощью Антона на одну из сопок, окружавших Терзинский Завод. Прасковья Тихоновна ничего не приукрасила, когда рассказывала о том, что весь лес верст на десять вокруг поселения был вырублен подчистую, чтобы беглым негде было спрятаться. По склону виднелось множество почерневших пеньков, накрытых огромными снежными шапками, на один из них и влезла Маша, чтобы хорошенько рассмотреть поселок и острог.

Сам завод располагался в ущелье и был хорошо виден лишь с горы. Это было огромное закопченное здание, сооруженное из красного кирпича. Из высокой трубы валили клубы черного дыма, посыпавшего сажей близлежащие к заводу сопки и две или три улицы с неряшливо покосившимися избами, которые совсем не походили на добротные лиственничные дома той части поселения, где проживала Прасковья Тихоновна. Здесь не только избы были чище и богаче, но при каждой виднелся большой огород и палисадник, в них хозяйки, как похвасталась ей Прасковья Тихоновна, выращивают летом прекрасные цветы.

Со стороны завода доносились то глухие бухающие удары, то лязг металла, а то вдруг откуда-то снизу с шипением и свистом извергались и поднимались вверх клубы желтоватого пара... Один раз Маше показалось, что она слышит громкое и достаточно стройное пение с уханьем и мерными ударами по железу, видно, мастеровые выполняли вместе какую-то тяжелую работу под известную всей России «Дубинушку».

Мороз, хотя и ослабевший, но с ветром, не располагал к прогулкам, и на улицах почти не было прохожих. Лишь однажды их обогнали дровни, груженные соломой, да навстречу попались две казачки, как и Маша, по глаза укутанные в шали. Через узкую полоску сверкнули на незнакомых им людей четыре любопытных черных глаза, сквозь толстую ткань приглушенно донеслось: «Здравствуйте вам!» Но не успели Маша и Антон ответить им, как казачки бойко засеменили под горку вниз, при этом несколько раз оглянувшись. Судя по скорости, с которой они преодолевали крутой спуск, это были молодые женщины, если не девушки. И, несомненно, их больше заинтересовал статный розовощекий парень, чем та, что находилась рядом с ним...

Здесь, на сопке, Маша с Антоном очень удачно устроились под прикрытием скалы. Ветер теперь совсем не мешал им, к тому же обоим было как никогда тепло и удобно в новой, опробованной многими поколениями сибиряков одежде. Теплая шаль прикрывала щеки и лоб Маши от укусов мороза, а в пуховых варежках было даже жарковато, и девушка не снимала их лишь потому, что еще помнила, как совсем недавно болели в тепле ее озябшие пальцы.

Антон сбил на затылок лохматый треух и с улыбкой наблюдал за своей хозяйкой, радуясь и ее румянцу, и повеселевшим после вчерашнего свидания с барином глазам. По-деревенски сметливый и наблюдательный, он многое видел и понимал, но предпочитал молчать до поры до времени, справедливо полагая, что не следует подталкивать события. Все, чему следует произойти, обязательно случится, но только в нужный день и час, как это положено судьбой...

– Антон, – прервала его мысли Маша, – во дворе острога никого не видно, наверное, все на работах?

– Я у хозяйки узнал, что на заводе круглосуточно работают, кажись, в две смены, а на руднике – в одну: с шести утра до полудня, все дни, кроме воскресенья. По всему видать, часа через два должны обратно вернуться...

– Антон, – Маша взяла его за руку и заглянула ему в глаза, – ты знаешь дорогу к руднику? Отведи меня туда.

– Ну, Мария Александровна, – Антон покачал головой, – с вами не соскучишься! С чего вы вдруг надумали? – Он кивнул в сторону самой высокой сопки, к северу от поселка. – До него с версту будет, если не больше, что вам там делать в такой мороз?

– Скажи лучше, что боишься! – рассердилась Маша. – Не хочешь, я одна пойду...

– Ишь, чего захотели, – в свою очередь рассердился Антон, – так я вас одну и отпустил! – Он подал ей руку и помог спуститься с горы. Потом внимательно посмотрел на девушку. – Только барина увидите, не бросайтесь к нему, а то опять неприятности будут.

– Ты кого это предупреждаешь, себя или меня? – не удержалась Маша от ехидного замечания и шлепнула парня рукавичкой по плечу. – Давай поспорим, что я первой доберусь до рудника! Ты в своей шубе через полверсты выдохнешься.

Но Антон лишь рассмеялся, и они отправились вверх по дороге к сопке, скрывавшей за собой вход в рудник.

Идти пришлось более часа, и все время в гору, но они совсем не замерзли, а даже разогрелись. Маша сняла варежки и несла их в руках, а Антон засунул свои овчинные рукавицы за ремень.

