Левый берег Стикса Валетов Ян

— Рыбаков Денис? На меня.

— Денег не предлагал?

— Не-а.

— А предлагал бы — ты б не взял?

— Не взял бы.

— Хочешь — угадаю?

— Что?

— То, что квартиры у тебя нет. Машины тоже нет. Живете вы с женой у твоих родителей. И в отпуск не ездили года два.

— Почти угадал, — сказал Миронов. — Только жены у меня тоже нет. Умерла жена три года назад. При родах. Вместе с ребенком.

И добавил.

— Мы дочку хотели.

— Извини, — сказал Тоцкий.

— Ничего, — отозвался Миронов. — Откуда тебе знать? Ты мое досье не читал.

Он потер пальцами свои рыжеватые брови и несколько раз кашлянул.

— И квартиру мне ведомственную дали. За три месяца до родов. Но я там бываю редко. Мне у родителей легче. А там — я не могу, все время вспоминаю. Что замолчал, Андрей? Удивился, что я тоже человек? Хоть немного?

Тоцкий промолчал.

— И не заказ я выполняю, а просто делаю свою работу, хоть тебе это не докажешь, — продолжал Миронов ровным, совсем лишенным эмоций голосом. — И все вокруг вижу. Машины вижу, квартиры вижу, канарский загар вижу. Это ваше, ребята, счастье, что вокруг столько продажных. На этом ваш бизнес и держится. И из-за этого вас убивают. Такие правила. Вы сами согласились по ним играть. Ни тебя, ни меня — никто не заставлял. Мы сами выбрали свое дело, так?

— Так, — согласился Андрей. — Опять все правильно. И логика железная. Вот только с точкой отправления ты мазанул. Тебя мне не убедить, я знаю это точно. Но, все-таки, раз у нас сегодня пошла такая пьянка, я скажу. Ты историк, ставший чекистом. Я физик, ставший банкиром. Бывшие однокашники, ставшие врагами. Ты — служишь системе. Система служит своим хозяевам, и они устанавливают правила. Эти правила могут нам с тобой претить, но они есть, и от этого никуда не деться. Хочешь работать — плати за «крышу» или сворачивай лавочку! Не хочешь оставаться нищим — уходи от налогов и плати, чтобы этого не замечали! Плати — и будешь безнаказанным, всеобщим баловнем и любимцем. Плати, и тебя наградят, как почетного налогоплательщика, хоть ты и не дал ни копейки в казну! Какая, на хер, разница. Только плати! Чем выше покровитель — тем круче бизнес, и тем громче потом уголовное дело. Но тем и выше у тебя шансы выйти сухим из воды — заплатив адвокатам и судьям.

Тоцкий хмыкнул иронически.

— Даже в тюрьме мы покупаем себе нормальную жизнь, там те же законы — плати и все доступно. А убивают, Александр Сергеевич, нас не по правилам, а потому, что кому-то нужно занять наше место. Чтобы посадить на него своих людей и получать долю. Убивают из-за денег и власти. И не только банкиров. И политиков убивают. И журналистов. И честных до невменяемости сотрудников правопорядка, которые суют свои носы, куда не надо — тоже не жалуют. Таких, как ты, например. И простых прохожих, чтобы больше боялись, по случаю шлепают. Такие дела…

Скажу честно, я, действительно, не ожидал увидеть в тебе человека. В вашем лесу люди не водятся — не то место. Но как ни крути… Ты ведь тоже в игре, Саша, если не говорить красивых слов. И правила для тебя — те же. Мотивация, правда, у тебя другая. Так это, скорее, горе, чем счастье.

— Здорово ты все расставил по местам, — сказал Миронов с той же тусклой интонацией. — И себя не пожалел. А я все ждал, когда ж все будут в говне, а ты в белом фраке. Но ничего, я не обижаюсь. Один совет все же дам, прислушайся. Тебе придется давать показания и, в любом случае, ты скажешь, пусть косвенно, больше, чем хочешь. Не перебивай! — он предостерегающе поднял руку. — Так вот, чем быстрее ты скажешь больше, тем выше твои шансы остаться целым и невредимым. Просто — выбери, о чем говорить. О друзьях говорить вовсе не обязательно. Существуют и другие темы для разговора. Я ясно выразился?

— Спасибо за совет, — ответил Тоцкий и посмотрел собеседнику в глаза. Внимательно так посмотрел. — Я подумаю.

— Подумай. В конторе кабинеты пишутся. Там не поговорим, — Миронов потянулся с хрустом в суставах и заразительно зевнул. — Ладно, философ, садись, поехали. Еще полчаса и там забьют тревогу — куда подевались. К тому же в кабинете у меня есть бутерброды. И чайник.

Они сели в машину и Миронов завел двигатель. На лобовом стекле мелкими каплями лежала ночная роса.

— Ты серьезно собираешься делиться с преступником бутербродами? — спросил Тоцкий.

— С преступником? — переспросил Миронов, оглядываясь через плечо. — А что, суд уже состоялся?

Андрей негромко рассмеялся.

— Пока нет.

— Значит, бутерброд получишь бесплатно. А судью купишь чуть позже. И выйдешь сухим из воды.

— Ты начал рассуждать, как банкир.

Они проскочили ночной Новомосковск, быстро вырулили по виадуку на основную трассу и, в конце Подгородного, натолкнулись на опущенный шлагбаум поста ГАИ.

