Левый берег Стикса Валетов Ян

— Меня водка не берет.

— Молоток ты, Сергей Иванович.

— На обратный путь — заправиться надо.

— Заправимся.

— Знал бы — ни в жисть не полетел бы.

— Так полетел же.

— То-то и оно.

Виталий отстегнулся и вышел в тесный салон.

— Эй, Робин Гуд, вы как? Живы?

— Живы, — отозвался Марк. — Дашка перепугалась. Маме плохо. Мы где?

— Вроде там, где надо. Сейчас разберемся.

— Ты как? — спросил он у Дианы, присаживаясь на корточки.

— Не очень. — Отозвалась она. — Кажется, кровит.

— Покажи.

Сверху, на бинтах, выступило несколько небольших капель крови.

— А что внутри? — подумал Виталий. — Вот, блин, все-таки растрясли. Бедная баба, угораздило.

В люк застучали.

— Ничего, милая, — сказал Виталий с нежностью, совершенно ему не свойственной по природе. — Скоро все кончится.

Глаза у нее были красивые, их не могли испортить ни посиневшие веки, ни красные прожилки, расчертившие белки. Только очень уставшие. Смертельно уставшие.

— Будем надеяться, что эскулап не ошибся, — подумал Виталий, открывая дверь самолета, — и у нее есть часов двадцать. Дай Бог, что бы он не ошибся. Что нам еще остается — только надеяться.

Он успокоился только тогда, когда в салон ворвался худощавый человек, в мокром костюме, перепачканном травой, и бросился к Диане и детям. И когда услышал крик Дашки: «Папочка!». И когда он увидел, как заплакала Диана, обнимая этого мужчину. И как всхлипывает маленький Робин Гуд, держась за плечо отца.

— Только надеяться, — он щелкнул зажигалкой, прикуривая. Дым сигареты показался ему безвкусным. Руки дрожали. — Даже тогда, когда надеяться уже не на что…

— Эй, — позвал его Сергей Иванович, выглядывая из кабины, — Виталий Батькович, там шофер того самого камеона бежит. С монтировкой. Могут быть проблемы…

— Разве это проблемы? — сказал Виталий устало, и шагнул на бетон, под дождь.

У каждого помещения есть свой запах. Запах дома у Тоцкого был твердо связан детскими воспоминаниями. С тем, как пахли котлеты на плите, малиновое варенье, которое варила мама, картошка, жаренная ломтиками на сливочном масле. Иногда, когда отец возвращался из московской командировки, в квартире появлялся экзотический, сладкий аромат апельсиновой цедры.

Позже, когда отец уже болел, к домашним запахам добавились лекарственные, тревожные — от пузырьков и склянок примостившихся на табурете, возле дивана. Тогда же, в детстве, Тоцкий невзлюбил мощный и пряный аромат пионов — они пахли похоронами, полупьяным, нещадно фальшивящим оркестром, рыжей кладбищенской землей и мамиными слезами.

Длинные университетские коридоры пахли мастикой для паркета, которой много лет никто не пользовался, мелом и, очень слабо, хлоркой.

Любимый Андреем запах театральных кулис состоял из пыли, тяжелого бархата занавеса, сладкого запашка грима и табачного дыма, принесенного сквозняком с задней лестницы. Подъезды домов пахли дикой смесью мочи и сырости, кухнями и котами.

Банк в разные периоды своей жизни пах по-разному. В начале — общежитием. Неустроенностью, масляной краской стен и плесенью подвалов. Позже — химией, новым линолеумом, побелкой и паркетной стружкой. Потом — холодом гранита и мрамора со вкусом отделанных вестибюлей, керамикой полов, мебельной кожей и холодным светом дневных ламп с ароматом кофе в аппаратах «Эспрессо». И всегда, чуть-чуть — деньгами. Сухим запахом бумажных купюр, сладким и влажным монетным.

Квартира самого Тоцкого не пахла ничем. Она не успела узнать запах хозяина — слишком мало времени Андрей проводил дома. И даже небольшой беспорядок, который он успевал учинить во время пребывания, с безжалостной аккуратностью уничтожался домработницей приходившей два раза в неделю.