Рудник открылся взору внезапно. Дорога вильнула в сторону, в глубь узкого ущелья, и сразу же показался сам вход – мрачное, темное отверстие в скале, подходы к нему преграждали высокие отвалы пустой породы. Дорога проходила чуть ниже, и Маша заметила, как по ней от рудника спускаются несколько конных саней, груженных рудой, которую добывали каторжники.

Забыв обо всем, девушка заспешила к входу в рудник по узкой тропинке, усыпанной щебенкой, лавируя между огромных обломков скалы. Но у самого входа стражник заступил ей дорогу и сердито прикрикнул:

– Куда лезешь, не велено баб в рудник пущать!

– Голубчик, – взмолилась Маша, – жених мой там, князь Гагаринов, позволь пройти. Я на минуточку всего!

Солдат убрал ружье с ее пути и посмотрел на девушку с нескрываемым интересом:

– Так ты из благородных, чё ли? То-то я смотрю, что деваха в гору прет, а обличьем вроде не нашенская! – Он шумно высморкался, вытер нос рукавом тулупа. – Прости, не признал сразу! Думал, казачка какая к полюбовнику бежит. Некоторые здешние вдовушки да девки-перестарки уже присмотрели себе кой-кого да и пригрели потихоньку. В острог их не пущают, так они сюда надумали шастать. Ох и хитрющее ж вы, бабы, племя! В любую щелку проскользнете, в каждую норку пролезете. А если в душу проникнете, так и совсем спасения от вас нету...

– Простите, – довольно невежливо перебила его Маша, – но я спешу и прошу вас все-таки пропустить меня в рудник, а я в долгу не останусь.

Пять рублей тут же перекочевали в руку не в меру разговорчивого стража и исчезли в необъятных глубинах его тулупа. Кряхтя и с трудом переставляя ноги в огромных валенках, солдат подошел к железной бочке с какой-то маслянистой, неприятно пахнущей жидкостью, обмакнул в нее обмотанный паклей конец длинной палки и передал Антону.

– Зажжешь на входе! Гореть ему с полчаса, не больше, за это время должны сбегать туда и обратно.

– Спасибо, – улыбнулась благодарно Маша и поспешила за Антоном.

Тот уже запалил факел от небольшого костра, крепко ухватил хозяйку за руку, не преминув сердито проворчать:

– Ох, не сносить нам головы, если комендант прознает про ваше самоуправство. Ну а что нам сам барин за подобные фокусы пропишет, я даже думать про это боюсь!

В длинном туннеле, убегающем в глубь горы, оказалось гораздо теплее, чем снаружи. Под ногами зачавкала жидкая грязь вперемежку с осколками камней, крупной щебенкой, и только теперь Маша вспомнила, что она не в башмаках, а в валенках. Ноги моментально промокли, но она тут же перестала обращать внимание на подобное неудобство.

А туннель тем временем продолжал бежать в глубь горы и то сужался настолько, что Антон почти касался плечами скользких от плесени и мокрых от постоянно сочащейся воды скал, а то расходился в стороны, и каменные его стены терялись где-то в кромешной темноте. Потолок тоже стремился сыграть с ними злую шутку: стремглав убегая вверх, он неожиданно опускался вниз, и тогда Антон громким шепотом предупреждал Машу: «Пригнитесь, барышня!»

Почти на четвереньках они преодолевали очередную преграду и опять торопились вперед, спотыкаясь о камни, скользя, как на лыжах, по раскисшей глине, перепрыгивая небольшие лужи.

Маша не замечала ни спертого воздуха, ни влаги, пропитавшей все вокруг, ни липкой грязи на стенах и деревянных креплениях, поддерживающих потолок штольни. Она расстегнула полушубок, спустила на плечи шаль. Краем платка она то и дело вытирала лицо и спешила, спешила туда, где уже видны были светящиеся точки горящих факелов и слышались громкие и монотонные удары кайла по камню. Там работали люди. Там – ее Митя.

Внезапно откуда-то сбоку раздался строгий окрик: «Кто такие? Немедленно вернуться назад!»

В слабом свете факела мелькнула высокая худая фигура в офицерской бекеше и папахе. В следующее мгновение Антон отбросил от себя факел и прыгнул в сторону, увлекая Машу за собой. Втиснувшись в какую-то щель, они притихли, оставаясь некоторое время без движения. Офицер, громко выругавшись в адрес развратных и грязных девок, от которых совсем нет спасения, потоптался рядом с ними, пытаясь высветить масляным фонарем ближайшие к нему закоулки штольни, потом прокашлялся, чертыхнулся в сердцах и, так ничего и не обнаружив, ушел вверх по туннелю к выходу из рудника.

