Левый берег Стикса Валетов Ян

Он сел на заднее сидение машины, захлопнул за собой дверцу и, с наслаждением откинулся на кожаную подушку, прикрыв глаза. В лимузине было прохладно и сумеречно.

— Ну и как? — спросил Краснов из противоположного угла просторного салона совершенно спокойным, ровным голосом. — Я надеюсь, что ты меня опознал?

Щелкнули замки, закрывая двери, и «Мерседес» тихонько урча мощным двигателем, отчалил от тротуара, неторопливо и степенно, непроницаемый для посторонних взоров, как глыба черного льда.

— Это, наверное, будет звучать смешно, — произнес Калинин после короткой паузы, — но я рад видеть тебя живым.

Он умел держать удар. Краснов не мог этого не отметить. В первый момент лицо Михаила Александровича стало белым, как лист мелованной бумаги — это было видно, несмотря на тонированные стекла, приглушавшие свет. Но только в первый момент. Он произнес ответную фразу, еще не открыв глаз, не вздрогнув и не растерявшись, как опытный актер подхватывает сымпровизированную реплику партнера — не задумываясь, на одном ощущении момента.

— Действительно смешно, — подтвердил Краснов серьёзно. — Я должен был остаться в ресторане, да, Миша? Или в яме, в лесу, несколькими днями позже.

— В мои планы это не входило.

— Я и встретился с тобой, чтобы понять, что именно входило в твои планы, — сказал Краснов. — И почему ты это сделал. Знаешь, мой старый друг, есть вещи, которые выше моего понимания. Я, например, не могу найти, даже в мыслях, такую вещь, из-за которой можно сделать то, что сделал ты.

— Если я скажу, что никто не должен был пострадать — ты все равно мне не поверишь?

— Не поверю.

Калинин задумался на мгновение.

— Наверное, ты прав, Костя. Кто-то бы все равно пострадал. Невозможно не пострадать, попав под такую машину. Но убивать я никого не собирался. Просто, в какой-то момент ситуация вышла из-под контроля.

— Из-под твоего контроля?

Михаил Александрович засмеялся своим бархатным, благозвучным смехом. Вполне искренне рассмеялся, без страха и нерва в голосе, будто бы услышал смешной анекдот.

— Ты меня, похоже, демонизируешь. Костя, один человек просто не в состоянии руководить такой масштабной акцией. Даже координировать что-либо в таком бардаке — и то невозможно.

— Слишком много игроков?

— Ты верно ухватил суть — слишком много игроков — и всем вы поперек горла. — Сказал Калинин.

Он именно так и сказал — «вы», четко обозначив грань, за которой теперь находился. И продолжил, с несколько вымученной иронией:

— Если ты не собираешься меня казнить прямо сейчас — можно я закурю? Оружия у меня нет, а сигареты в кармане пиджака, так что не дергайся, если можешь.

— У меня оружия тоже нет, — отозвался Краснов с той же, безжизненной интонацией в голосе. — Зачем нам, друзьям, хоть и бывшим, оружие, правда, Миша? Оружие есть у Камена. Кури, если хочешь.

Водитель, сидевший за перегородкой, обернулся и весело, но недобро осклабился, сверкнув зубами.

В свете пламени зажигалки, Калинин рассмотрел, наконец, и лицо Краснова — оно разительно отличалось от обычного Костиного, с живой мимикой и блестящими глазами. Может, в этом был виноват плохой свет, а, может быть, Калинин действительно увидел то, что увидел: вместо глаз — два черных колодца на окаменевшей маске.

Зрелище это было не из приятных. От этого взгляда и от белозубой улыбки шофера, Михаилу Александровичу стало по настоящему страшно. Значительно страшнее, чем стало бы от криков и угроз. Но виду он не подал — сказалась школа. Он постарался привести в порядок мысли, заметавшиеся было в панике, как перепуганные мыши в амбаре. Благо, первые несколько затяжек давали ему необходимую паузу в разговоре. Очень нужную паузу в совершенно ненужном ему разговоре. И не только ему ненужном.

Калинин подумал, что Краснов допускает ту же ошибку, что и герои голливудских фильмов. Он, на месте Кости, не стал бы устраивать бессмысленную игру в вопросы и ответы. Обычно, такие игры плохо заканчиваются. Если решил стрелять — надо стрелять. Но ему повезло. Костя человек с принципами. Вот только насколько ему повезло, и, насколько далеко простираются Костины принципы после всего, что произошло — еще предстояло понять.

— Куда мы едем? — спросил Калинин, затягиваясь. Теперь сигарета казалась ему абсолютно безвкусной.

— Прокатиться, — сказал Краснов. — Прокатимся, поговорим. Нам с тобой есть, о чем поговорить. Например, о том, как ты продал всех Кононенко. Или о том, как погиб Гельфер. Или о том, как Лукьяненко чуть не убил мою жену и детей. О Марусиче, очень кстати погибшем в автокатастрофе. О пропавшем Андрюше Тоцком. У нас много тем для разговора, как видишь.

— Причем здесь Марусич? — спросил Калинин с неподдельным удивлением. — Я знаю, что МММ погиб, но я то здесь причем? Наши интересы не пересекались! Он, вообще, не имел отношения к делу. Никакого.

— К сожалению — имел. Знаешь, что удивительно? Что у истоков всей этой истории стоял ты, но даже ты сам понятия не имеешь, каких демонов выпустил на свободу. Тебя, Миша, играли в темную. А ты думал, что двигаешь фигуры.

Они замолчали. Калинин почувствовал, что в груди закипает злоба. Это было настолько неожиданным, сильным чувством, что Михаил Александрович, который умел ненавидеть с холодным сердцем или, вообще, без него, даже удивился. Это ложь! Гнусная ложь! Играли в темную? И кого? Его, того, кто все это придумал, предложил заинтересованным сторонам и осуществил. Как он смеет судить? Этот мудак, не понимающий всей красоты замысла, неспособный осознать его почти макиавеллевского размаха, смеет судить!

— Ты сдал нас Кононенко, — продолжил Краснов, глядя прямо перед собой, почти в затылок Камену. — Сдал с потрохами. Ты еще полтора года назад наладил с ним контакт, когда улаживал наши взаимоотношения в конфликте вокруг Васильевки. И получил от него выгодное предложение. Предложение, от которого нельзя отказаться.

Ты прекрасно знал, за что нас можно ухватить. У каждого банка есть грешки, Миша, а ты, как юрист, как доверенное лицо, очень хорошо знал наши грешки. И знал, что наказывают всегда не того, кто виноват, а того, кто попался. Но каждый банк умеет защищаться, когда надо. И, как известно, за каждым банком кто-то стоит. А завалить систему, в существовании которой заинтересованы влиятельные люди, непросто. Очень непросто. Стандартными наездами тут не обойдешься.

