Грех во спасение Мельникова Ирина

Какой-то непонятный резкий звук заставил Машу открыть глаза и с недоумением вглядеться в густую, как кисель, черноту, залившую комнату. Знакомый проем окна – она привыкла видеть его справа, – который даже ночью выделялся на фоне более темной стены серым размытым прямоугольником, непонятным образом куда-то исчез.

Девушка откинула с себя одеяло и попыталась сесть на кровати. Но голова закружилась, невыносимая тошнота подступила к горлу. Маша хотела ухватиться за спинку кровати, протянула руку и вздрогнула. Привычного металлического козырька, украшенного двумя медными шарами, тоже на месте не оказалось. Вместо этого рука уткнулась в деревянную решетку, сквозь которую она нащупала пальцами нечто, напоминающее войлок. Она не успела удивиться, как новый приступ тошноты скрутил ее в три погибели. Схватившись за горло, Маша упала на постель, с трудом выдавила из себя хриплый крик, и тут ее взгляд остановился на круглом пятне с резко обрисованными краями, весьма отчетливо проступившем на потолке.

Черное небо, сплошь усыпанное звездами, заглядывало в это отверстие, и Маша наконец поняла, где она находится. Она лежала в бурятской юрте.

Неприятные спазмы утихли на какое-то время, и она предприняла новую попытку подняться с постели. На этот раз Маша проделала это гораздо осторожнее, более медленно и спокойно. Тошнота не вернулась, но сильнейшее головокружение опять не позволило ей встать на ноги.

Ухватившись беспомощно за край постели, она с тоской попробовала осмыслить происходящее. Она никак не могла вспомнить, с какой стати вдруг оказалась в бурятской юрте. Возможно, они отправились на прогулку и их застала в пути непогода? Но если судить по звездному небу над головой, снаружи прекрасная ясная ночь, так что же привело ее сюда? Болезнь? Похоже, она серьезно заболела: тошнота, головокружение, слабость... Но даже в этом случае она должна все-таки лежать в своей постели, и где-то рядом непременно находятся и Антон, и Прасковья Тихоновна...

– Антон! – попыталась она позвать слугу и удивилась, насколько слабо и бесцветно прозвучал ее голос.

Но на ее призыв никто не отозвался. Она повторила его еще раз, уже громче и настойчивее, и тотчас же за стеной юрты, будто в ответ на ее крик, раздалось громкое лошадиное ржание. И Маша поняла: именно от этого звука она пришла в себя.

Теперь она полностью осознала, что не спала, а находилась в забытьи, непонятно чем вызванном. И сейчас ей более всего хотелось даже не выяснять, где и по какой причине она находится, а попить: в горле у нее пересохло, нёбо щипало, а язык, покрытый неприятным налетом, с трудом умещался во рту и едва подчинялся ей. Вдобавок ко всему ее глаза до сих пор не могли привыкнуть к темноте, и как Маша ни вглядывалась, не смогла определить, где же находится выход из юрты.

Она откинулась на подушки и устало закрыла глаза. Снаружи опять послышалось лошадиное ржание и громкий окрик: «Стой! Кто идет?» Маша подняла голову. Она явственно различила тихие шаги по ту сторону войлочных стен, и через мгновение чья-то рука откинула полог, прикрывающий вход, и человек вошел в юрту. Маша сжалась в комок под одеялом, не понимая, отчего вдруг такой ужас проник в ее сердце.

Человек, а это, бесспорно, был мужчина, тем временем прошел в глубь юрты и, что-то бормоча себе под нос, принялся возиться в своем углу, похоже, раздевался. Маша прижала ладони к вискам. Что здесь происходит? Вошедший в юрту определенно не Антон, но кто же? По непонятной для нее самой причине она не осмелилась подать голос, и теперь оставалось только ждать, когда незнакомец заявит о себе.

А тот между тем осторожно приблизился к ее постели, и Маша затаила дыхание, почувствовав запах табака и одеколона. Незнакомец склонился над ней, очевидно прислушиваясь, и девушка не выдержала, судорожно сглотнула. Он моментально выпрямился и крикнул повелительно в сторону выхода: «Ротмистр, огня!»

Маша попыталась укрыться с головой одеялом, но мужская рука решительно сдернула его c ее лица. Девушка крепко ухватила одеяло и в свою очередь потянула его на себя. И тут же услышала слишком хорошо знакомый ей смешок:

– Очнулись, сударыня, и уже пытаетесь сопротивляться?

Маша чуть не выпустила одеяло из рук. И только сознание, что она в одной ночной сорочке, заставило удержать его на себе. Да, голос был слишком знаком и принадлежал, без всякого сомнения, самому ненавистному из всех людей – графу Лобанову.

Дрожащее пятно света возникло за пологом, и на пороге появился Цэден с фонарем в руках. Он молча приблизился к графу, и тот, перехватив у него фонарь, поднес его к Машиному лицу. Девушка зажмурилась, а граф удовлетворенно ухмыльнулся:

– Жива-здорова, голубушка, а ты боялся, что не проснется! – Он похлопал по плечу бурята. – Девица она крепкая и не к таким испытаниям себя готовила, так что твоя настойка ей только на пользу пошла!

Жандарм что-то быстро прошептал Лобанову, и тот недовольно проворчал в ответ:

– Хорошо, хорошо, напои и накорми ее получше! Сколько она у нас проспала? Не иначе, двое суток...

– Двое суток? – Маша рывком села на постели и с ненавистью посмотрела на своих тюремщиков. – Извольте объяснить, граф, как я оказалась в этой юрте и по какому такому праву вы усыпили меня?

– Голубушка, – граф лениво зевнул и прикрыл рот ладонью, – вы сражались с казаками и царапались, как тысяча диких кошек, поэтому мы вынуждены были напоить вас сонной настойкой, чтобы на шум не сбежался весь поселок...

– Вы лжете, граф! Я знаю точно, что потеряла сознание и не могла поэтому оказывать сопротивление вашим казакам. Вы воспользовались моей слабостью, чтобы тайно увезти меня из Терзи. Других объяснений вашему поступку я не нахожу!

– А от вас этого и не требуется, – усмехнулся Лобанов, – в моих полномочиях арестовать вас и доставить в Иркутский острог, и, естественно, я не хотел особо привлекать внимание к нашему отъезду.

– Выходит, никто об этом не знает? И Мордвинов? И мой супруг?