Судя по бронежилетам и каскам ОМОНа, по трем ГАИшным машинам, запаркованным возле уродливого строения «дежурки», ловить и просеивать через мелкое сито все живое, с утра не и переставали. Проверяли «с душой», особенно грузовики «дальнобоя», где можно было поживиться, и, поэтому, несмотря на поздний час, возле шлагбаума скопилось полдюжины машин — четыре легковушки и пара груженых «камеонов». Александр Сергеевич притормозил, и уверенно объехав стоящие легковушки, мигнул фарами.

Несмотря на это, высокий, худой, как жердь, гаишник, окинув равнодушным взглядом «Опель» Миронова, указал на обочину светящимся жезлом.

— Номера не разглядел, — сообщил Тоцкому Миронов, останавливаясь, — сейчас буду воспитывать.

И привычно полез в нагрудный карман за удостоверением, одновременно опуская водительское стекло.

— В чем дело, старшина, — сказал он официальным тоном, подходящему к машине патрульному. — Цифры не различаете? Или буквы? Капитан Миронов, СБУ. Освободите проезд.

— Старший сержант Киреев, областное ГАИ, — сказал гаишник без особого испуга и пиетета. Ваши документы, пожалуйста.

Миронов показал ему удостоверение, не выпуская из рук, в открытое окно, чуть сощурившись от яркого света фонаря, которым подсвечивал патрульный.

— Рассмотрели?

— Прошу прощения, — сказал сержант более вежливо. — Кто у вас в машине?

За его спиной вырос боец «Беркута» — в полном боевом снаряжении, с АКМ на животе и надвинутой на лоб каске. Второй, брат-близнец первого, тенью скользнул к машине со стороны пассажира. От «дежурки», придерживая рукой малиновый берет, трусил командир наряда — старлей, чуть пониже ростом, чем его бойцы, но широкий в плечах настолько, что казался квадратным.

— Арестованный в машине, — сказал Миронов уверенно. — А в чем дело? Моего удостоверения не достаточно?

— Выходит, что нет, господин капитан, — сказал сержант, не скрывая неприязни, — попрошу вас выйти из машины. И вашего пассажира тоже.

— На неприятности нарываетесь? — спросил Александр Сергеевич, добавив в голос изрядную толику стали.

— У меня приказ, — отчеканил сержант, — выйдите из машины.

Стоявший за ним омоновец, по-кошачьи мягко, сместился влево, обходя жердеобразного гаишника. Челюсти, под надвинутой на глаза каской, равномерно двигались. Тоцкий заметил, что и второй боец, шагнув, замер истуканом у правого крыла, направив ствол автомата в салон автомобиля.

Миронов, нехорошо усмехнувшись, открыл дверцу и, бросив Тоцкому коротко «Сиди!», вышел на улицу, под неприятный, мертвенный свет ртутных фонарей.

— Капитан Миронов, — представился он подоспевшему офицеру.

— Старший лейтенант Фролов! — омоновец небрежным движением отдал честь. — Чего требованиям не подчиняетесь, господин капитан?

Миронов молча продемонстрировал свое удостоверение и спрятал его в карман.

— Понятно, — сказал старлей. — Только это сути не меняет. У нас особые распоряжения, так что попрошу выполнять.

— Рискуешь, старший лейтенант, рискуешь! — процедил сквозь зубы Миронов, но дальше нагнетать обстановку не стал, а открыв заднюю дверцу произнес официальным тоном, обращаясь к Тоцкому:

— Выйдите из машины!

Андрей молча повиновался.

— Так, — сказал омоновец, с любопытством разглядывая его, — а это что за окольцованная птица?

— Это арестованный, — пояснил Миронов спокойно.

— А документы у арестованного есть? — осведомился старлей, поворачиваясь к нему.

— В Управлении его документы, — сообщил Миронов, — я, кстати, сейчас туда позвоню, а завтра утром подам на вас рапорт.

— Рапорт? — омоновец улыбнулся, и при этом его лицо окончательно потеряло немногочисленные скругления на углах черепных костей, превратившись в геометрически правильную фигуру — квадрат. — Рапорт — это можно. Это нам, капитан, раз по тридцать за день обещают. Мы привычные. Багажник откройте. Гриша, осмотри салон.

Миронов молча обошел «Опель» и открыл багажник, который был девственно чист и пуст. Омоновец, стоявший у правого крыла, сопя, полез во внутрь машины, цепляясь за сидения автоматным стволом.

Александр Сергеевич достал мобильный и набрал номер дежурного по управлению, но нажать на кнопку вызова не успел — старлей ловким и стремительным движением выхватил трубку из его рук.

Миронов задохнулся от ярости и, побелев лицом, шагнул вперед, но натолкнулся грудью на руку омоновца, выставленную вперед широкой, как лопата, ладонью. Ощущение было такое — будто бы в солнечное сплетение ему уперлась толстая дубовая ветвь.

— Не спеши, капитан, — сказал старлей дружелюбно. — Погодь! У тебя своя работа, а у меня своя. Что там, Гриша?

Боец уже лез из салона наружу, радостно щерясь и преданно глядя командиру в глаза.

— Ствол, товарищ старший лейтенант! Ствол у них под сидением! Импортный!