И тут ты проявил ум и смекалку. Еще бы, опираясь на плечо самого Ивана Павловича, можно мыслить с размахом. Ты задумал ударить так стремительно и мощно, чтобы никто не успел действенно отреагировать на агрессию. Со всех сторон — одновременно. Со стороны силовиков, прессы и телевидения. Так, чтобы единым махом заполучить в руки и доказательную базу, и общественное мнение, и свидетелей обвинения, и виновных. А главное, быстро и с видимым соблюдением законности, отобрать все, что можно у нас отобрать — деньги, ресурсы, собственность, права на управление государственной собственностью. И главное — возможность защищаться. И, даже, оправдываться.

Что нужно для этого? Админресурс, позволяющий управлять силовиками и действиями СМИ, одновременно. Это раз.

Обезглавить саму систему, хотя бы на короткий срок — на неделю, две. Это два.

Сформировать общественное мнение под давлением стихийных волнений, чтобы не нашлось желающих вмешиваться со стороны. Это три.

Задействовать правительственный аппарат, для быстрого решения проблем с переходом прав. Это четыре.

Думаю, что есть еще и пять, и шесть, но тебе лучше знать — сколько и чего нужно для достижения цели.

Ты покупаешь Лукьяненко — деньгами и будущими почестями, наверное, делаешь его своим капо, и он формирует собственную команду. У него старые связи. Он привлекает к операции своих друзей из органов, договаривается с «шестеркой» и СБУ. Но ты не учел, что уже на этом этапе Кононенко тебя переигрывает. Лукьяненко уже тогда начал работать и на него — не бесплатно, естественно. Думаю, что он стал посредником между силовиками и Иваном Павловичем, и повел свою собственную партию, а на показ, для виду, — служил тебе. Именно через Лукьяненко Иван Павлович корректировал твои планы, относительно нас. Но ты ведь и сам не верил в то, что все удастся осуществить бескровно? Я никогда не замечал в тебе такой наивности.

Веки Калинина начали набрякать, наливаясь кровью. В висках стучало и самым большим желанием стало вцепиться в горло Краснову, чтобы заставить его замолчать. А Краснов, не замечая изменений в настроении Калинина, а, может быть, не обращая на них внимания, продолжал говорить:

— Момент был выбран превосходно. Хозяева в отъезде. Народ добр после выпитого и съеденного, и сильно потратился за выходные. А наш народ так легко разгневать с похмелья! Страна продолжает праздновать Первомай. Расслабуха. Я лечу в Берлин, Диана одна, с детьми, остается дома. Артур с семьей в Москве — приглашен на премьеру. Все сходится. Информация собрана, армия в состоянии боевой готовности. Ты даешь отмашку, а Кононенко командует — фас. Но ты и тут на высоте — предусмотрительный ты наш! Ты начинаешь действовать чуть раньше, чтобы обеспечить теневую сторону операции. Не станут же люди, а их было много, работать за «так»? И Кононенко не тот человек, чтобы не попытаться, даже с полным ртом, куснуть еще кусочек. И второстепенная задача тоже должна быть решена, чтобы потом, в спешке, не искать виноватого — смешать меня с дерьмом, превратить в вора в глазах всех.

Краснов усмехнулся одной половиной рта и медленно повернул голову в сторону Калинина, впиваясь в него взглядом.

— За два дня до того, как прозвучала команда, Лукьяненко и его орлы захватывают Диану и детей. Вторая группа, в которой полно чекистов, бывших — для профессионального исполнения, и действующих — для прикрытия акции, похищают Гельфера. После этого, банальным шантажом, меня вынуждают сделать перевод денег с корсчета банка на оффшорный траст. И готова кульминация — я должен тихо выйти в тираж. Это, скорее всего, твоя идея. Чувствую по пафосу. По заголовкам оплаченных газетных статей. «Бесследно исчезнувшая с деньгами „СВ банка“ семья Красновых!» «Банкир бежит от народного гнева!» Но происходит осечка в ресторане. Исполнители паникуют и открывают пальбу. Я, к общему облегчению, погибаю в перестрелке. Это, конечно, хуже, чем внезапное исчезновение, но тоже, на крайний случай, сойдет. Тем более, что в запасе остается Диана. И Гельфер, очевидно, тоже должен был сбежать? В ту яму, в лесу, куда его потом уложил Лукьяненко, но один, без семьи. И ты, конечно, не знал, и даже не догадывался, что его разрежут на куски? Откуда тебе было знать, что делают с трупом, когда надо, чтобы его не опознали?

На заклание публичное — ты оставил Андрея. Он и его бизнес, от которого и ты, кстати, регулярно получал свою долю — идеальны для судилища. А в том, что в камере его сломают, ты не сомневался ни на минуту — методы тебе известны. За месяц — два можно взять на себя и убийство Кеннеди. Но одного ты не учел, что Андрей парень смелый, мыслящий не по стандартам, и разбирается, что, кому и когда надо говорить. И знает слишком много такого, что может вызвать не просто скандал — его информация, как кусок дерьма в вентиляторе — покроет всех ровным слоем. Не отмоешься. Поэтому, в качестве свидетеля или подсудимого, он для силовиков — самый страшный ночной кошмар. Его просто никто не хотел арестовывать, во всяком случае — быстро, как надо было тебе. И для «шестерки», и для СБУ, лучше было, чтобы он сбежал, и никаких показаний никому не давал. Вот они ему и давали для этого и возможность, и время. Внезапно потеряли из видимости в Киеве, накануне событий, например. Но кто-то, заинтересованный в скандале, слил СБУ информацию, где и когда может появиться Андрей. Кто бы это мог быть? Ты, случайно не знаешь этого человека? Что молчишь, Миша? Неужели нечего ответить?

Калинин хмыкнул, скривив рот, но ничего не сказал. Лимузин уже вырвался за пределы города и набирал ход по загородной трассе, направляясь на северо-восток.

— И вот тут-то и вступил в действие пресловутый человеческий фактор, — сказал Краснов. — Ты предусмотрел почти все, но разница межу гением и ремесленником и заключается в этом почти. Миша, те, кого ты тасовал, подставлял и предавал — люди, а не куклы. Со своими характерами, достоинствами, недостатками и амбициями. Их не уложить в схему, нарисованную тобой на досуге. Диана не стала покорно ждать, пока эти гоблины сочтут, что она больше не нужна. Не думаю, что ты считал ее способной на сопротивление. Ты всегда относился к женщинам свысока, и это тебя подвело.