– Вы слишком разговорились, Мария Александровна, – заметил сухо Лобанов, – и задаете недопустимо много вопросов. Советую вам до Иркутска придержать свой язычок! Сейчас вас хорошо покормят, а потом вы опять ляжете спать и не будете докучать ни мне, ни Георгию вопросами: все равно до поры до времени ответов на них не получите. А если будете настаивать, – граф склонился над Машей и, вплотную приблизив к ней свое лицо, едва слышно прошептал: – я определю вам наказание, от которого, я в этом не сомневаюсь, получу истинное наслаждение.

Маша вздрогнула, попыталась плотнее закутаться в одеяло и отползти как можно дальше от него, к стене юрты. Но рука графа настигла ее и больно ущипнула за щеку. Что было силы она оттолкнула его от себя. Лобанов пошатнулся от неожиданности и, не поддержи его Цэден, непременно бы упал.

К чести своей, он даже не подал виду, что рассердился. Лишь вытащил из кармана носовой платок, вытер руки, словно касался перед этим чего-то грязного, и излишне громко произнес:

– Не отходите от нее, ротмистр, ни на шаг, и, если эта дама исчезнет, до Иркутска вы не доживете!

Он прошел к выходу, неожиданно запутался в пологе и, чертыхнувшись в сердцах, вышел наружу.

Цэден подошел к ней, приложив сомкнутые ладони ко лбу, а потом к груди, и прошептал на чистейшем русском языке:

– Сейчас вам принесут ужин. Пейте молоко, а чай постарайтесь незаметно вылить...

– Ах ты, подлый шпион! Выходит, ты прекрасно говоришь по-русски? – Маша схватила одеяло и запустила им в жандарма. Оно накрыло его с головой, а девушка соскочила с постели и босиком, в одной сорочке кинулась к выходу из юрты. Отбросила в сторону полог, и в тот же момент руки жандарма обхватили ее за талию и потащили назад к походной кровати, на которой она провела уже более двух суток. Ее с силой толкнули на постель. Маша взвизгнула от злости, попыталась лягнуть бурята пяткой в живот, но уже в следующее мгновение влетела головой в подушку и услышала насмешливый голос своего подлого стража:

– Успокойтесь, княгиня! От меня еще никто не убегал...

– Какая я тебе, к черту, княгиня! – рассвирепела Маша.

Она села на постели и с вызовом посмотрела на чрезвычайно спокойного, взирающего на нее с безмятежной улыбкой на устах «амура», и это окончательно вывело ее из себя. Она сжалась, как пружина, стиснула зубы и изо всех сил двинула бурята кулаком под ребра. Цэден с недоумением посмотрел на нее, потом, переломившись в поясе, опустился перед ней на колени и, то ли прошептав, то ли простонав что-то, завалился на пол головой вперед. Недолго думая, Маша опять соскочила с постели, выхватила из ножен шашку, висевшую на боку у бурята, и, осторожно прокравшись к выходу, выглянула наружу.

За стенами юрты стояла кромешная темнота, ее слегка рассеивало пламя нескольких костров. Слабые отблески освещали три юрты, расположенные вокруг той, из которой она собиралась сейчас улизнуть. Маша оглянулась. Цэден пока не подавал признаков жизни, но она понимала, что еще секунда-другая – и он придет в себя. Ее удар был не настолько силен, чтобы выбить душу из гнусного сбира.

Прижавшись к стене юрты, она вгляделась в темноту. В глазах у нее двоилось, и Маша подумала, что, очевидно, ее опоили опиумной настойкой, отсюда такое трудное пробуждение, и слабость, и сухость во рту. Вокруг костров сидели и прохаживались люди. Похоже, около двух десятков. Но кто это были – казаки или солдаты, – Маша, как ни старалась, рассмотреть не смогла.

Внезапно сзади послышался шорох. Она испуганно вздрогнула и оглянулась. За ее спиной стоял Лобанов и улыбался:

– Нет, вы только посмотрите! Эту милую барышню, оказывается, ни на минуту нельзя оставить одну! – Он протянул руку и приказал: – Верните шашку!

Маша с ненавистью посмотрела на него и взметнула свое оружие вверх:

– Не подходите, граф, иначе я разнесу вам череп!

Но в следующее мгновение сильный толчок в спину отбросил ее от графа. Один из подкравшихся сзади казаков сбил ее с ног и теперь, заломив ей руку за спину, старался разжать пальцы, стиснутые на эфесе шашки. Маша попыталась вывернуться, но второй казак придавил ее коленом и с силой вжал лицом в землю. Она почувствовала, что задыхается, рванулась, пытаясь сбросить с себя казака, и отпустила шашку. Сразу же ощутила, что свободна, попробовала встать на колени, но стоило ей лишь слегка приподняться над землей, как обжигающий удар, казалось, перепоясал ее через спину – раз, потом другой... Она закричала, силясь увернуться от ударов. Но чья-то рука безжалостно ухватила ее за волосы, рывком подняла и поставила на ноги.

Маша задохнулась от нестерпимой боли. Слезы потекли по щекам ручьем, но она успела разглядеть своего мучителя. Это был чубатый Степан. Тот самый обидчик Васены, которого она едва не пристрелила на озере. Намотав ее косу на руку, он подтолкнул Машу к Лобанову:

– Забирайте ее, ваше сиятельство, теперь она долго на людей кидаться не будет!

Граф с явной брезгливостью оглядел пленницу, велел сейчас же отвести ее в юрту и приковать к кровати, чтобы неповадно было бегать.

Следующие полчаса показались Маше кошмарным сном. Граф не позволил ей ни переодеться, ни умыться, а пригрозил, если она опять начнет сопротивляться, что ее отправят на ночь к казакам, чтобы они не только службу справили, но и немного поразвлеклись. А первому, пообещал граф, она достанется чубатому Степану, как наиболее отличившемуся при ее задержании.

Маша понимала, что граф блефует, никаким казакам он ее не отдаст, но на всякий случай присмирела и молчала даже тогда, когда ей надели ручные кандалы и приковали к кровати. Теперь она могла только лежать, и то лишь на животе, вытянув перед собой руки. Но это было и к лучшему. Спина, исполосованная нагайкой Степана, болела нестерпимо, рубашка набухла от крови и прилипла к ранам. Каждое движение причиняло неимоверные страдания, и Маша предпочла уткнуться лицом в подушку, чтобы не показать графу, как ей сейчас тяжело, и скрыть от него слезы. Плакала она не от боли. То были слезы отчаяния, и от этого они были такими горькими и безнадежными...