Тоцкий бросил на Миронова быстрый взгляд и получил ответный. И во взгляде СБУшника особой уверенности не было. А вот растерянность была. И страх — был.

— Тряпкой бери, — приказал бойцу старлей, — и аккуратнее, «пальцы» не сотри.

— Ваш пистолет? — спросил он Миронова, по совиному склонив голову к плечу, от чего залихватски сдвинутый набекрень берет стал под прямым углом к земле.

— Мой в сейфе, в кабинете, — ответил Миронов, беря себя в руки, — а это ваш, наверное.

— Товарищ командир, — заголосил восторженно Гриша из «Опеля», — у них тут еще и «глушак» под ковриком!

— И «глушак» мой? — спросил старлей удивленно. — Ну, капитан, ты даешь! Или ты не капитан вовсе, а, Миронов? Что ж ты с собой левые стволы возишь?

— Я капитан СБУ, Фролов! — сказал Миронов, сдавленным от злости голосом. — А вот ты завтра, Фроловым останешься, а вот старлеем — вряд ли.

— Будет обидно, — сказал Фролов, насупившись, — но, посуди сам, капитан, очень все подозрительно выглядит. Человек без документов — в наручниках на заднем сидении, ствол с глушителем под ковриком. А по городу — «Перехват», говорят «жмуров» кто-то настругал немеряно, и банкиров каких-то беглых ищут. Что мне, сироте, делать? А вдруг у тебя «корочки» левые, а борзеешь ты, чтобы на понт меня взять? Проверить надо. Позвонить. Удостовериться. Не каждый день такое вижу.

— Позвони, — сказал Миронов, кривя рот. Ему явно было не по себе от такого наглого «наезда». — Удостоверься. У тебя телефон в руке и номер набран — только кнопку нажать.

— У меня? В руке? — удивился Фролов. — Ах!

«Нокия» грянулась об асфальт и разлетелась на несколько кусков, один из которых, особенно крупный, омоновец для верности прибил подошвой ботинка. Хрустнула пластмасса.

— Ай-ай-ай! — сказал Фролов, картинно морщась, — какое горе! Разбилась. Дорогая, наверное? Извини, капитан, я такой неуклюжий. Как же мы сейчас позвоним?

— Если ты думаешь, что я брошусь на тебя с кулаками, то ошибаешься.

Миронов, при виде разбитого вдребезги телефона, вдруг почувствовал спокойствие. Все становилось понятно, хотя от понимания веселее не стало, скорее уж, наоборот — совсем грустно. Он посмотрел на Тоцкого и увидел, что Андрей смотрит на него с сочувствием, как на собрата по несчастью.

— Жаль, — признался Фролов, — что не бросишься. Я, честно говоря, надеялся. Ну, не все коту масленица. И так — хорошо. Пистолетик оформим — поедем к нам, разберемся, а утром — ты меня увольнять будешь.

— А пакетик с белым порошком где? — спросил Миронов.

— А что — надо? — осведомился старлей. — Сейчас поищем! Гриша! Давай пушку сюда!

Боец Гриша со свертком, из которого торчала массивная рифленая рукоять, подбежал, топая ногами.

— Рядовой Совенко! — скомандовал Фролов.

— Я!

— Пакет с белым порошком в машине был?

— Никак нет!

— Плохо искал, рядовой Совенко! Еще раз осмотри салон. И запаску в багажнике.

— Есть!

— А пока рядовой Совенко ищет, — продолжил Фролов, глядя на Тоцкого, — ты, птица, скажи мне, как тебя зовут. А то мне твое лицо знакомо до боли.

Андрей молчал. Это был спектакль. Вызывающая демонстрация силы. И было в ней что-то искусственное, что-то рождавшее в мыслях Тоцкого сравнения с плохим кинофильмом. Наигрыш, что ли? Так вели себя гестаповцы в детском кино про «войнушку», НКВДешники в американском муви категории «В», снятом режиссером никогда в глаза не видевшем живых чекистов.

Но настоящий ОМОН, а с «красными шапочками» Андрей сталкивался неоднократно, вел бы себя не так. Жестко, нагло, безжалостно, но не так. И кураж бы был, но не такой.

— Вопрос слышал, голубь? — спросил Фролов, подходя ближе. — Или повторить?

— Слышал, — сказал Андрей. — Кисилев. Павел Афанасиевич.

— И за что тебя, Павел Афанасиевич, повязали?

— По восьмидесятой.

— Валютчик, значит? — переспросил старлей, задумчиво потирая квадратный подбородок рукой.

Тоцкий, не отрываясь, смотрел на тыльную сторону ладони Фролова, на которой из-за линии синего горизонта вставало синее солнце с тонкими синими лучами. На синий перстень, охватывавший короткий, поросший рыжими волосками палец с крепким желтым ногтем. В голове его защелкал тот самый компьютер, который неоднократно выручал его в трудных ситуациях на протяжении всей жизни.

Стальная «фикса» во рту улыбчивого «рядового» Совенко, татуировка на руке «старлея» и его приблатненный говорок, разлетающийся на куски телефон Миронова…

Он перевел взгляд на Александра Сергеевича, стоявшего в окружении вооруженных автоматами людей, потом на опустевшую площадку с уродливыми бетонными блоками перед «дежуркой» ГАИ, с которой за эти десять минут исчезли и легковушки, и грузовики «дальнобоя». На пустую ночную трассу, теряющуюся в темноте и на далекие огни города, расцветившие небо на юге призрачным электрическим заревом.