— Она жива? — спросил Калинин, холодно.

— Да. И она и дети.

— Ну, что ж, значит ей и тебе — повезло.

— Можно сказать и так, — подтвердил Краснов. — Повезло. И мне, и ей — помогли. И друзья, и малознакомые люди, и вовсе незнакомые. Кто по приказу, кто из собственных меркантильных интересов, кто по зову сердца. А вот Лукьяненко не повезло. Фатально не повезло. И это здорово изменило ход событий.

— Ты хочешь сказать, что твоя жена уложила Олега? — Михаил Александрович резко и зло хохотнул, мотая головой. — Костя, я тебя прошу, не надо сказок! Он профессионал, а его команда, его орлы, как ты их называешь, может и без принципов — принципы им ни к чему, зато с опытом. Твоя профессорская дочка их пилкой для ногтей резала? Не смеши. Олег, конечно, мог начать свою игру, он человек сложный…

— Нет, — сказал Костя, задумчиво, перебивая монолог Калинина, — Диана не убивала Лукьяненко. И Гельфер его, к сожалению, не убил. И Марк. Знаешь ли, Миша, твое предательство открыло для нас другую сторону жизни. Совершенно неизвестный нам берег реки. Оказывается, есть мир, где для того, чтобы выжить, надо уметь убивать. Он не в романах, он рядом с нами, каждый божий день, только мы об этом не знаем. Мы живем, любим, дружим, предаем, рожаем, воспитываем детей — и изо всех сил делаем вид, что в нашей жизни ничего этого нет и быть не может. Что насилие, смерть, кровь — находятся за рамками нашего мира. Мы миримся, мы научились мириться, с человеческой нечистоплотностью, продажностью, враждебностью. Мы мутировали. Мы приспособились, успокаивая себя тем, что это существовало всегда. Но мы, как дети, закрываем глаза, отворачиваемся или прячемся под подушку, когда сталкиваемся с тем, что указывает — мир устроен не так. Нет, говорим мы, это не о нас. У нас все по-другому! И, очень часто, умираем, так и не расставшись с этими иллюзиями. Но когда, внезапно, жизнь ставит нас перед выбором, и мы вдруг оказываемся в этом проклятом мире — далеко не все могут принять новые правила игры. А они просты, и тебе хорошо известны: те, кто выжил — остаются на этом берегу, кто не сумел, отправляются — на тот, откуда уже не вернуться.

Тебе это покажется странным, но твоего крутого профессионала убил Андрюша Тоцкий, который даже на охоту никогда не ходил. А толстый, безобидный Гельфер, избитый, униженный, со сломанной ногой, остался с пистолетом в руках прикрывать побег Дианы. Ты представляешь себе Гельфера с пистолетом? Но это было, можешь мне верить. И моя жена, и мой сын, за что у меня к тебе отдельный счет — тоже дали работу перевозчику. Только вот я, пока, остался в стороне. Все сделали за меня. За меня убили, за меня погибли. Но тут мы с тобой на равных. Ты пока тоже никого собственноручно не убивал. Это делали за тебя. Согласно твоему плану. И, иногда, вопреки ему. Ты, конечно, не планировал ничего против МММа. Но именно к нему бросился Тоцкий в ту ночь, когда бежала Диана. Бросился за помощью, и МММ ее оказал — он не мог отказать Андрею, хотя из политических соображений ему вовсе не надо было соваться в эту драку. Наверное, когда арестовали Андрея, МММ начал вмешиваться серьезно, на своем уровне. И что-то произошло. Я могу только догадываться, кто и почему отдал приказ о его уничтожении, и готов поверить, что это был не ты. Но у тебя достойные партнеры по бизнесу, которыми ты, кажется, управляешь? Кто кем управляет в действительности? Кого играют в темную? Никто не должен был пострадать, да, Миша? Вот я и силюсь понять, зачем ты все это затеял? Неужели из-за денег?

Лимузин въехал в распахнутые настежь ворота заброшенного военного городка. Справа и слева потянулись «хрущевки» — почти знакомый украинский пейзаж. Но городок был мертв, давно и окончательно. Возможно, у него уже были новые, немецкие хозяева, но пока это ни в чем не проявлялось, кроме заваренных стальными листами входных дверей и грубых, наспех сделанных решеток на окнах первых этажей. На некоторых стенах были надписи на немецком, и, судя по ним, ГВСГ провожали, не скрывая истинных чувств.

— На твоем месте, — сказал Краснов спокойно и равнодушно, — я бы ответил на вопросы. Там, за складами, летное поле. За ним ангары и емкости для горючего, вкопанные в землю. Снаружи — одни горловины. Они конечно, узкие, но ты в хорошей форме, Миша, жира не нагулял. И если постараться и не очень беречь кости, то вовнутрь ты проскочишь. Можешь не сомневаться. Я не пугаю. Я рассказываю. Ехать осталось недолго. Повторить вопрос?

«Мерседес» ехал медленно, но длинные одноэтажные складские строения становились ближе с каждой секундой.

— Если он не заговорит, — подумал Костя, — то придется начать выполнять угрозу. А, может быть, и выполнить до конца. Но он заговорит. От страха или от злости, но заговорит обязательно.

И когда они поравнялись с первым из складов, Калинин заговорил.