Маша не слишком прислушивалась к разговорам, которые вели между собой рассерженный Лобанов и провинившийся Цэден. Голова ее была занята единственной мыслью: что делать? Никакой надежды на спасение не осталось. Вероятно, ее теперь так и повезут до самого Иркутска: в цепях, да еще вдобавок напоят сонной настойкой, чтобы не причиняла излишнего беспокойства... Но кто ее выдал? Кто тот подлец, который столь жестоким способом похоронил мечты нескольких людей на обретение долгожданного покоя и счастья?

Слезы хлынули снова, еще сильнее и обильнее, и Маша не удержалась, всхлипнула и потерлась носом и щекой о подушку, чтобы стереть их.

Кто-то, ступая мягко, по-кошачьи, подошел к ней. Маша замерла, осторожно повернула голову, освободив краешек глаза, и содрогнулась от отвращения. Граф Лобанов, согнувшись, приблизил к ней свое лицо и рассмеялся:

– Вероятно, вам следует согласиться на акорд,[49] дорогая?

– Вы – жалкий негодяй и к тому же живодер! – прошипела Маша по-французски, постаравшись голосом выразить всю ненависть, какую испытывала сейчас к этому человеку. Не зря тогда, в Вязьме, с самых первых минут знакомства она почувствовала к нему антипатию. И хотя впоследствии инцидент в апартаментах графа пыталась отнести на счет его кратковременного помутнения рассудка – ведь, что бы ни было между ними, Лобанов в конце концов оказал ей содействие, был доброжелательным и даже извинился за свой непозволительный поступок, – но недоверие к этому человеку продолжало гнездиться в ее душе. И в том, что для этого были все основания, она убедилась на собственной, исполосованной плетью спине.

– Что ж, вы весьма любезны! – усмехнулся граф и приказал Цэдену: – Сегодня ни пить, ни есть ей не давать! Возможно, поутру да на голодный желудок головка нашей строптивой prisonni?re[50] прояснится, и она станет более деликатной и уступчивой в некоторых вопросах.

– Но, вероятно, ее следует перевязать? – справился бурят, несказанно удивив Машу подобной заботой.

– На мой взгляд, ротмистр, общение с этой дамой сделало вас излишне сентиментальным. Боюсь, это станет предметом разбирательства у генерал-губернатора. К тому же вы едва не упустили ее сегодня. – Голос графа самым непозволительным образом скользнул вверх и выдал его с головой. Он только пытался казаться спокойным, на самом же деле с трудом сдерживал гнев. – А я вас предупреждал, что с этой девицей нужно держать ухо востро. Вы меня не послушали, и хорошо, если в Иркутске сочтут это не должностным преступлением, а элементарным головотяпством. Но и в этом случае ходить вам в ротмистрах еще лет пять, не меньше, это я вам определенно обещаю! А сейчас, прежде чем отправиться к себе, проверьте особо тщательно караулы. И если снова что-нибудь случится, пеняйте на себя! – Последнюю фразу граф опять почти выкрикнул, подтвердив догадку Маши, что он вне себя от злости.

– Слушаюсь! – угрюмо произнес бурят и, видимо, вышел из юрты. Маша по-прежнему лежала неподвижно, уткнувшись головой в подушку, демонстрируя полнейшее безразличие к происходящему.

– За кого бы вы меня ни принимали, ma ch?re, – Лобанов преувеличенно громко вздохнул и скрипнул стулом, очевидно присаживаясь рядом с ней, – но в одном вы не правы. Я все-таки пожалел вас и не посадил в клетку, как вашего супруга. Признайтесь, в юрте несоизмеримо теплее, чем снаружи, особенно когда ветер свищет да дождь поливает...

Маша резко повернулась на бок, чуть не вывихнув себе предплечье, но только поморщилась от боли в спине. Полученное известие настолько поразило ее, что она забыла и про боль, и про то, что лежит перед графом почти обнаженная, в неприлично задравшейся на ногах, изорванной нагайкой рубахе.

– Митя – здесь? – прошептала она изумленно. – И вы до сих пор не соизволили сообщить мне об этом?

– А что это меняет? – развел руками Лобанов. – Свидание вам не будет дозволено ни при каких обстоятельствах. Видите ли, я весьма обеспокоен душевным состоянием вашего супруга, Мария Александровна, и намерен доставить его в Иркутск в добром здравии и в своем уме. Представляете, что с ним будет, если он узнает, что вы подверглись аресту и следуете вместе с ним в острог?

– Выходит, вы ему тоже не сказали, что я здесь? – спросила Маша почти спокойно, но не удержалась и с яростью выкрикнула: – Какой же вы все-таки мерзавец, граф! Самый отвратительный из всех мерзавцев, каких я когда-либо встречала!

– Не тратьте силы понапрасну, ma bonne! – Граф осторожно коснулся пальцами ее плеча. – Они еще пригодятся вам. А сейчас попрошу вас не фыркать, а выслушать меня самым внимательным образом.

Лобанов помолчал, очевидно, закуривал, потому что Маша уловила запах хорошего табака, а следом потянуло дымом, отчего она вновь закашлялась.

– Потерпите немного, – неожиданно мягко попросил ее граф и вдруг, склонившись над ней, что-то сделал с ее цепями.

Маша почувствовала, что руки ее свободны. Она потерла затекшие запястья, повернула голову и с недоумением посмотрела на графа:

– Что это значит?

Он пожал плечами:

– Только временное изменение в вашем положении. Просто так удобнее беседовать с вами. И мне бы хотелось видеть ваши глаза, а не спину, когда я сообщу вам новость, которая, возможно, прозвучит для вас неожиданно.

Маша не надеялась услышать из его уст нечто для себя приятное. Тем не менее, к величайшему ее удивлению, это в некоторой степени так и оказалось!

– Его Величество относится к вам с бесспорной симпатией, Мария Александровна. Перед моим отъездом в Сибирь мы некоторое время говорили о вас, и Государь изволил заметить, что вы единственная из женщин, кто понял его сердце. В Терзю я прибыл с целью передать вам устное послание императора. Его Величество велел сообщить о том, что окажет личное содействие вашему возвращению в Петербург, но только в случае, если вы надумаете развестись с вашим супругом в ближайшее время. И тогда в его же силах будет повлиять на изменение меры пресечения для Дмитрия Гагаринова. Каторга будет заменена поселением, а в случае добродетельного поведения вашему бывшему супругу позволят вернуться в Россию, но без права проживания в столицах. Хотя не исключено, что ему возвратят со временем и титул, и право наследования...