Коридоры казенного дома, по которым сейчас вели Андрея Викторовича Тоцкого, пахли человеческим страхом. Этот запах впитался в ковровые дорожки, по которым за многие годы прошли тысячи ног, проник в стены, под штукатурку и обои, забился в плафоны потолочных светильников, в щели плинтусов, растекся по дверям кабинетов. В бывшем здании Областного управления КГБ УССР по Днепропетровской области, переименованной ныне в СБУ, Тоцкий бывал не один раз еще в студенческие годы. Здесь его пытались перевоспитывать и вербовать, здесь с ним проникновенно беседовали, здесь ему угрожали, объясняли, что его образ мыслей не соответствует облику советского студента, комсомольца и даже гражданина. Здесь, в этих кабинетах здания на холме, откуда, как невесело шутили, было видно даже Сибирь, с ним беседовали младшие и старшие лейтенанты, несколько капитанов и даже один майор.

Не то, чтобы Тоцкий не испугался, испугался, конечно. В памяти были свежи рассказы старших о временах, когда слово КГБ-МГБ-НКВД и слово смерть были почти синонимами. И беды, которыми грозили ему борцы за идеологическую чистоту, были вполне пугающими. Но мысли, что делать с мыслями? Ему просто повезло, что Советский Союз переживал свою осень. Если бы не это — пилить бы Андрею Викторовичу сибирский лес лобзиком или добывать руду на радость металлургам. Или же беседовать с врачом-психиатром, благо, знаменитая на весь диссидентский мир психиатрическая больница с карательным уклоном была рядом, каких-то сорок минут езды от центра.

Так что «органы» Тоцкий не любил издавна. И небезосновательно полагал, что и к его изгнанию из рядов советских студентов приложил руку тот самый настырный капитан, со слащавым голосом и безграмотной речью, которого Тоцкий слегка «подколол» в процессе беседы. Не сдержался капитан, организовал обструкцию.

Когда КГБ разогнали под всеобщее народное ликование, особенно радовались не только пострадавшие, но и стукачи—энтузиасты вместе с сексотами—профессионалами. Кого было больше среди праздновавших — разобрать было трудно. Тоцкий не радовался, он знал, что цирк уехал, а клоуны остались.

Ни одно государство не обходится без такого рода службы. Оно, если говорить честно, и правильно. Враг не спит и все такое прочее. Имеет место быть, пусть и не в тех количествах, как силятся представить публике работники доблестных органов, но все же… Что делать многотысячной армии тех, кто никогда ничего, кроме ловли врагов внешних и внутренних не занимался? И ничего другого не умеет по жизни? Что делать? Не на улицы же идти, грабить? Нет, нет и еще раз нет! А что?

Вскоре Тоцкий узнал — что.

Коммерсанты в погонах, многие из которых действительно были крепкими профессионалами, организовали свой собственный бизнес. Кто в одиночку, кто вместе с бандитами, кто рука об руку с бизнесменами, а самые осторожные и предусмотрительные — под государственной крышей, с удостоверениями действующих сотрудников СБУ в карманах.

Такой же процесс, необратимый и пагубный для всей правоохранительной системы, шел и в МВД, но там удивляться было не чему — это было просто следование, укоренившимся за многие годы, традициям. Тоцкий, по роду своей работы, знал особенности и различия служб, не любивших и не доверявших друг другу, не понаслышке, на собственном опыте. Но, если бы ему было поручено, так смеха ради, какой-нибудь социологической службой сравнить уровень коррупции в этих двух почтенных организациях, то пальма первенства досталась бы доблестным сотрудникам милиции. Хотя денежные взносы он носил и тем, и другим — разница была очень существенна.

Именно эти соображения и определили выбор линии поведения, которой он собирался следовать. Из всех вариантов он выбрал наиболее рискованный, но и эффективный — вариант лучшей защиты — нападения. Не он начал эту войну. Но она шла, в ней были жертвы, в ней пролилась кровь — с обеих сторон. И Тоцкий не собирался отсиживаться в окопе, изображая хронического идиота, втянутого в чужие махинации. Он даже улыбнулся этой мысли — все равно никто не поверит. На их стороне — сила, но арестовали его не ОБЭПовцы, а комитетчики и есть шанс устроить большой шум, вывалив на стол, в виде аргументов, правду, о которой все знают, но делают вид, что и не слышали никогда. Разве что, за исключением тех случаев, когда внутренняя безопасность устраивает образцово-показательную расправу над выбранным начальством козлом отпущения.

Он думал над этим в машине, пока его везли по городу, он думал над этим, проходя через КПП во внутрь здания, он думал над этим, пока его вели по лестницам и длинным казенным коридорам, смердящим многолетним страхом. Внешне, он оставался спокойным и безучастным, но внутри он был напряжен и насторожен — замечая все подробности происходящего. Начинался очередной раунд, а Тоцкий, несмотря ни на что, любил бой, как любит его опытный боец. Не видя в нем смысла жизни, но и не представляя жизнь без него.