— А ты, оказывается, близорукий тип, Краснов, — сказал Калинин, чуть погодя. — Почти слепой. Сидишь тут, рядом, с лицом благородного мстителя, и думаешь, что все понял, обо всем догадался. Примитив. У тебя воображения хватило только на то, чтобы сделать главной целью тебя, твою жену с выводком, и твоих мелко плавающих дружков. Да еще твой карманный банк, рубящий капусту отцам-учредителям. Нет, не из-за денег, Краснов, не из-за денег, можешь не надеяться. Ничего бы не произошло, если бы вы все не были так глупы. Вы, с вашей тупой позицией нейтралитета! Сколько раз я призывал определиться? Примкнуть к политической силе? Плевать, к какой, но к силе. Что ты твердил? Что твердили твои зажравшиеся хозяева? Мы нейтральны! Мы занимаемся бизнесом, а не политикой! Только деньги решают все! Нет, Костя! Не всё! Вне стаи вы, со всеми вашими деньгами, предприятиями, заводами и пароходами — всего лишь лакомый кусок. Бутерброд с маслом и икрой на белой мягкой булке. Ничей бутерброд, аккуратно завернутый в пленку и перевязанный подарочной ленточкой. На что вы, вообще, надеялись? На ваших пейсатых американских инвесторов? Так они здесь — никто! Здесь, Константин Николаевич, свои инвесторы и свои законы. Невозможно жить в этой стране и не заниматься политикой. Только торговать пирожками на рынке. И вы тоже ей занимались, несмотря на ваши гордые декларации, но через жопу, как умели и могли. На большее — не хватало перспективного видения. Для вас взять в долю губернатора — это вершина политического мышления. А это не политика, это просто подкуп должностного лица. Имея за спиной такой ресурс не надо лавировать между течениями. А вы только и делали, что лавировали. Да — вы давали деньги и тем, и другим, по секрету, чтобы никого не обидеть, на всякий случай. Ты скажешь, что это умно? Да, вы покупали нужные вам политические решения. Не велики деньги, депутаты — народ недорогой и покупаются со скидкой. Но политиков не надо покупать, ими надо становиться, присоединяясь к стае. Не надо лавировать в потоке, его надо подчинять себе. Деньги — это, прежде всего, политический инструмент, а никто из вас не пошел дальше сраного городского депутатства. Даже тут из вас пёрла ваша проклятая местечковость. Послушайся вы меня, начни конвертировать деньги во власть, а не на свои зарубежные счета и компании — и к вам бы на пушечный выстрел никто не подошел Вы уже не олигархи, а священные коровы. Вы решаете политику целой страны, согласно своим интересам! Вы формируете законодательную базу, бюджет! Ну, и что из того, что этим надо делиться? Зато в перспективе — свой суд, свой парламент, свой президент, в конце концов! Ну, что ты на меня таращишься, будто первый раз видишь? Пять-десять лет — и так и будет. Это уже началось. Или ты, по наивности, до сих пор считаешь, что президента выбирает народ?

— Ты, что, — сказал Краснов, не в силах скрыть изумление, — в президенты метишь? Тебе для этого был нужен разорванный на части банк? Бред! Тем более, что и отобранное тебе никто не отдаст — без тебя поделят. Так, швырнут косточку на пропитание. Круто ты примкнул к политической силе, Калинин! Выбрал здорово. Вполне достойную стаю выбрал. Мы тебе не давали реализовываться, как политику, а Кононенко даст. Разгон только возьми, с вокзала.

— А кто тебе сказал, — злорадно сказал Калинин, — что я примкнул к Кононенко? А, Краснов? А если я вовсе и не туда мечу? Неужели ты думаешь, что я собирался корчиться под этим быдлом всю оставшуюся жизнь? Кононенко не та сила, к которой я мечтал примкнуть. Он — жертвенный баран, козел отпущения, если тебе уж так интересно. И это уже решенный вопрос.

Его глаза горели. Куда только подевалась хваленная, выпестованная годами сдержанность. Не холодный, лишенный всяческих эмоций знаток юриспруденции смотрел сейчас на Краснова. Не холоднокровный, неизменно вежливый человек, умевший, как никто «держать дистанцию» даже при самом тесном общении и никогда не повышавший голоса. Гнев, честолюбие, неудовлетворенные амбиции кипели в нем сейчас, как лава в жерле вулкана. Костя неожиданно понял, что, зная Калинина долгие годы, на самом деле, не знал его совершенно. Он всегда видел только внешне совершенную маску, выставленную на показ, а то, что было под ней, Михаил Александрович скрывал от посторонних глаз, как скрывают постыдную болезнь, уродство или физический изъян. Этот пламень, бешено пылавший под коркой льда, сжигал Калинина изнутри, постоянно. Ежеминутно. Безжалостно. Он не мог быть вторым. Это претило его физиологии, его естеству. Только первым — любой ценой. Для Калинина не существовало понятия дружбы или предательства. И то, и другое — было, всего лишь, инструментом самореализации, и никакая цена за неё не была чрезмерной. Точный математический расчет. Краснов, одномоментно, понял всё. Даже то, почему гордыня входит в число семи смертных грехов. Но понять — это не всегда простить. Есть вещи, которые не прощаются.

Краснов молчал и слушал, внимательно глядя на незнакомца, сидящего рядом с ним, так, как натуралист глядит на пойманную и пришпиленную булавкой к листу картона редкую бабочку. С любопытством, некоторым изумлением и изрядной толикой брезгливости. Он вдруг поймал себя на том, что почти наверняка знает, что будет сказано дальше. Мир знал сотни таких историй до, и увидит еще сотни после.

— Да, — подумал Краснов, — он был бы великим политиком. Он имеет для этого все. Ум, изворотливость, превосходное образование, отсутствие принципов, жадность к деньгам и власти. Его самая великая ценность — он сам. Его единственная любовь — он сам. Его самый страшный враг — он сам. Мне не жаль его. Мне жаль тех, кого он использовал. И ещё — жаль, что я не рассмотрел его раньше. А ведь у меня было время. Очень много времени. Чуть меньше половины жизни.

— … третья политическая сила. — Продолжал, с жаром, вещать Калинин. — У нас нет оппозиции, кроме игрушечной, и, слава Богу! И быть не должно. Народ слаб, политически безграмотен, безынициативен. Мы голодная, полунищая страна у которой нет друзей. Мы не можем позволить себе оппозицию, тем более, такую, как «Вече» — мы для этого недостаточно цивилизованы и не умеем давить выскочек парламентскими методами. У оппозиции нет альтернативного варианта развития, нет и быть не может, потому что в реальности он не существует. Белый слон — есть, белый тигр — есть, белый кит — есть, а другого варианта развития — нет. Врут политологи! Есть только желание следующей группы дорваться до обеденного стола и перекроить все по-своему. И здоровая наглость. До выборов еще два года — целых два года, а уже неспокойно. Кто может спрогнозировать, какая расстановка сил будет к тому времени? На чьей стороне будет перевес? Все понимают, кто может вырасти в фаворита за это время. И пока — он преданный и верный друг. Но, когда все выстроятся в линию, ситуация может измениться в корне. Значит, его нужно остановить уже сейчас. А как остановить того, кто еще не начал бежать, а, Костя? Ты же умный? Ну-ка, расскажи мне, как заставить спринтера рвануть на стайерскую дистанцию, когда стадион еще пуст? Как заставить раскрыться того, кто клянется в верности и прилюдно готов жопу лизать, а сам копит силы для удара? При «сильной руке», при каком-нибудь средней руки диктаторишке — не вопрос! А что делать во времена разгула демократии? Когда президент просто обязан выглядеть демократом? Ты видел, во что уже превратилась Рада? Тогда, вообрази, что будет со страной потом, если эти выборы будут проиграны в пользу Кононенко?