Граф замолчал, переводя дыхание после столь длинной тирады. Маша усмехнулась:

– Разрешите, ваше сиятельство, задать несколько вопросов. С чего бы это Государь вздумал интересоваться моей скромной персоной? И неужели это он приказал заковать меня в цепи и избивать плетью? Возможно, ради моего блага, чтобы не вздумала отказаться от столь лестного предложения? И позволительно ли будет торговаться с вашим сиятельством на предмет уменьшения сроков наказания для моего бывшего супруга, если я надумаю развестись с ним?

– Вы, ma ch?re, умная женщина! – Граф кисло улыбнулся. – И почти уловили суть моих предложений. Но торопливость вас погубит, поверьте моему опыту. Не гоните коней и, будьте добры, выслушайте меня до конца. Вы будете восстановлены во всех правах и впредь, несмотря на развод, станете именоваться княгиней Гагариновой, впрочем, до определенного момента, пока опять не выйдете замуж и не обретете титул своего нового супруга.

– Надеюсь, вам уже известно, кто станет этим счастливцем? – Маша произнесла эту фразу совершенно спокойно, но знал бы Лобанов, чего ей это стоило!

– Об этом чуть позже. – Граф отвел взгляд в сторону. – А теперь я желал бы выслушать ваш ответ.

– Я искренне благодарна Государю за беспокойство о моей судьбе, но как же быть с обвинениями, предъявленными мне и Мите? Неужели допустимо забыть обо всем и даже простить столь опасных преступников? Или это уже не так существенно, если Его Величество по неизвестной для меня причине решил вмешаться в нашу жизнь? Мне до сих пор непонятно, чем вызван столь неожиданный интерес императора. И прошу пояснить, на каком основании я должна отказаться от мужа? Неужели это единственный способ спасти его от каторги?

– Честно сказать, лично меня как раз менее всего беспокоит спасение вашего Мити от каторги. – Граф в упор посмотрел на нее и недовольно скривился. – Учтите, ваша чрезмерная дотошность и тем более упрямство могут помешать положительному решению этого вопроса. Не забывайте, против вас и особенно против вашего супруга выдвинуты серьезные обвинения. Я не хочу никого пугать, но Дмитрию за подобные подвиги грозит вечное заточение в Петропавловской крепости или Шлиссельбурге, если не казнь через повешение, но это уж как будет угодно Верховному Уголовному суду. Ведь он, насколько нам известно, готовил еще один побег. Нет, нет, не свой! – махнул он рукой, заметив, что Маша пытается ему возразить. – Этим занимались вы, ma bonne! А ваш драгоценный супруг втайне от вас подкупил двух казаков из конвойной команды, которые должны были содействовать побегу его приятеля, Иоанна Спешневича, опасного государственного преступника. К сожалению, попытка взять поляка под стражу привела чуть ли не к бунту каторжных, и солдаты вынуждены были стрелять...

– Господи! – Маша почувствовала, что ей не хватает дыхания. – Что с ними?

– Дмитрий ранен в плечо, но не серьезно, так, небольшая царапина, – поспешно заверил ее граф, заметив, что она побледнела от испуга, – а вот Спешневичу уже ничем не поможешь, – граф пожал плечами. – Отбила ляху охотку бегать солдатская пуля.

Девушка закрыла лицо ладонями, не в силах справиться с потрясением. Неужели нет больше в живых белокурого красавца Янека? И никогда теперь ему не спеть своих трогающих душу старинных польских песен!.. Замолк навеки верный и отважный Машин защитник, и некому будет отныне кричать ей сквозь щель в ограде: «Эй, прекрасная паненка, не по мне ли страдает ваше бедное сердечко?» – весело шутить над своими товарищами и делать берестяные свистульки для местных ребятишек...

Холодные пальцы коснулись ее шеи, и Маша отпрянула к войлочной стене подальше от человека, которого ненавидела сейчас более, чем кого-либо на свете.

– Не смейте прикасаться ко мне! – прошептала она с негодованием. – Вы – грязный и подлый убийца!

Лобанов руку убрал, но вдруг ухватил Машу за плечи и рывком притянул к себе. Его губы приблизились к ее лицу, и он, задыхаясь, прошептал:

– Учтите, за этого грязного и подлого убийцу вы со временем выйдете замуж, если не желаете, чтобы Государь отвернулся от вас, и ежели хотите лучшей доли для вашего ненаглядного Мити.

– Вы с ума сошли! – Маша с трудом справилась со смятением, и только слегка дрогнувший голос выдал, что она испытала несомненное потрясение от заявления графа. – Зачем я вам понадобилась? – спросила она едва слышно и опустила глаза.

Граф так же неожиданно отодвинулся от нее и окинул взглядом съежившуюся под одеялом женскую фигурку:

– Я и сам очень бы хотел это знать, дорогая Мария Александровна! Но после нашей первой и, надеюсь, не только мне достопамятной встречи меня словно зельем каким колдовским опоили. Днями и ночами только о вас и думал, не спал, службу забросил, пока Государь не вызвал меня и не заставил признаться, что уже не мыслю своей дальнейшей жизни без вас, дорогая. Возможно, в старые времена вас за подобный приворот, как ведьму, в колодце утопили или, того хуже, в костер бросили бы, но вы, похоже, и не к таким испытаниям готовы. Неужели вы по правде так любите Митю и действительно намерены пожертвовать ради него всем, что имеет свойство исчезать без возврата: молодостью, красотой, счастьем? Неужели вы никогда не задумывались о своей жизни здесь через год, пять, десять лет? Вы не представляете, насколько способен изменить мужчину тяжелейший труд в рудниках! Он превратится в злобное и усталое существо, которому будут безразличны и ваша любовь, и ваша забота... Жизнь станет для вас сплошным кошмаром, дорогая Мария Александровна, но тогда уже никто не поможет вам избавиться от него...

– Вы никогда не поймете меня, граф! – произнесла Маша устало. – Вы склонны видеть в моих поступках что угодно, но только не любовь. Возможно, потому, что вам никогда не удастся испытать подобного чувства!