Он посмотрел прямо в глаза Фролову и спокойно спросил, уже понимая, что мышеловка захлопнулась:

— А тебя, как зовут, браток? Или хотя бы «погремуху» скажи…

Фролов в первый момент опешил, но тут же весело рассмеялся.

— Сообразил-таки, голуба? Мне говорили, что ты, бля, смышленый! А ментенок-то, лох конченый, схавал. Молодец, Андрюха!

До Миронова, наконец-то дошло, что происходит, и он инстинктивно рванулся к «старлею», но получил от ближайшего «бойца» стволом по ребрам и, согнувшись, упал на колени. «Боец» с удовольствием добавил ему ботинком по почкам, окончательно вжившись в роль омоновца.

— Я не молодец, — сказал Тоцкий, — просто ты — заигрался. Так был похож, что было непохоже.

— Ну, это ты зря, — огорчился Фролов, — вас мы, все-таки, развели.

— Развели, — согласился Тоцкий. — А что дальше?

— А дальше, — сказал Фролов, — для вас — ничего. Были, и нету. Купил ты чекиста, Андрюха. Купил со всеми потрохами. И ушли вы вдвоем в светлую даль. В Мексику, например. Классная страна, Андрюха, гадом буду. Был там, в прошлом году — телки, зашибись. На пляже — половина с голыми сиськами. Тебе понравится, братан!

— Как глупо, — подумал Тоцкий, — как все-таки глупо. Как мерзко будет умирать от рук такого приблатненного мудака, мнящего себя уголовным авторитетом. Сопляк зеленый, гнида, с ходкой на год по хулиганке, собравший вокруг себя «качков» и прочих толстолобиков. Попандопуло из «свадьбы в Малиновке», опереточный бандит с настоящим «калашом». Но смерть от него будет самая настоящая, вот в чем проблема.

— На ментов работаешь? — спросил Андрей.

— Какая тебе разница, — подмигнул Фролов, поправляя берет. — Кто платит, на того и работаю. А за тебя — платят хорошо. Давай, в машину, Андрюха, прокатимся!

— Рядовой Совенко! — гаркнул он, — Мента — на заднее сидение!

Ошеломленного Миронова приковали к левой двери его машины, Тоцкого к правой. Сам Фролов втиснулся на переднее сидение, заполнив его целиком своим массивным телом — от обшивки дверей до подлокотника. На водительское сидение сел человек в гражданской одежде, завел двигатель и, трогаясь с места, сказал не оглядываясь.

— Ну, привет, Тоцкий!

— Привет, Зуй! — сказал Андрей. — А я все думал, кто ж проконтролирует, чтоб я не перекупил этого Робин Гуда. А это ты. Не бздошно, а, Зуйко? Ты ж у нас не киллер? Кстати, Александр Сергеевич, знакомься, если не знаком. Настоящий майор ОБЭПа — Анатолий Олегович Зуйко. Но вы, наверное, встречались…

— Встречались, — процедил Миронов сквозь зубы, — доводилось.

— Это к нашему спору, Саша, — сказал Тоцкий, — дополнительный аргумент. Чтобы ты не сомневался, кто и на кого работает. Зуй, а Зуй, ты не помнишь, сколько наших фирм ты «крышевал»?

— Иди ты на хер, Тоцкий, — беззлобно выматерился Зуйко. — «Крышевал» — не «крышевал» — ну какая теперь разница?

— И я не помню. Но много. А денег, сколько в месяц за это получал, помнишь?

Зуйко промолчал, а Фролов рассмеялся, запрокидывая квадратную голову.

— Следы заметаете, Анатолий Олегович? Страшно стало? С ладони кушать было не страшно, а теперь — страшно?

— Чего мне покойника бояться? — осведомился Зуйко спокойно.

— А ведь подставил тебя Кондратюк, Анатолий Олегович. Не он — ты грязную работу делаешь. Ну, ладно, меня — ты ж и офицера безопасности мочить собрался. Коллегу, можно сказать…

— Издержки производства, Андрюха, — весело сказал Фролов, — если бы этот «шустрик» тебя не повязал и не возил с собой, как плюшевого мишку — был бы жив — здоров. Нам лишние «жмуры» без надобности.

— Был ты, Толя, просто продажный мент и взяточник, а теперь — будешь убийцей без постоянных доходов. Кто ж тебе бабки понесет?

— Найдутся люди, — сказал Зуйко. — И до тебя — не бедствовали, и после тебя не будем. Вы приходите и уходите, а мы остаемся. Не льсти себе, Тоцкий. Месяц — два и о тебе никто не вспомнит. Ни о тебе, ни о нем, — он мотнул головой в сторону Миронова. — Ничего личного, Андрей. Это просто самооборона.

— Понятно, — Тоцкий отметил, что они уже въезжают в город, — а Лукьяненко — это тоже самооборона?

— Причем тут Лука? — удивился Зуйко. — Это не мы ему, а он нам твою контору заказывал. Он теперь крутой и гордый, не на нас пашет. Раньше с докладами бегал, а теперь, сука, ни его, ни бабок за работу, в срок не дождешься. У него своя поляна. Ну, и хрен с ним! Он, кстати, говорил тебя не трогать пока, да вот незадача вышла. У нас с Гришей другое мнение.