— И, значит, ты решил стать спасителем отечества? Так благородно, что не могу поверить! — сказал Краснов, со злой иронией. — Да, Миша, я умный, не такой умный, как ты, но тоже умный. И я знаю, как сделать сильного — слабым. Надо сделать его сильным раньше времени. Надо сделать так, что бы он почувствовал себя готовым к победе задолго до старта и начал делать глупости. И вот тогда можно стрелять дуплетом в глупого фазана, взлетевшего из-под ног. До того — кормить фазана, хвалить его, награждать, чтобы он возомнил себя настоящим орлом, и смело бросился на охотников. Хороший план, Миша, тонкое исполнение. А мы все, значит, зернышки. Комбикорм. А ты, сокольничий, если такое сравнение уместно. Не называть же тебя птичницей, в самом деле? Ты у нас человек гордый, большой законник и специалист — тебя так называть не пристало. Ты кормишь фазана, ты прикидываешься ему другом, а потом подбросишь его, самодовольного и разъевшегося, вверх, прямо под дробовой заряд. Рисковая игра, Миша, подбрасывать птицу из-за кустов, когда по ней стреляют. Бывают, знаешь ли, разные неожиданности.

Теперь хищно осклабился Калинин.

— Такие, как ты?

— Да я — просто досадная случайность, не более, — проговорил Краснов. — Неприятности еще будут, Миша. Они — впереди. Поверь. Но, что тебе от спасения отечества? Какова твоя доля? На альтруиста ты не похож. Те сорок миллионов долларов, за которыми ты приехал? Не продешевил? Да, и кажется мне, что и не все они для тебя предназначались. Двадцать процентов от суммы? Тридцать? Или сорок, как серебряников?

— Недооцениваешь ты меня, Константин Николаевич, — сказал Калинин, показывая зубы, — у нас с фазаном все поровну, как положено.

— В полной доле, значит? Поздравляю. И это все? А как рассчитается за услуги вторая сторона? Ты станешь министром юстиции?

— Перестань паясничать, Краснов.

— Я серьезно, Миша. Мне любопытно. И не волнуйся так. Ты вернешься в гостиницу живым.

— И это чистая правда, — подумал Костя про себя. Без злорадства, просто констатируя факт.

Калинин молчал, глядя исподлобья.

— Камен, — позвал Краснов негромко. — Разворачиваемся и едем. Нам в отель.

Болгарин глянул через плечо, мазнув взглядом по Калинину, как по пустому месту, и кивнул.

— Глупый спектакль, — сказал Калинин.

— Наверное, — отозвался Краснов. — Ты и сам бы мог догадаться, что я вряд ли приеду тебя убивать на банковском лимузине. И, вообще, вряд ли приеду тебя убивать. Нанять кого-то — это еще допустимо, но сам… Ты же юрист, Миша. Улики, свидетели и все такое. Я, конечно, официально, покойник, мне все с рук сойдет. Но Дитеру это зачем?

Калинин преображался на глазах. Он даже пригладил рукой волосы и поправил сбившийся на бок узел галстука. А «Мерседес» уже мчался к выезду из военного городка, более стремительно, чем до сих пор от него удалялся.

— Я что-то не замечал у тебя раньше тяги к дешевым эффектам, — сказал Калинин строго.

— Ну, причем здесь эффекты? — спросил Краснов. — Так — я услышал, что хотел. А состоись наш разговор при других обстоятельствах — ты бы, наверное, не был так откровенен. Перед смертью люди говорят правду. Почти всегда. Вот ты, например, сказал. Готов выслушать условия сделки?

— Сделки?! Ты предлагаешь мне сделку? — глаза Калинина широко раскрылись от изумления, и он едва не расхохотался. — Краснов, я тебя точно не узнаю! Ты? Мне?

— Да. Я — тебе. Если ты не согласен, мы можем опять развернуться. Дитер, конечно, будет недоволен, но он меня поймет. Мы разворачиваемся, Миша?

— Говори, — сказал Калинин торопливо. — Обсудим. Что тебе надо?

— Мне надо оставаться мертвым. Для всех. Чтобы ни меня, ни мою семью никогда, и никто не искал. Дело закрыть — и все.

— Принято. Для нас самих выгодно, чтобы ты был мертв. Но, на всякий случай, выбери страну, с которой у нас нет договора об экстрадиции. Чтобы исключить случайности.

— Ты не понял меня, Миша. Случайностей быть не должно.

— Хорошо, — согласился Калинин.

— Как ему легко пообещать то, что он не собирается выполнять, — подумал Краснов. — И как легко просить у него то, что мне уже не нужно.

— Никого из родственников не тронут, ты поможешь, на первом этапе, маме Андрея и жене Артура — потом это буду делать я. С родителями Дианы я разберусь сам. К ним — не подходи на пушечный выстрел. Чтобы у твоего окружения и у тебя — соблазнов не возникало.

Калинин посмотрел на него с недоумением, чуть склонив на бок голову.

— Хорошо. Что еще?

— Банк вы уничтожили. Все, что планировалось — получили. Постарайся сделать так, чтобы никто из сотрудников не загремел надолго.

— Вот тут, что смогу. Есть там говорливые…

— Ты уж постарайся.

— Договорились. Что взамен, Костя?

— За то, что я попросил? Те самые сорок миллионов долларов. Чтобы ты не чувствовал себя обездоленным.

— Ты собираешься отдать мне деньги?!

— Да. Собираюсь. Но есть еще одна просьба, чистая безделица, в общем-то. Но, чтобы предложить тебе сохранить жизнь, я просто обязан получить на нее положительный ответ. Ты же не хочешь, что бы мы развернулись, Михаил Александрович?

— Да, — протянул Калинин с долей восхищения в голосе, — я тебя не знал Краснов. Я, оказывается, тебя совсем не знал. Ну, не мог же ты так измениться, за последние дни?

— Ну, конечно же, не мог, — согласился Краснов серьёзно. — Так ты готов меня выслушать?

— Ловко. Снимаю шляпу. Да, я готов тебя выслушать.

— Сейчас мы остановимся, прямо здесь, на обочине. И ты напишешь на бумаге, все, что рассказал мне. Плюс к тому, я задам тебе вопросы, а ты на них ответишь. Письменно.

— Ты что, с ума сошел? Да я никогда…

— Камен, — сказал Костя устало, — ты извини меня, пожалуйста, но надо опять ехать на старый аэродром…

Все-таки разговор сильно потрепал Калинину нервы. Свое «согласен» он не сказал, а выкрикнул.