– Откуда вам знать, что я могу испытать, а что нет? – Лобанов неожиданно для Маши сполз со стула, опустился на колени и уткнулся в ее ладони лицом. – Если сумеете, простите за то, что по моей вине вам пришлось сегодня страдать! Поймите, я был в отчаянии, когда понял по вашему лицу еще тогда, в Терзе, что вы ненавидите меня! Да, я был в полнейшем отчаянии, ведь я так стремился увидеть вас! Клянусь, никогда, даже в юности, мое сердце так не билось, как на пороге вашего дома! Казалось, оно вот-вот выскочит из груди и побежит вприпрыжку впереди меня. Я готов был припасть к вашим ногам и целовать их в обмен на ласковую улыбку и несколько приветливых слов. А вместо этого я увидел в ваших глазах лишь ненависть и презрение...

– Признайтесь, граф, у вас нет никаких доказательств, что я готовила Митин побег? – не совсем учтиво перебила словоизлияния графа Маша, поразившись внезапной догадке.

Лобанов исподлобья виновато посмотрел на нее и покачал отрицательно головой:

– Каюсь, мне это пришло в голову в тот самый момент, когда я увидел вас после слишком долгой для меня разлуки. Не может быть, подумал я, чтобы эта бесподобная красавица решилась прожить всю свою жизнь в дикой глухомани. Не в ее характере прозябать до скончания века в грязи, в нищете, в окружении жалких, никчемных людишек. Эта женщина крепостные стены была готова сокрушить, чтобы добиться своего, и вдруг столь необычное для нее смирение. Согласитесь, здесь есть повод для размышления, ma ch?re Мария Александровна?

– Что за дьявольские игры вы затеваете, ваше сиятельство? – прошептала Маша. – Неужели вы в состоянии испытывать ко мне добрые чувства, убивая и мучая при этом других людей? За что вы расправились с Янеком? – Она судорожно сглотнула застрявший в горле комок. Жажда становилась невыносимой, и каждый звук с трудом вырывался из пересохшего горла. – Я не верю ни единому вашему слову – они так же лживы, как и ваши подозрения насчет меня и Мити!

– Что касается вашего мужа, то здесь нет ни капли вымысла, и его ждет очень серьезное наказание и за подготовку нескольких побегов, и за бунт, что с его легкой руки учинили каторжные в остроге.

– Я так и не поняла из ваших слов, почему каторжные вздумали бунтовать? И насколько верно ваше утверждение, будто причиной беспорядков в остроге стал неудавшийся побег? Вы не сумеете убедить меня в Митиной вине, пока я сама не услышу от моего мужа о причинах этого бунта. Надеюсь, вы будете милосердны и позволите мне встретиться с ним?

– Ночью и в таком виде я вас никуда не выпущу! – Граф отвернулся и тихо сказал: – На самом деле он взбунтовался, когда узнал, что ему не позволят попрощаться с вами, и бросился на конвоиров. И первым его поддержал этот поляк, Спешневич... Они обезоружили конвой. Пришлось вызывать подкрепление... Солдаты открыли стрельбу... И если бы Спешневич не заслонил собой Дмитрия, то хоронить пришлось бы не его, а вашего супруга...

– Господи, Янек! – Маша уже не могла сдерживаться. Она уткнулась лицом в подушку и зарыдала в голос, оплакивая не только смерть Митиного и своего друга, но и все надежды на свободу и обретение долгожданного счастья.

Граф некоторое время сидел молча, потом осторожно коснулся ее плеча:

– Успокойтесь, дорогая! Скоро утро, и вам следует немного отдохнуть. А пока выпейте чаю. Правда, он остыл уже, но жажду утоляет прекрасно!

Маша рывком поднялась и села на постели, поморщившись от боли в спине. Раны немного подсохли, но каждое резкое движение причиняло ощутимые страдания.

Граф протянул ей большую деревянную пиалу с чаем. Маша нервно сглотнула и провела сухим языком по потрескавшимся губам, предвкушая, как холодная влага остудит ее опаленное нестерпимым жаром горло. Но вдруг голос Цэдена вторгся в ее сознание, и она словно наяву услышала слова, произнесенные им торопливым шепотом: «А чай постарайтесь незаметно вылить...» И недолго думая, она ударила графа по руке, отчего пиала отлетела в сторону, а вожделенная влага мгновенно раскатилась каплями по толстому войлоку, закрывающему пол юрты.

– О черт! – выругался граф. – С вами не соскучишься! Ну, чем я вам опять не угодил?

– Простите, – Маша виновато посмотрела на него, – вероятно, я еще не до конца пришла в себя и не совсем правильно поняла вас. Насколько я помню, вы запретили кормить меня сегодня и давать воду, так откуда вдруг такая щедрость? Не хотите ли вы опять усыпить меня?

– Ну хорошо, – проворчал граф и подал ей тяжелую глиняную кружку. – Пейте тогда кумыс, хотя я не уверен, что он придется вам по вкусу.

Но Маша уже не слушала его, жадно прильнув к кружке, она пила и пила прохладную, слегка кисловатую жидкость, отдающую в нос. Не отрываясь, она залпом выпила содержимое кружки и почувствовала, как каждая частичка ее тела словно расправляется и наливается живительной силой. Голова окончательно прояснилась, и даже окружавшие ее предметы перестали двоиться в глазах.

Взглянув на графа, Маша поняла, что события последних дней, бесспорно, наложили тяжелый отпечаток и на государева любимца. Глаза его ввалились, под ними залегли мрачные тени, и даже в уголках рта, постоянно искривленного в слегка презрительной усмешке, появились усталые складки.

– Маша, – он принял пустую кружку из ее рук и поставил на небольшой походный столик рядом с ее кроватью, – давайте еще раз спокойно все обсудим. – Лобанов осторожно взял ее ладони в свои и поднес к губам, прошептав: – Позвольте сказать вам о моей любви, против которой, несмотря на все мои попытки забыть вас, я оказался бессилен. – Он слегка склонил голову перед ней и произнес уже несколько громче: – И если вы примете мою любовь, то, клянусь своей честью и состоянием, никогда не пожалеете об этом. Я не позволю ветерку дунуть на вас, не допущу пылинке сесть на ваши плечики. Обещаю, что вы будете с радостью приняты при дворе, а император выразил желание стать крестным отцом нашего первенца.

– Побойтесь бога, ваше сиятельство! Я все больше убеждаюсь, что вы постепенно сходите с ума. Скажите, как иначе понимать те бредни, что вы позволяете себе изрекать? – От возмущения Маша не слишком заботилась о выборе слов. – Вы несете полнейшую чушь, граф, и даже не отдаете себе отчета в этом! О каком первенце может идти речь, если я замужем и хочу ребенка только от своего мужа? Конечно, я чрезвычайно благодарна Государю за изъявленное им желание, но я не думаю, что он захочет стать крестным отцом ребенка, чьи родители – ссыльнокаторжные.