— Эх, Зуй, — сказал Тоцкий, — знал я, что ты жадный, но ты еще и глупый. Чужую игру ломаешь. А Лукьяненко не придет, и денег не принесет.

— Принесет, куда он денется.

— Застрелил я его, Толик, — сказал Тоцкий просто.

Зуй захохотал и оглянулся через плечо.

— Ты? Луку? Ой, не пи…ди, Тоцкий, не вырастешь! Лука таких, как ты на завтрак ест.

— Хочешь, — спросил Фролов с той же веселой интонацией, — я его ё..ну, чтоб не базарил?

— Да хер с ним, — сказал Зуйко, — пусть базарит, с него станется. Луку он замочил, Жюль Верн ёб…ый! Ты «люггер» с собой взял?

Фролов кивнул.

— Если нарвемся на настоящий патруль — мочи обоих.

— Не бзди, прорвемся.

В свете редких фонарей Тоцкий увидел, как смотрит на него Миронов, и понял, что, в отличие от Зуйко, Александр Сергеевич ему поверил.

— Ты, бля, на этом берегу организовать не мог? Теперь до Сурско-Литовского переться, — зло сказал Зуйко, когда они проезжали здание бывшей рабочей «общаги», ныне офис Шестого управления, в котором несмотря на предутренний час, светилась добрая половина окон.

Доблестные слуги народа горели на работе. Ночь — хорошее время для того, чтобы дожать допрашиваемого. Никто и ничего не увидит, никто и ничего не докажет. Ночью — адвокаты спят. Не спят «опера», выпившие водки, не спят задержанные, прикованные к батарее. Где-то в недрах этого серого уродливого дома не спал, волновался за исход конфиденциального дела, подполковник Григорий Кондратюк — бескорыстный борец с организованной экономической преступностью, один из ста самых богатых людей этого города.

— Ну, на кой хрен мне этот головняк? — продолжал возмущаться Зуйко. — Надо было в лес заехать, и все дела.

— Кладбище — лучше. Да не кипишись, доедем. Тачка ГБшная. Ксивы есть. Так что, пацаны, готовьтесь! Похороним мы вас сегодня, а оркестр над вами сыграет завтра, — сказал Фролов и засмеялся. — Нет, Зуй, прав Андрюха, если б мне кто раньше сказал, что я с ментом на мокрое дело пойду, я б ему глаз на жопу натянул, чтоб не пиз…л зазря.

Андрей услышал, как рядом с ним, сквозь зубы застонал от бессилия и безысходности Миронов. «Опель» пронесся по пустому проспекту, мимо уродливого бетонно-стеклянного куба «Дома Торговли», взмыл на виадук и, сопровождаемый подмигивающими огнями работающих в дежурном режиме светофоров, влетел на Новый мост. Мост был пуст, только ближе к далекому противоположному берегу Днепра, двигались фары встречной машины. Фролов крутил ручку магнитолы, в динамиках булькало, и шипела пустая несущая.

Шансов не было. Вернее был один, но настолько призрачный, что его-то и шансом назвать было нельзя. Но на кладбище его не будет точно. Их тела лягут в ямы, прикроются тонким слоем земли. А с утра или днем, ставший поверх тел гроб, с официальным покойником внутри, превратит их в без вести пропавших. В беглецов, исчезнувших без следа. Тоцкий не привык жить без борьбы, и умирать без нее тоже не хотел. И он решился.

— Сейчас, — подумал Тоцкий, и, посмотрев на спидометр, стрелка которого колебалась на цифре «сто тридцать», оценил расстояние до встречной машины. Фары приближались. «Опель» уже достиг середины моста. И в этот момент Тоцкий, изогнувшись немыслимым образом, приподнявшись на сидении в почти акробатическом пируэте, ударил майора Зуйко твердым каблуком итальянской модельной туфли прямо за ухом. Удар получился удачным. Голову Зуя отбросило, как от выстрела, и майор с глухим звуком приложился лбом и глазом о стойку дверей.

— Держись! — закричал Андрей Миронову, примеряясь садануть Зуйко еще раз, если тот вдруг очнется. Но Зуйко мешком завалился с сидения на Фролова, не давая ему перехватить руль.

«Опель» стремительно увело влево, на встречную полосу, болтнуло вправо, раскачивая, потом опять влево и со скоростью пушечного ядра бросило на ограждение. План Тоцкого почти удался. Почти.

За многие годы, на полотно моста легли десятки слоев асфальта. Его положено было снимать при ремонте, но никто не хотел перерезать магистраль, связывающую два берега большого промышленного города, надолго. Сходило и так. Покрытие становилось, толще и толще, высота отбойников у парапетов — все меньше и меньше. И это стало решающим обстоятельством для Тоцкого и Миронова, использовавших свой шанс на спасение до конца.

«Опель», приподняв правые колеса, ударил левой стороной передка в бордюрный камень, и взлетел в воздух, забрасывая багажник над парапетом. Потом он медленно повернулся вокруг своей оси, теряя оторванные ударом колеса, над бетонной решеткой внешнего ограждения, словно спортсмен, прыгающий в высоту методом «фосбери флоп». На мгновение автомобиль замер в высшей точке траектории и ухнул вниз с головокружительной высоты центрального пролета.