— Останови здесь, — попросил Камена Краснов. — Только это может быть надолго…

С написанием бумаг Калинин справился за полчаса. Костя внимательно перечитал текст, а потом начал задавать вопросы. Письменные ответы на них заняли еще час. Камен курил, выпуская дым в приоткрытое окно, наблюдая, как на небе начинают появляться первые звезды. Он никуда не торопился. Он умел ждать.

Путь в город занял еще полчаса. Центр был забит машинами. Они текли медленным, многоцветным потоком, сверкая фарами и рубинами стоп-огней, перекликаясь, то хриплыми, то звонкими голосами сигналов. Стреляли неоновым светом рекламы, ярко светились витрины магазинов, окна кафе и ресторанов. «Мерседес» плавно плыл вдоль тротуаров, запруженных людьми и трое мужчин, сидевших в нем, молчали.

Краснов искоса наблюдал за Калининым, потерявшим, за несколько последних часов, большую часть своего обычного лоска, но все еще пытавшимся бодриться. На его лице, обычно мало что выражавшем, отражалась целая гамма чувств, глаза метались из стороны в сторону. Временами он укрощал этот сумасшедший хоровод, но, спустя мгновение, снова терял контроль над мимикой, и все начиналось сначала. Эмоции чередовали друг друга так быстро, что невозможно было уловить момент их смены, словно лицо Михаила Александровича было из ртути, а не из плоти и крови. Краснов подумал, что Калинин сейчас похож на азимовского биоробота, со сгоревшим процессором, мысленно перебирающего программу за программой.

Когда до отеля оставалось с десяток кварталов, Костя взял у Камена тонкий металлический «дипломат» из сверхпрочного сплава, маленький, но достаточно увесистый, и, защелкав кодовым замком, распахнул чемоданчик.

Пляска мышц на лице Калинина замедлилась, мысли начали возвращаться в нужное русло. Речь должна была идти о деньгах, а, значит, и о будущих возможностях, открываемых ими. Косте показалось, что внутри Калинина что-то защелкало. Сложная автоматика переключила электронику на резервные цепи, отсоединив сгоревший процессор от систем управления, и, через доли секунды, руководство над всем перехватил новый, неповрежденный.

— Твоя часть сделки? — спросил Калинин, чуть хрипловатым от долгого молчания, голосом.

Краснов кивнул.

Он извлек из «дипломата» бланк стандартной банковской расписки и конверт, с логотипом «СВ банка». Калинин посмотрел на него с недоумением.

— Внутри чек банка Дитера, — пояснил Краснов, — а конверт — тебе, на долгую память. Не бойся, я не обманываю.

Он посмотрел на Калинина. Внимательно, словно стараясь запомнить его лицо в этот момент. Это был очень легкий выбор. Дитер ошибался. Слава Богу, он, на этот раз, ошибался.

Краснов протянул Калинину конверт и даже ободряюще улыбнулся, почти автоматически.

— Можешь проверить, Миша. Расписку заполнишь потом.

Михаил Александрович принял конверт из рук Краснова с некоторой опаской, словно не верил до конца в то, что сделка состоится. Клапан был слегка прихвачен клеевым слоем. Калинин взялся за свободный язычок.

— Все будет выглядеть естественно, — сказал Франц. — Главное, что бы ты не сорвался в процессе разговора и не начал делать глупости. Если возникнет опасность — рядом будет Камен. Я думаю, что ты ему доверяешь.

Краснов внимательно слушал Франца, изредка поглядывая на Дитера, сидевшего за своим огромным столом. Сейчас Дитер действительно походил на банкира. В лице его не было ни жесткости, ни напряженности. Он следил за беседой с безучастностью давно принявшего решение человека, просто так, для порядка. Как будто бы речь шла о финансовой операции, а не о жизни человека.

— Это двухкомпонентная смесь, что-то типа бинарного газа, катализатором для которой служат воздух и свет. Пока конверт заклеен и вовнутрь не попадает ни то, ни другое в достаточном количестве — реакции нет. Поэтому передачу лучше осуществлять в вечернее время и не держать конверт на прямых солнечных лучах. Но, как только объект откроет конверт…

Костя протянул руку и включил верхний плафон освещения салона. Приятный мягкий свет хлынул с потолка. Калинин потянул за клапан и конверт открылся — плотная бумага захрустела у него в руках еле слышно, но для Краснова этот звук звучал, как гром. Он видел мелкие капли пота появившиеся у Калинина над верхней губой. Видел поры на его коже. Видел румянец, выступивший на его щеках пятнами.

— … начнется химическая реакция. Вещество, образующееся во время этого крайне нестойкое. Через два часа от него не останется никаких следов. Но первые минут тридцать я никому бы не рекомендовал прикасаться к чеку или внутренностям конверта.

Калинин достал чек, быстро пробежал по нему глазами, проверяя правильность заполнения бланка, и, быстро взглянув на Краснова, сказал:

— Все правильно. Ты, все-таки, странный человек, Краснов. Я был не уверен, что ты сдержишь слово.

Краснов посмотрел на часы — было без трех минут десять.

— Но я его сдержал, — сказал он спокойно. — Видишь, ты действительно приехал в отель живым.

— Действие наступает через два, два с половиной часа. Если сказать точнее — от двух до трех часов, в зависимости от времени контакта объекта с бумагой. Будет, конечно, неплохо, если смерть наступит в людном месте, например, в ресторане или в холле гостиницы. Симптомы укажут на сердечный приступ. И даже, если проводить исследование в течение нескольких минут после смерти, то, кроме незначительного количества аллергенов, в крови ничего не найдут.

— Но останется чек, — сказал Краснов.

— Не останется, — сказал Франц и довольно, по-кошачьи прищурившись, улыбнулся, от чего на его пухлых щеках образовались ямочки. — Останется только чистый лист бумаги в конверте банка, который он представляет. Просто чистый лист бумаги. Но это уже технические подробности.

—Заполни расписку, пожалуйста.

Калинин положил чек обратно, в конверт, и спрятал его во внутренний карман пиджака. Потом перечитал бланк расписки, и, быстро заполнив пустые места, размашисто расписался внизу.

— Дата, — напомнил Костя, — ты не проставил дату.

Калинин поставил на бланке число и протянул расписку Краснову.

— Я надеюсь, — сказал он, — что у тебя хватит рассудительности не пускать в ход эти бумаги. Поверь, в том, что произошло, не было ничего личного. Лично ты, да и все остальные, если брать в целом, были мне симпатичны. Мне жаль, что обстоятельства сложились именно так.