– Так вы ждете ребенка? – Граф вскочил со своего места и посмотрел на нее сверху вниз, и, бесспорно, в его глазах было неподдельное отчаяние.

Маша пожала плечами:

– К сожалению, пока нет! Но я не теряю надежды, что это произойдет в самое ближайшее время!

– Ну, так я вас смею уверить, что этого не произойдет никогда! – воскликнул Лобанов с откровенным торжеством в голосе. – Даже в случае вашего отказа выйти за меня вы никогда, слышите, никогда не увидите вашего Митю! У меня в кармане распоряжение обер-прокурора доставить опасного государственного преступника Дмитрия Гагаринова в Петропавловскую крепость для проведения тщательного дознания по известным вам обстоятельствам – подготовки и успешного осуществления нескольких побегов каторжных из острога.

– Будьте вы прокляты, граф! – произнесла Маша устало и, стараясь не потревожить раненую спину, прилегла щекой на подушку. – Оставьте наконец меня в покое! Я устала и больше не хочу слушать, как вы наводите тень на плетень, стараясь убедить меня предать собственного мужа. – Она попыталась натянуть на себя одеяло, но от сильнейшего рывка оно полетело на пол.

И в следующее мгновение граф сдернул ее за руку на пол и зажал ей рот ладонью.

– Ах ты, дрянь! – прорычал он, срывая с нее рубашку. – Не хочешь меня по-доброму, значит, терпи по-плохому!

Она изо всех сил пыталась вырваться, но граф перенес руку ей за голову и, захватив волосы в кулак, несколько раз ударил ее головой об пол. Мягкая кошма смягчала удары, но от резких движений открылись раны на спине. Маша вскрикнула от боли. И в это время безжалостные, будто железные пальцы проникли в нее. Она попыталась плотнее сдвинуть бедра, но все было напрасно...

Маша сжалась от стыда и отвращения, а граф окончательно перестал с ней церемониться. Прильнув к ее губам жадным ртом, он терзал, кусал и пытался раздвинуть их языком, а его пальцы мучили ее изнутри. И как Маша ни силилась сбросить его с себя, на этот раз она оказалась намного слабее обезумевшего от страсти насильника.

Она попробовала поймать графа за волосы, оттянуть его от себя, чтобы хоть на мгновение избавиться от захвата измучивших ее губ. Лобанов приподнял голову, посмотрел на нее точно остекленевшими глазами и молча отвесил ей сильную пощечину. Маша почувствовала, что еще секунда – и она потеряет сознание от стыда и от боли, раздиравшей ей спину. К тому же ее опять затошнило, и она застонала от бессилия и понимания того, что сейчас произойдет с ней.

Пальцы графа тем временем покинули ее. Пробормотав Машино имя, он прижался губами к ее нежной шее и принялся ласково поглаживать обнаженную грудь своей жертвы. Потом коснулся языком маленького соска и приподнялся на руках, приготовившись к последней атаке на тело лежавшей под ним без движения женщины.

– Сейчас ты поймешь, что твой Митя не идет ни в какое сравнение со мной! И скоро сама уже будешь умолять меня о любви, а я еще подумаю, достойна ли ты ее, – с торжеством в голосе, слегка задыхаясь от возбуждения, произнес Лобанов, и в этот момент Маша краем глаза заметила пустую кружку из-под кумыса, лежащую буквально в вершке от ее правой руки. Вероятно, во время борьбы она упала со столика, но не разбилась благодаря кошме. Доли секунды хватило Маше, чтобы опередить графа, схватить кружку и из последних сил опустить ее на темя мерзавца.

Лобанов обмяк и навалился на нее враз потяжелевшим телом, но сознания, видно, не потерял и, когда Маша попыталась вывернуться из-под него, ухватил ее одной рукой за запястье, а другой – за горло. Маша закричала отчаянно, забилась в его руках и ударила ногой в столик, на котором стоял масляный фонарь. Столик повалился на пол, а горящее масло из разбившегося светильника выплеснулось на спину графу. Он дико вскрикнул, вскочил на ноги, пытаясь сбить пламя, вмиг охватившее его крупное тело. С ужасом Маша заметила, как огонь набросился на ее изорванную в клочья, валявшуюся на кошме рубашку, и, недолго думая, подхватила разбросанные тут же панталоны и сюртук графа и выскочила из юрты.

Лобанов выбежал следом и принялся кататься по траве, пытаясь сбить пламя. От костров, взволнованно крича, бежали солдаты и казаки. Окружили графа плотным кольцом, накрыли его мокрой кошмой, а потом принялись рушить топорами полыхавшую, как огромный костер, юрту.

Маша бросилась к темнеющему невдалеке лесу, моля бога, чтобы о ней позабыли на некоторое время. Забежав в кусты, она натянула на себя графскую одежду, которая была велика и с трудом держалась на ней. Но это не имело большого значения, гораздо хуже то, что она была босиком, и ноги сразу же заломило от холода. К тому же на траве выступила утренняя роса, и волочившиеся по земле края графских панталон тут же намокли, их пришлось закатать выше колен.

В лагере тем временем царили переполох и всеобщая сумятица: кажется, от первой занялась огнем и соседняя юрта. Тени людей и взбудораженных огнем и криками лошадей метались и кружились в какой-то воистину дьявольской пляске. Выкрикивали нечленораздельные команды офицеры. От догорающей юрты неслась порождаемая казачьими и солдатскими глотками отменная трехэтажная ругань, и Маша нырнула в спасительную темноту елового леса. Вот-вот в лагере спохватятся, обнаружат ее исчезновение и бросятся в погоню...

Она не слишком верила в то, что ей позволят уйти слишком далеко, да и разве можно скрыться от погони, передвигаясь босиком по таежной чаще? В первые же минуты она в кровь исколола подошвы и сбила пальцы ног, но продолжала бежать по лесу, закусив губу, плача от боли и страха и поддерживая на ходу то и дело спадающие графские панталоны.

Намокшие от росы волосы облепили лицо, встречавшиеся на пути ветки грозились выколоть глаза, но она упорно бежала и бежала в глубь еловой чащи, стремясь уйти как можно дальше от лагеря.