Машина падала в воду несколько долгих секунд. Пронзительно, по-бабьи, визжал Фролов. Тоцкий увидел сумасшедшие глаза Миронова и успел подумать, что, по крайней мере, сам выбрал себе смерть. Смерть посередине реки. Артур остался на том берегу. Красновы успели на этот. А он останется здесь, между, в неторопливо текущих, серовато-черных водах Днепра. А еще он успел…

«Опель» ударился о воду крышей, с такой силой, что ее вмяло во внутрь салона, словно сделанную из фольги, стекла вылетели во все стороны со звуком ружейного выстрела. И, прежде чем осели брызги, поднятые его падением, перевалился на нос, показав равнодушной луне искореженное брюхо, и начал тонуть, задрав в небо красные огни стоп-ламп.

Вода была мутной после дождей. И через минуту на поверхности ничего не было видно. Даже если смотреть с высоты моста, где замерли, вглядываясь вниз, испуганные пассажиры встречной машины.

Франц, действительно, прилетел под утро. Правда, не на санитарном самолете, тут Романовский ошибся — в аэропорту сел банковский джет. А вот врачей он привез сразу двух, вернее врача и сестру, и несколько чемоданов аппаратуры, на всякий случай.

Збышек категорически запретил перевозить Диану немедленно, и только на третий день смягчился, но эта задержка пошла Красновой на пользу. Костя сутками находился рядом с ней, практически не покидая палату.

Дашка с Мариком, которых привозил Томаш, порывались, было, остаться в больнице, с отцом и матерью, но Романовский и Франц, с помощью непреклонного Збигнева, увозили их на ночь в гостиницу. Днем Франц и Томаш, по очереди, их выгуливали по улочкам Хельма — Диана все еще быстро уставала от присутствия большого количества посетителей.

На второй день, когда Диана уже не выглядела, как оживший покойник, Романовский сделал фотографию и на следующее утро привез в госпиталь ее новый панамский паспорт и документы на детей. Подробности он не сообщал, но, судя по всему, без помощи Дитера и в этот раз не обошлось.

Сам Дитер звонил Косте по нескольку раз в сутки, расспрашивал о здоровье жены и детей и сообщал последние новости с Украины, в том, что касалось банковских дел. Вопрос о судьбах оставшихся там друзей Дитер упорно игнорировал, ссылаясь на неосведомленность, но Костя подозревал, и не безосновательно, что Штайнц, все-таки, какой-то информацией обладает.

И по рассказам Дитера, и по польским теленовостям, которые тоже освещали, хотя и не так подробно, основные события у соседей — дела у «СВ Банка» были просто из рук вон. Сказать честно — дел у него, вообще, уже не было.

Были бесконечные толпы вкладчиков у дверей головного офиса, были толпы чуть поменьше у дверей филиалов. Были намалеванные от руки плакаты «Верните наши деньги!». Были и другие, явно не кустарные, плакаты «СВ банк» — грабители народа!», «Банкиры — отдайте народные деньги!» и, неизвестно как затесавшийся, красно-кумачёвый «Слава КПУ!».

Были перегороженные стихийными демонстрациями проспекты и улицы, трогательные планы плачущих старушек, дедушек — ветеранов с орденами и медалями на груди, молодых женщин с детьми на руках. Были интервью с депутатами, комментарии тележурналистов, невнятное, но очень прочувствованное, наполненное искренним возмущением, выступление главы Национального Банка. Отметился министр внутренних дел, который, профессионально путая ударения, пообещал всех найти, поймать, разобраться и посадить.

Настырные журналисты опросили всех, до кого им позволили добраться, вплоть до господина Кононенко сотоварищи по партии «Вече», спикера Верховной Рады господина Шевченко, который в сортах кукурузы разбирался значительно больше, чем в банковских делах и нескольких разнополярных депутатов — один из которых был возмущен и называл происходившее грубым попранием демократических основ, а второй, наоборот, был рад случившемуся, и клеймил банкиров последними словами.

Мелькали фотографии Краснова, Гельфера — обе в траурных рамках. Комментарии, касавшиеся судеб руководства, были крайне скупыми. То, что касалось Кости, слово в слово повторяло репортаж криминальной хроники берлинского телевидения. В качестве авторской приправы использовались кадры архивов и достаточно не лицеприятный текст, полный домыслов и предположений, явно нашептанных на ухо.

О Гельфере говорили меньше и сопровождали все это исключительно архивной съемкой, в основном, кадрами с Ялтинских конференций. На экране телевизора Артур был деловит, но, все равно, неповторимо обаятелен и жизнерадостен. Это сквозило в жестах, улыбках, в особенном, чисто гельферовском, повороте головы, в том, как он крутил обручальное кольцо вокруг пальца, когда говорил. И Костя, вспомнив короткий рассказ Виталия о найденном ими теле, поблагодарил судьбу за то, что не видел Артура мертвым. При одной мысли, что он никогда не услышит в трубке хрипловатый, прокуренный голос, произносящий: «Костенька, дружище, есть классная мысль! Почти гениальная!» на глаза наворачивались слезы. Но плакать Костя не мог. В груди шевелился черный комок, щетинился щупальцами, и слезы высыхали, словно капли дождя на тлеющих угольях костра. А кровь, начинала шуметь в ушах, и удары сердца заглушали окружающие звуки.