Краснов даже глаза закрыл от ярости, которая ударила его темной тяжелой волной. А в следующую секунду он рванулся вперед, хватая Калинина за лацканы, с одним только желанием, добраться до горла.

— Костя! — заорал Камен не своим голосом. — Прекрати!

Калинин не стушевался и успел оттолкнуть Краснова. Бумаги и дипломат полетели на пол.

Краснов посмотрел на обернувшегося Камена невидящими глазами, потом перевел взгляд на Калинина, застывшего в выжидательной позе. И почувствовал, что сердце прыгает у него в горле горячим, пружинистым комком. Он с усилием расслабил сведенное гримасой лицо.

— Ничего личного, — сдавленно проговорил он. И посмотрел на Калинина так, что тот, невольно, сжался в комок. — Да, у меня хватит рассудочности не пускать бумаги в ход. Пока. До тех пор, пока не возникнет необходимость. Но если она возникнет, а бывает в жизни разное, я вспомню о них. Иногда очень полезно иметь в запасе людей, к которым можно обратиться с просьбой, от исполнения которой они не смогут отказаться.

В салоне было тихо, шум с улицы в него не попадал. Слышно было лишь хриплое дыхание Краснова и звук работающего двигателя, похожий на урчание сытого, спящего кота.

— Лучше уходи, — сказал Краснов. — Дойдешь. Тут уже не далеко. Камен, открой двери, пожалуйста. Наш гость нас покидает.

Лимузин притормозил до полной остановки, замигал огнями «аварийки», и Камен, выйдя из машины, распахнул правую заднюю дверь.

Калинин и Краснов смотрели друг на друга в последний раз. Один с презрением, второй с опаской, за которой скрывалась нешуточная угроза. К счастью, уже не опасная для Кости.

— Это ничего, что я не подам тебе руки, Миша? — спросил Краснов, подавшись вперед. — Мне просто страшно подавать ее будущему руководителю администрации президента. Так что не дожидайся. Иди. Тебя ждут великие дела.

Калинин выбрался из салона, спиной вперед, не отводя глаз от Краснова. Камен статуей застыл рядом с дверцей, не обращая внимания на то, что лимузин перегораживает движение в левом крайнем ряду, и остановившиеся машины уже начали сигналить и мигать фарами, выражая недовольство.

Выйдя, Калинин пригнулся, чтобы не терять Краснова из вида и сказал, не скрывая того, что наслаждается моментом.

— И, последнее, Костя, чтобы не оставлять тебя в неведении. Тоцкого нашли еще вчера. Он и следователь СБУ слетели с Нового моста, в машине. В ночь после ареста. При невыясненных обстоятельствах. Вот так-то, мой старый друг. Так, что теперь остались только ты да я.

Он выждал паузу, наблюдая, как с лица Краснова сходит краска. А потом неожиданно подмигнул. И исчез. Хлопнула дверца. На водительском сидении возник Камен, и уставился на Краснова через зеркальце заднего вида. Машина тронулась с места, вливаясь в поток.

— Ты в порядке? — спросил он.

— Не знаю, — выдавил из себя Краснов.

Слез не было, но глаза пекло огнем. Он потер глухо ноющую левую сторону груди и попытался восстановить дыхание. Это удалось далеко не сразу. Они двигались в пробке, настолько медленно, что в свете реклам и огромных витрин, Костя увидел Калинина, лавирующего в толпе, параллельно с ними.

Вот он ловко проскользнул между идущей парочкой и паркометром, и легко взбежал по ступеням крыльца к вращающимся дверям отеля, по-мальчишески помахивая «атташе-кейсом» — стройный, с прямой спиной, гордо неся голову.

Еще не догадываясь о том, что рядом с ним, по темной, похожей на пролитое масло, воде, заскользила просмоленная, пропитанная сладковатым запахом тления, лодка. И капли воды, срываясь с широкой лопасти истертого деревянного весла перевозчика, падали в воду со звонким, многократно отражающимся под высокими сводами, звуком.

Все ближе и ближе.

Все ближе и ближе.

Все ближе и ближе.

Эпилог

Олени вышли из перелеска, буквально в шестидесяти метрах от дома. Их было пятеро — один молодой самец, украшенный короной ветвистых рогов, две оленихи и два детеныша. Они были удивительно хороши — стройные, грациозные создания, покрытые нежным, расцвеченным светло-коричневыми пятнами, мехом. В начале, из сосняка, показался глава семьи, огляделся, поводя головой в стороны и только после этого сделал несколько шагов вперед, приглашая самок с потомством следовать за ним. В три прыжка они отдалились от кромки леса, снова замерли живописной скульптурной группкой, прислушиваясь, вероятно к шуму машин на выезде хайвэя, и принялись пощипывать травку, которая в изобилии росла за бордюрами подъездных дорожек. Садовник туда не забредал, и олени часто выходили побаловаться сочным разнотравьем, не знавшим ножей газонокосилки. Может быть, и не каждый день, но несколько раз в неделю Костя их видел. Он специально вставал чуть раньше, чтобы посмотреть, как они появляются из леса, и наблюдал за оленьим завтраком из окон их с Дианой спальни, на втором этаже.

На ночь они выключали кондиционер, благо, подступавший к дому лес, наполнял воздух прохладой, и теперь, с утра, в спальне пахло хвоей, живой сосновой смолой и, совсем чуть — чуть, духами Дианы. Цитрусом и пряностями — холодным, изысканным ароматом. Она еще спала, смешно, по-детски, выпятив нижнюю губу, больше похожая не на женщину, перешагнувшую границу возраста называющегося «бальзаковским», а на ту строптивую хрупкую девчонку, которую он встретил много лет назад, в далекой и, теперь уже, чужой стране.

Да, теперь Костя называл ту страну чужой, скорей по голосу разума, чем по велению сердца, но какое это имело значение? Его дом был здесь, его дети, разговаривая, перемешивали английские и русские слова, да и они с Дианой часто забывали, на каком языке говорят. Здесь было безопасно, сыто и комфортно. Здесь было все, что нужно для счастья. Но, все равно, та, чужая уже страна, иногда снилась по ночам. Снилась, вспоминалась, но не звала. И от этого никуда было не деться. Костя не назвал бы это ностальгией, нет! Особой муки, сжигающей сердце, столь красочно описанной поколениями эмигрантов, он не ощущал. Просто он чувствовал, физически чувствовал, как слабеют, становятся невидимо тонкими и, в конце концов, рвутся безвозвратно, нити, связывающие его с бывшей родиной и с теми, кто там остался. Как рвутся, цепляясь за ветки, паутинки, которые скоро полетят по ветру, возвещая наступление долгой и мягкой, как бабье лето, нью-йоркской осени. Пятой осени их новой жизни.