В какой-то момент она поняла, что, следуя по едва заметной тропинке, помогает преследователям скорее обнаружить ее. И с той поры стала выбирать наиболее труднопроходимые для верховых участки леса: долго шла по бурному ручью, отчего согревшиеся было ноги опять заледенели, перепрыгивая с одной валежины на другую, преодолела чудовищную мешанину из веток, корней и искореженных стволов – следы давней бури, пролетевшей над тайгой, – потом вскарабкалась на каменистую горку, цепляясь за упругие ветви можжевельника, опутавшего полуразрушенные скальные глыбы, обросшие к тому же толстым слоем мха и разноцветными лишайниками. Здесь она позволила себе немного отдышаться и оглядеться вокруг.

Со всех сторон ее окружала бесконечная темная тайга, еще сонная. Но на востоке уже прорезалась робкая полоска зари, а над таежными просторами разлеглось серое марево предрассветных сумерек. Клубы белесого тумана поднимались из распадков. Его седые и неопрятные космы уже доползли до границы альпийских лугов и постепенно заволакивали долину реки, блестевшую далеко внизу у основания сопки, на вершине которой неожиданно для себя оказалась Маша.

Она вновь с опаской прислушалась к едва различимым звукам, доносившимся из лагеря, но наползавший туман постепенно закутывал мир в свой толстый войлок, заглушив и рокот реки, сердито грызущей валуны на перекатах, и крики людей. И даже шум постепенно просыпающейся тайги перестал звучать тревожно, а стал мягче, спокойнее...

Маша устроилась под прикрытием корней огромного выворотня и уже без прежней паники попыталась осмыслить свое нынешнее положение. А оно, как ни крути, было безвыходным.

В лагере остался Митя. И не в ее силах теперь спасти его! Да и самой Маше, даже в том случае, если казаки не поймают ее, вряд ли удастся долго протянуть: без пищи, без оружия, в неподходящей одежде, да еще и босиком, она проживет в тайге от силы неделю, если еще раньше не станет жертвой голодного лесного зверя...

Или стоит все-таки вернуться в лагерь? Там у нее будет гораздо больше шансов помочь Мите. Но тут в ее памяти возникло искаженное страшной болью лицо графа, и она вздрогнула от ужаса: неужели он погиб? Что-то наподобие жалости проникло в ее сердце, но тут она снова ощутила его похотливые прикосновения, пальцы, раздиравшие ее тело, и содрогнулась теперь уже от омерзения: даже и речи не может быть о возвращении в лагерь! И если даже граф выжил, ее обвинят в покушении на убийство и посадят в клетку, как и Митю. И тогда она уже ничем не сумеет помочь своему любимому.

Маша опустила голову на колени, и усталость навалилась на нее непосильной тяжестью, смежила веки, притупила бдительность. Только на мгновение она позволила себе расслабиться, забыть об опасности, и это стоило ей свободы.

За спиной беглянки едва слышно хрустнула ветка. Чьи-то сильные руки подхватили ее под мышки и поволокли вниз по склону. Она вскрикнула, и в то же мгновение шершавая, без сомнения мужская, ладонь, отдающая конским потом и крепким табачным запахом, зажала ей рот. Девушка задохнулась и уже в который раз за эти дни потеряла сознание.

Что-то холодное и влажное обняло ее лоб, тяжелые капли скользнули по лицу, и Маша попыталась поймать их губами. В следующее мгновение мягкие и ласковые руки осторожно приподняли ее голову, и женский голос прошептал: «Пей, милая, пей!»

Маша открыла глаза. Над ней склонилась не кто иная, как Прасковья Тихоновна, и улыбалась во весь рот. Маша потрясла головой, предполагая, что казачка ей снится. Слишком уж нелепо было поверить, что она вдруг оказалась здесь, в сотне верст от Терзи, поила ее водой да еще и успевала при этом что-то приговаривать.

Но весело блестевшие хитрые глаза, полное рябое лицо, расплывшееся в довольной улыбке, не исчезли. Прасковья Тихоновна наклонилась еще ниже, отняла от Машиных губ жестяную кружку и с облегчением вздохнула:

– Ну, кажись, взаправду жива твоя хозяйка, Антоша!

Из-за ее спины вынырнул Антон, небритый, в грязной рубахе. Он тоже радостно улыбался:

– Слава богу, Мария Александровна, а то мы уже и не чаяли вас увидеть! – Он быстро перекрестился и, склонившись к ней, прошептал: – Право слово, если бы не Цэденка, сроду бы вас не нашли!

– Цэден здесь?!

Маша приподнялась с обрывка кошмы, на которой лежала, и с ненавистью посмотрела на бурята. В не менее грязном, чем Антонова рубаха, мундире, он сидел на корточках возле небольшого костра и блаженно щурился под лучами утреннего солнца. Но даже не это поразило Машу. Чуть в стороне за его спиной стояла Васена в мужской одежде. Одной рукой она удерживала в поводу гнедую лошадь, другой – рыжую, без всякого сомнения принадлежащую казачке. Девушка с явной насмешкой оглядела Машу и отвернулась.

Маша с недоумением посмотрела на Антона, потом на Прасковью Тихоновну и тихо, постепенно привыкая к звукам собственного голоса, спросила:

– Как вы здесь оказались? И почему этот подлый шпион и предатель вместе с вами? – Она кивнула головой в сторону бурята.

Прасковья Тихоновна осуждающе посмотрела на нее, поджала губы, но ответить не успела. Антон ее опередил:

– Если бы не Цэден, казаки непременно вас споймали бы. Это он вас первым в тайге углядел и сюда привез. Мы ведь уже третий день в седле. Тогда, в Терзе, на час всего с графом разминулись. Только к воротам подъехали, смотрим, Лукерья будто пьяная вокруг избы бродит, мы уж ее и так и этак расспрашивали, ничего не помнит, ну точно память отшибло. Но, слава богу, Васена помогла. Случайно, говорит, видела, как комендант с приезжим офицером вас увозили. А Лукерью-то Степка чубатый, знакомец наш давний, по голове оглоушил, когда она вас защищать бросилась, и Хватайке спину отшиб, собачий сын! – Антон нахмурился. – Мы-то их через два часа нагнали. Но столько охраны нам было не одолеть. А ночью нас нашел Цэден. Оказывается, он давно уже ехал по нашим следам, и если бы не встал на нашу сторону, то и нас бы уже солдаты повязали да в клетки посадили. Как Дмитрия Владимировича. Цэден говорит, его так по личному приказу Мордвинова везут. Граф вроде только к телеге хотел его приковать, а комендант, вишь, распорядился, словно зверя лютого... И поляка убили, знаете, Мария Александровна?