А потом… Потом польский диктор произнес фамилию Марусича. Опять фото в траурной рамке. Архивная съемка с перебивкой, из снятых казенными операторами, кадров смятого «Мерседеса», вошедшего глубоко под прицеп грузовика. Потом — кадры прощания с покойным — закрытый гроб на возвышении, цветы, удивительно красивая женщина в черном. Мелькнуло лицо Виталия.

Короткий план спикера, чуть подлиннее — бывший Президент со скорбным лицом, вереница людей. Опять фото — в правом верхнем углу телеэкрана. И все.

Спрут торжествующе защелкал клювом и забился внутри. Еще одна смерть, которую никто не свяжет с делом «СВ банка». Просто трагическая случайность. Никто не свяжет, кроме Кости. И Виталия. И Тоцкого. И еще — того, кто эту случайность организовал. Костя и раньше не верил в случайности. Теперь — тем более. Если бы Андрей знал, что своим обращением за помощью подпишет МММу смертный приговор, он никогда бы этого не сделал. Но тогда бы — погибла Диана и дети. А они, слава Богу, живы.

— Спасибо, Михал Михалыч, — подумал Краснов, закрыв глаза, — пусть будет вам земля пухом. Отдать этот долг я никогда не смогу. Ни вам, ни Артуру. Клянусь, я не виновен в том, что вокруг меня гибнут люди. Я не прятался за их спины, поверьте. И не виноват в том, что остался жив, а вы ушли. Я постараюсь наказать виновных, если это будет в моих силах. И отдать долги живым. Тем, благодаря кому выжили мои близкие. И я сам.

Он сжал ладони в кулаки с такой силой, что хрустнули суставы.

— Никого! Неужели не осталось никого?

И он опять и опять щелкал пультом, переключая каналы в поисках так необходимых ему новостей.

О судьбе Андрея Тоцкого не сообщали ничего. О судьбе Калинина — тоже. Оба относились, скорее, к теневому руководству банка, и Краснов не удивлялся тому, что журналисты обходили их своим вниманием.

Об отцах-основателях тоже сообщали мало и в подробности не вдавались — они находились за рубежами родины и журналистов общением не баловали. Сенсационных материалов хватало и без их упоминания — органы следствия «сливали» доверенным лицам строго дозированные части конфиденциальной информации. Собственно говоря, это и информацией назвать было трудно — так, мелкий компромат. Но это подогревало воображение обывателей. И их недовольство. А что еще нужно любой власти, кроме направленного не в ее сторону недовольства?

Новость была горячей, даже по восточно-европейским меркам. Передач, особенно первых пару дней, было много — информации в них, наоборот, мало. Повторы, повторы, повторы. И новость начала сходить на нет.

На третий день, после прощания с поляками, нескольких часов перелета под бдительным оком бригады врачей из Берлина, супруги Звягинцевы — бывшие Красновы, с детьми, прибыли в Германию.

Дитер встречал их на той же бывшей советской военной базе, откуда вылетал Краснов несколько дней назад. У ангаров стоял лимузин, машина «скорой», два пограничника в полной форме, который немедленно поднялись на борт джета, и несколько машин сопровождения. Панамские паспорта не вызвали никаких вопросов и, через несколько минут, они с Дитером пожали друг другу руки. А потом, подумав несколько секунд, обнялись, совершенно по-славянски, похлопывая друг друга по спине.

В Берлин Костя ехал с женой в машине «скорой», которая доставила их в загородный дом Дитера. Селиться в каком-нибудь из отелей было крайне неблагоразумно. Русских в столице было очень много — Краснова могли узнать, а пока, для всех, он числился мертвым и воскресать чудесным образом не собирался.

Дитер тоже был озабочен этой проблемой, но, прежде всего, он озаботился тем, что несколько часов подряд, игнорируя вопросы Кости, расспрашивать обо всем, что произошло за несколько прошедших дней. Некоторые события настолько интересовали Штайнца, что он возвращался к ним, заставляя, сначала Костю, а потом и Диану, повторять рассказ по нескольку раз. Даже Марк был удостоен длительной беседы — для общей достоверности картины. Выводами Дитер делиться не пожелал.

— Я не совсем могу сложить паззл, — сказал он Краснову, по привычке теребя кончик носа, — но я обязательно его сложу. Просто, есть риск, что это будет совсем другая картинка. Детали — те же, а рисунок совсем другой. Одно могу сказать точно — никаких случайностей в этом нет. Это сложная, хорошо спланированная акция. Все элементы случайности внесены в схему нестандартными действиями людей. Человеческий фактор, который разработчики не учли в полной мере.

— То есть?

— Ты не попал к ним в руки и не был убит. Это раз.

— Это твоя заслуга, Дитер, и твоих ребят.

— Да, — согласился Штайнц, — меня в разработке не учли. И не могли учесть, если честно. А вот остальное — обязаны были предусмотреть, как варианты развития событий. Но упустили. Не учли побег Дианы — ее рассматривали, как инструмент давления на тебя — не более. И ее действия нарушили рисунок их игры. Не учли мужество Артура. Не учли отвагу и сообразительность твоего сына. Преданность и самоотверженность Тоцкого тоже не учли. Получился карточный домик. Со смертью Лукьяненко, как я полагаю, нарушилась вертикаль — именно он идеально подходил на роль посредника между силовыми структурами и посредником заказчика. Они просто обязаны были хорошо знать друг друга. И не то, чтобы доверять — какое уж тут доверие, но, по крайней мере, сотрудничать без особых опасений.