В начале, когда они только начали искать дом, Диана наотрез отказывалась даже смотреть жилье, расположенное в лесу, вне жилых кварталов, и Костя, понимая причины ее страха, не перечил. С районом, где они хотели бы жить, определились сразу — в одном из пригородов Принстона, в Нью-Джерси. До Нью-Йорка, где собирался работать Краснов, ныне привыкавший к фамилии Звягинцев, час езды на скоростном поезде — армтраке, если ехать на юг. Час до Филадельфии, если ехать на север. Но, когда им того хотелось, города становились бесконечно далекими, существующими в другой вселенной. В каком-то смысле — это было убежище. Та самая тихая гавань, окруженная зеленью и озерами, которая была нужна и им, и детям. Они искали достаточно большой дом, в дорогом районе, минимум с четырьмя спальнями и приличным участком. И, так как выбранный район был не новым, их агент по недвижимости, Сабрина, полная жизнерадостная девица лет тридцати, с писклявым голосом, и ступнями сорок третьего размера, просто сбилась со своих больших ног, разыскивая подходящий вариант. А потом им повезло.

Этот дом продавал один из профессоров Принстонского Университета, переехавший в Бостон по академической надобности несколько месяцев назад, и они были первыми, кому этот дом показывали. Уже в тот момент, когда их машина нырнула в один из многочисленных скрытых выездов, и покатилась по неширокой лесной дороге, Костя понял, что на этот раз все будет по — другому. И оказался прав.

Домов было несколько, но участок в шесть акров для каждого из них, дарил владельцу некую иллюзию уединенности. И, к тому же, прямо возле домов, росли настоящие корабельные сосны, бережно сохраненные при строительстве. За ними, широким языком, тянулась небольшая сосновая роща, прореженная, и из-за того, светлая. В полумиле от построек, роща превращалась в лесопарк, где обитали и коричневато серые обжоры — белки, и олени, и к восторгу детей, мрачноватые еноты, частенько забредавшие в гости, в надежде забраться в мусорные контейнеры.

Предназначенный им напоказ дом, окружала аккуратно подстриженная трава. Почтовый ящик на деревянной ноге, сверкал новой белой краской. Внутри пахло деревом. Сабрина, расхваливая товар, щебетала, так, что заглушала все звуки вокруг, но Костя был уверен, что вечером здесь слышно пение птиц. И еще он знал, что этот дом совершенно не похож на тот, другой, который его жена видела в ночных кошмарах.

Еще не вступив на порог, они с Дианой переглянулись. Она едва заметно кивнула, и вся остальная речь Сабрины превратилась в ненужную формальность.

— Не спишь? — сказала она, чуть хрипловатым спросонья голосом, неслышно подойдя сзади.

Руки у нее были теплые, мягкие, и Костя едва не замурлыкал, как кот, когда она обняла его, прижимаясь к нему всем телом.

— Все равно, скоро вставать.

— Опять твои олени?

— Опять. Третий раз за неделю.

Она посмотрела в окно через его плечо, и Костя почувствовал спиной прикосновение ее груди. Это волновало его, как и много лет назад, но теперь желание было нежным.

— Все пятеро? — спросила она, становясь на цыпочки, чтобы лучше разглядеть пасущихся животных. — Красиво. Не хочу Дашку будить. Она просила меня позвать, когда они придут.

— Пусть спит. Только четверть шестого. На выходные покажем.

— А ты, почему встал так рано?

— У меня встреча в Нью-Йорке, на 8.45. Не хочется стоять в пробке. Если приеду раньше — прогуляюсь. Ты к родителям?

— Да. Отправлю детей в школу и заеду к ним. Мама просила. Она будет дома одна. У папы с утра две лекции.

Он повернулся к ней, и она уткнулась к нему в грудь лицом, дыша прямо в ключицу.

— Ты не гони, как Шумахер, — попросил он, тихонько.

— Не буду.

— Знаю я тебя. Только вчера твой тикет оплачивал.

— Костенька, — сказала она жалобно, — я больше не буду… Ты не ругайся. А я тебе завтрак сделаю…

— Да, я не ругаюсь, — сказал он, уже с улыбкой, — просто — я за тебя боюсь. Это ты можешь понять?

— Больше не буду, я же пообещала!

— Хорошо, хорошо. Уже поверил. Ты знаешь — завтра Комов прилетает.

— Серьезно? Гарка? — обрадовалась она искренне, но тут же спросила с упреком в голосе. — А чего же ты раньше не сказал, поросенок?

— Забыл, Ди, честное слово! Вчера вечером мэйл получил, и совершенно из головы вылетело, прости. Он прилетает на презентацию своего нового романа. Уже второй перевод в США за три года, представляешь? Его теперь так и называют, самый переводимый украинский писатель.

— Я представляю, как он смеётся, когда его называют украинским писателем, — сказала она весело. — Он до сих пор ни на одном языке, кроме русского и русского матерного, слова сказать не может. Его так только наши называют, а здешним — все едино. Россия, Украина…

Она тихонько засмеялась и потерлась носом о его плечо.

— С ума сойти! Гарка — самый переводимый! А он всегда хотел быть самым читаемым. И самым честным.

— Это всегда плохо сочеталось, — сказал Костя, — и тогда, и теперь. Он у нас, может быть и не совсем честный, но маститый. Семинары, мастерская литературная. Знаешь, он правильно сделал, что решился переехать в Питер. Для россиян, он чуть ли не диссидент, представитель писательской оппозиции, радетель за русский язык на Украине — ему теперь все можно. О российских делах он не пишет, а дела украинские россиян волнуют только с точки зрения языка и беллетристики. Так что, Комову — раздолье. Разошелся, что твой Солженицын в Вермонте.

— Ты передай этому беллетристу, когда будешь созваниваться, что после всех своих презентаций он минимум два дня будет жить здесь. И пусть не рассказывает, как ему надо домой. Кстати, мог бы взять с собой и Галку. Дети у них уже взрослые, делать ей дома, все равно, нечего.

— Вот ты ему это сама и скажешь.

— Поедем встречать в аэропорт?

— Если хочешь. Только там будет весь официоз — издатель, переводчик, обозреватели литературные. Ну, там, цветы и девушек — в машину….

— Так вот почему он не берет с собой Галину? — сказала она шутя.

— Не дури, — мягко возразил он, — Комов у нас образец супружеской верности.

— Ага. Пока трезвый. Помню еще, как он выступал в былые годы.