– Знаю, – Маша перекрестилась, – царствие ему небесное! Но отольются этим палачам все наши слезы, непременно отольются! – Она задумчиво посмотрела на слугу. – Выходит, и Мордвинов здесь, в компании с Лобановым? – Это известие потрясло ее ничуть не меньше, чем сообщение графа о том, что Митю тоже везут в Иркутск. Оказывается, старый генерал, которого она менее всего считала своим тюремщиком, был в сговоре с государевым посланцем. И не зря так ловко все было обставлено. И никакого похищения без ведома коменданта, на что она тайно надеялась, на самом деле не было. Прав был все-таки Митя, когда предупреждал ее о непревзойденной хитрости Мордвинова.

– Мордвинов сам-то в Читу ускакал и еще не знает, что вы в лагере учинили! – проворчала Прасковья Тихоновна и, поддерживая бережно Машу за плечи, помогла ей сесть на кошме. Осторожно приподняла со спины край сюртука и огорченно покачала головой. – Это что ж они с тобой утворили, девонька? Виданное ли дело, ни за что ни про что так спину исстегать! – Она оглянулась на Васену. – А ну-ка, достань пока мазь из мешка! – И пояснила уже Маше, когда девушка исполнила ее просьбу: – Потерпеть придется немного, Машенька, пока раны буду от грязи промывать и повязку накладывать. Иначе на лошади не удержишься, а дорога нам дальняя предстоит.

– Без Мити я никуда не поеду. – Маша окинула всех сердитым взглядом. – Я не смею вас принуждать, можете возвращаться, а мне дороги нет ни вперед, ни назад. Дайте мне лошадь и ружье, я постараюсь освободить Митю.

– Ох, горе мое горькое! – Прасковья Тихоновна уперла руки в массивные бока и насмешливо оглядела Машу со всех сторон. – Там ведь охраны не меньше двух дюжин вокруг твово Мити, особливо после твоего побега. Вон Цэден говорит, граф вне себя от злости...

– Так он жив?

– А что с ним сделается? – проворчал Антон. – Рожу вроде сильно подпалил, да волдыри на заднице повыскакивали, сидеть теперь долго не сможет!

Маша вздохнула с облегчением. Что ни говори, но брать новый грех на душу ей совсем не хотелось.

Она оглядела свое бравое воинство. Двое мужчин и три женщины. С такими силами на штурм не пойдешь. Надо придумать что-нибудь умнее. Маша нахмурилась, после всех пережитых потрясений ни одной путной мысли, как назло, в голову не приходило.

Цэден тем временем поднялся на ноги и подошел к Маше:

– Мне пора возвращаться, Мария Александровна! Того гляди хватятся, начнут не только вас искать, но и меня.

– Зачем вы спасли меня, ротмистр? – спросила Маша. – Вы ведь присягу Государю давали. Или это какой-то очередной трюк графа Лобанова?

– Вы вправе не доверять мне, Мария Александровна. – Бурят потер лоб и сморщился. – Да, я – жалкий шпион, как вы успели заметить, и уже более десяти лет верой и правдой служу Государю. Но есть такие законы и обычаи моего народа, которые я впитал с молоком матери и через которые не в силах переступить. – Цэден склонился над Машей и вдруг вынул из-за пазухи перья орла – подарок тайши – и протянул девушке. – Не мог я их в избе оставить, захватил с собой. Мой народ верит, что белоголовый беркут, а это его перья, понимает человеческую речь и может отомстить, если с ним непочтительно обращаются. Возьмите их, Мария Александровна, и добрые духи моего народа будут всегда вас охранять. Перья нашей священной птицы могут остановить даже гром и молнии, когда Небо или Солнце сердятся, не говоря уже о других несчастьях. Я ведь, Мария Александровна, тоже из рода орла, той самой «солнечной» птицы, что одарила людей огнем, отняв его у Солнца. Тайши Толгой – мой брат по матери, но меня с детских лет отдали на воспитание в русский монастырь, поэтому мы давно уже не виделись. Теперь он – глава нашего рода, правит отцовским улусом, и я подчиняюсь его приказу.

– Эти перья и есть его приказ, ротмистр?

Цэден лишь молча улыбнулся и поклонился ей. Антон подвел к нему коня, и бурят вскочил в седло.

– Так вы все-таки возвращаетесь? – Маша с помощью Прасковьи Тихоновны поднялась на ноги, подошла к Цэдену и посмотрела на него снизу вверх. – А если Лобанов узнает, что вы спасли меня?

– Вряд ли, – усмехнулся «амур», – Мордвинов мне доверяет, как самому себе. – Он перестал улыбаться и, нахмурившись, сказал: – На моей совести, Мария Александровна, много грехов, и, возможно, спасение вас и вашего супруга зачтется мне господом богом и позволит искупить хотя бы часть моей вины.

– Так вы возвращаетесь, чтобы спасти Митю? – Маша прижала руки к груди, чтобы унять сердцебиение. – Но это невозможно! Там такая охрана!

Цэден хитро прищурился:

– Не извольте беспокоиться, княгиня! Ротмистр Гурджиев слов на ветер не бросает! Вам останется лишь поджидать нас в версте от лагеря. Антон знает это место. – Он наклонился к ней и прошептал: – Ради бога, только не спешите! Своей поспешностью вы чуть не погубили и себя, и вашего мужа! Ведь я мог освободить вас обоих сегодняшней ночью, если бы вы согласились выслушать меня, вместо того чтобы драться.

Маша отчаянно покраснела. А ротмистр усмехнулся, лихо откозырял ей, но она ухватила его за стремя и подала орлиные перья:

– Возьмите, Цэден, пусть ваши духи на этот раз охраняют вас и моего Митю. – Она отступила на шаг от лошади и поклонилась буряту в пояс. – Великое вам спасибо за все! И храни вас господь каждый час и всякую минуту!

Бурят прижал руку к сердцу, слегка склонил голову в ответ на ее слова, потом вновь поднес руку к козырьку, оглушительно свистнул и пришпорил коня, пустив его с места в карьер.

Прасковья Тихоновна перекрестилась:

– Боже, щедрый и милосердный, помоги ему, не оставь его в делах и помыслах благочестивых!

Маша продолжала молча стоять посреди поляны, все еще не в силах отвести взгляд от таежной чащи, в которой скрылся Цэден.