— Ты думаешь, что Лукьяненко не знал конечного заказчика?

— Думаю? — Дитер засмеялся. — Нет, Костя, я так не думаю. Я знаю. Только посредник и посредник — это основа основ. Если, конечно, заказчик не самоубийца. Я не могу сказать с точностью, какой длины цепочку выстроил покупатель столь специфических услуг, но предполагаю, что длинную. Но есть одно место, за которое можно зацепиться… Это гипотеза, но любая аксиома в детстве была гипотезой — это потом у нее выросли доказательства.

Дитер встал из своего любимого глубокого кресла и прошелся по гостиной.

— Человек, который разрабатывал схему, должен быть близок и к банку, и к заказчику. Он имел информацию о структуре банковских платежей, о схемах пользования корсчетами, об особенностях ваших «серых» подразделений, о расходных частях, перспективных планах по приватизации и управлению. И, одновременно, мог иметь доступ, я имею ввиду, несанкционированный руководством и учредителями, к чиновникам верхнего эшелона.

Он задумался на мгновение, лицо его приобрело несколько отвлеченное выражение, как у человека, идущего на ощупь в полной темноте.

— Дружеские связи тут не обязательны. Но это и не разовый контакт. Корни взаимодействий могут быть любые. Тут допускается все, что угодно. Родственные, дружеские, коррупционные связи, общие любовницы, страсть к картам, к бильярду. Даже мужеложство — если оно создает между ними скрытую общность. Нам остается только найти человека, отвечающего вышеперечисленным условиям. Он слабое звено и мы можем его вычислить. Беда в том, что достоверность наших предположений оставляет желать лучшего. Ищи общее и найдешь желаемое. Рисуем схему и определяем эту общность, но это будет всего лишь наиболее вероятное из всех решений. Зацепка, не более, но и это иногда дает многое. Зная, в какую сторону идти, уже легче искать доказательства. Если, конечно, это правильная сторона.

— Шпионские фокусы? — спросил Костя.

— Ты даже не представляешь себе, друг мой, — сказал Дитер с отсутствующим выражением лица, — насколько эффективными иногда бывают наши простые, шпионские фокусы. Рассказать, так не поверишь. Идем, я покажу вам одну кассету.

Кассета, которую показал Дитер, записали в тот день, когда Диану готовили к перелету в Берлин. На ней была пресс-конференция лидеров партии «Вече», под предводительством Ивана Павловича Кононенко. Рядом с премьером сидели верные соратники по партии, включая и красавицу Регину, и нескольких красноречивых оруженосцев, с фосфоресцирующими от преданности и холопской любви, глазами.

Иван Павлович был импозантен и велеречив до косноязычности. Он путался в деепричастных оборотах, и, судя по всему, в мыслях, отчаянно материл пресс-секретаря, готовившего спич. Но высказать основную идею ему удалось, а, закончив чтение «заготовки», он и вовсе заговорил неплохо — пусть и неправильно, но очень доходчиво.

Обрисовав ситуацию сложившуюся вокруг «СВ банка», Иван Павлович в две-три фразы, воистину Ван-Гоговскими мазками, очертил круг виновных в неуплате налогов родной державе, прозрачно намекнул, что все эти таинственные смерти — неспроста, а нити к руководству аферой тянутся так далеко вверх, что даже он смущается делать предположения.

Пожалев вкладчиков, добавив в голос дрожи, он сообщил, что в настоящий момент ведется поиск хозяев банка, и он лично проследит за тем, чтобы расхитители народных денег предстали перед судом. Он выступал в качестве премьера, говорил и вел себя, как премьер и Краснов не мог уразуметь, почему он разместил рядом с собой всю свою партийную верхушку. И лишь потом сообразил — Иван Павлович примерял новый костюм — на будущее, и не хотел сажать на него пятна.

Непопулярную часть речи произносила Регина, в которой Краснов, неплохо знавший ее по родному городу, увидел совершенно неожиданные для него, новые черты. (Так показалось не ему одному — Диана, полулежавшая в кресле, не выдержала, и от возмущения бездарной постановкой, разыгрываемой на экране, фыркнула «Вы только посмотрите — вылитая Жанна Д’Арк днепровского разлива!») Но, надо отдать должное, Регина в своем пессимизме была хороша — гораздо более хороша, чем ее партийный босс в своем стремлении понравиться.

Она, повторив отчасти, тезисы Ивана Павловича о вороватости банкиров и несовершенстве системы, доходчиво, а экономистом она была не худшим, чем оратором, объяснила слушателям, что вклады населения, положенные в «СВ банк», будут возвращать народу долго и нудно, а, может случиться, и никогда не вернут. Судя по кислым лицам присутствующих в пресс-центре журналистов, среди них было не мало людей, доверивших свои деньги разоблачаемым расхитителям.

Далее, Регина заверила почтенную публику, что партия «Вече» сделает все, что в ее силах, чтобы народ не пострадал. А если пострадал, то не очень. Партия «Вече» не допустит дальнейшего разворовывания Украины, ее задача реформирование системы, в том числе и банковской, с целью недопущения повторения таких страшных последствий человеческой нечистоплотности.