Маша и Антон облегченно вздохнули, покинули свое убежище и теперь уже с большей осторожностью продолжили спуск. Без света идти было гораздо труднее, они передвигались почти на ощупь, держась руками за стены, за скользкие от плесени деревянные крепления и с трудом выбирая себе дорогу среди обломков породы. Но факелы работающих на небольшом возвышении людей виднелись все отчетливее, и по мере приближения к ним в туннеле становилось ощутимо светлее. Они уже видели, как при каждом ударе кайла по камню из-под него выскакивали искры, и слышали, как изредка переговариваются между собой каторжники.

Но стоило им достичь желанной цели, как удары по камням моментально прекратились, и тут же сверху спустилась деревянная лестница. Ни секунды не раздумывая, Маша вскарабкалась по длинному, составленному из двух частей шаткому сооружению вверх на возвышение, и в следующее мгновение ее окружили какие-то страшные, изможденные люди в рваных рубахах, из-под которых виднелось голое грязное тело. Громыхая ножными кандалами, они весело скалились беззубыми ртами, что-то кричали ей, но Маша ничего не слышала. Ее взгляд скользил по этим возбужденным лицам, открытым ртам, лихорадочно блестящим глазам. Чья-то безобразная физиономия приблизилась к ней вплотную, и грязная рука со скрюченными пальцами попыталась ущипнуть ее за щеку. Маша испуганно вскрикнула и отшатнулась назад: у этого человека были вырваны ноздри, располосована на две части нижняя губа. От него несло нестерпимой вонью, как и от прочих окруживших ее каторжников. Господи, ну где же Митя? Куда он подевался? Внезапно она различила громкую ругань внизу, там, где остался Антон, попыталась вернуться к лестнице и с ужасом поняла, что кто-то успел ее сбросить вниз.

Тем временем кольцо дурно пахнущих, возбужденных людей смыкалось вокруг нее все теснее, кто-то потянул с нее полушубок, чьи-то цепкие руки сорвали с ее головы шаль.

– Господа, господа, что вы делаете?! – закричала Маша в отчаянии. – Я ищу своего жениха Дмитрия Гагаринова! Передайте ему, что пришла его невеста!

Вокруг вмиг воцарилась тишина, и даже внизу смолкла ругань и прекратилась возня. Жадные лапы отпустили ее, и каторжники молча, как по команде, отступили на несколько шагов назад. Они по-прежнему угрюмо смотрели на нее, но попыток напасть больше не предпринимали, и Маша решилась повторить свою просьбу:

– Господа, передайте моему жениху, что его невеста хочет увидеться с ним!

Из толпы каторжников выдвинулся высокий худой старик, возможно, он только показался Маше старым из-за царящего в подземелье сумрака, во всяком случае, голос у него хотя и с легкой хрипотцой, простуженный, но звучал довольно молодо. Он подошел к Маше, внимательно осмотрел ее и произнес:

– Нет тут вашего жениха, барышня. Они в другой штольне работают, дальше по горе. Он ведь из государственных...

– А кто же вы тогда? – Маша взглянула с недоумением на окруживших ее людей и вновь перевела взгляд на старика.

– А мы из тех, кто купцам кровь пускает да такими вот девками закусывает! – прокричали весело из толпы.

Старик поднял вверх руку, и голос тут же смолк.

– Уголовные мы, – сказал он глухо и перекрестился. – Не спускайтесь больше в рудник, барышня. Мужики тут работают голодные, по бабам заскучавшие, еще случится что ненароком. Уходите от греха подальше!

– Спасибо, – прошептала Маша и попятилась назад к лестнице.

– Осторожнее, свалитесь! – Чья-то рука подхватила ее под локоть, и Маша испуганно вскрикнула, увидев, что это каторжник с вырванными ноздрями.

– Что, барышня, небось сердечко как овечий хвост задрожало? – усмехнулся тот, и обезображенная губа судорожно дернулась. – А ты меня не боись, мужик я смирный, незлобивый, а что не красавец, так это меня за побеги так изукрасили.

Каторжник посмотрел вниз и крикнул, чтобы подали лестницу. Через секунду та была на своем месте.

Старик вновь подошел к Маше:

– Простите нас, если сумеете. Ошибочка невзначай вышла. Думали, шалава какая новая пожаловала. Тут некоторые за деньги приходят мужиков позабавить.

Маша поежилась от страха, представив эти забавы, которых ей лишь по счастливой случайности удалось избежать. А старик продолжал, словно не заметив ее испуга:

– Мы Дмитрия Владимировича очень даже уважаем. Завсегда куском хлеба поделится, последнюю рубаху с себя снимет, даром что князь. Мы уже слышали, что к нему невеста приехала. Поздравляем вас и счастья желаем. Только, ради бога, больше не ходите сюда. Барышням здесь делать нечего!