Когда Миронов распахнул двери кабинета и Андрей шагнул туда вслед за ним, общий план действий был уже готов. Детали Тоцкого не интересовали. Скорость мышления и находчивость были его коньком.

— Наручники снимите, — приказал Миронов, садясь в неплохое кожаное кресло, наверняка результат спонсорской деятельности какого-нибудь проштрафившегося бизнесмена.

Молчаливый сотрудник поковырялся в замке, «браслеты» щелкнули, раскрываясь, и Андрей с наслаждением тряхнул затекшими кистями.

— Спектакли любите? — спросил он с иронией. — Что я ваших архаровцев разбросал бы и сбежал? Без наручников?

— Люблю, — сказал Миронов. — Спектакли люблю. И правила люблю соблюдать. Так положено, Андрей Викторович, по закону. Курите?

— Да.

— Курите, если хотите. Разговор у нас долгий будет.

— Надеюсь. Но курить не могу.

— Почему? — удивленно поднял брови Миронов.

Тоцкий промолчал, глядя на него.

— Ах, да … — Миронов запустил руку в пакет, где лежали вещи, изъятые у Андрея во время ареста, и выудил оттуда начатую пачку «Кемэла» и тяжелую зажигалку «Ронсон». — Пользуйтесь, потом положим обратно.

— Ах, хитрец, — подумал Тоцкий. — Тонкий вы, однако, человек, господин капитан! Как мастерски себя позиционируете, просто завидки берут. В три фразы, в два жеста — все о себе. Мягкий, справедливый, уважающий букву закона, но больше ценящий его суть, гуманный.

— Спасибо, — сказал он в слух, — верну по первому требованию.

И закурил.

Он дымил крепкой сигаретой, сидя на твердом, неудобном стуле ( у них, наверное, где-то фабрика, которая делает специальные неудобные стулья для подследственных), пока Миронов, облокотившись на высокую спинку, листал папку, толстую, из плохого картона, грязно-коричневую, пахнущую архивом — лежалыми бумагами. Рядом с его правым локтем, на столе из ламинированного ДСП, лежали еще три таких же — пухлых и растрепанных, из-за выпирающих из них бумаг. Слева от него, на том же столе, стоял компьютер, неплохой, если судить по монитору, как заметил Тоцкий, но составляющий такой явный диссонанс с архивными папками, что Андрей невольно улыбнулся.

Два разных времени встретились на столе этого высокого, круглолицего человека с веселой россыпью веснушек на щеках — новое, одетое в серый пластик, и старое — в картонном плаще. Старое побеждало. Вместо того чтобы смотреть на монитор, Миронов, как и его предшественники, глотал бумажную пыль.

Миронов улыбку заметил.

— Вам смешно? — осведомился он с оттенком озабоченности.

— Нет. Не очень. Это что, все мое дело?

— А что — это вас удивляет?

— Господин капитан, а как вас по имени-отчеству? Предупреждаю, гражданином начальником называть все равно — не буду. А просто Миронов — как-то неудобно выходит.

Теперь уже улыбнулся Миронов.

— Диссидентского творчества начитались, Андрей Викторович? Или бульварной литературы? Зовут меня Александр Сергеевич, как Пушкина. Запомните легко. А это все, действительно, ваше дело. С года 1979, когда вы ещё в школе учились, и по сей день. Только по нашему, с позволения сказать, ведомству. Впечатляет?

— Есть немного. Читается интересно?

— Как роман. Вы любите романы, Андрей Викторович?

— А как же, Александр Сергеевич! Жаль, времени на все не хватает, но самое интересное и сейчас проглатываю. У меня к чтению болезненное пристрастие. С детства. У вас разве там не написано?

— Написано, — сказал Миронов без тени усмешки, — и это написано, и многое другое. Жаль, вам читать не положено, а то б знаете, как удивились? Тут и, гм-гм, — он откашлялся, — свидетельства некоторых ваших знакомых, и незнакомых, но осведомленных граждан, и рапорты, и прочие любопытные документы. И все о вас.

— Могу догадываться. Интересно, наверное?

Миронов опустил глаза и перевернул несколько страниц.

— Интересно. Очень. Вы знаете, Александр Викторович, а мы с вами однокашники?

— Да что вы? Не припоминаю, честно говоря.

— Я шел позже вас. На два года. Истфак университета. Я даже вас помню. По КВНу. Застал в восемьдесят третьем, восемьдесят четвертом.

— Конечно, — сказал Тоцкий. — Последний сезон. В восемьдесят четвертом, как я полагаю, по согласованию с вашим нынешним ведомством, нас и прикрыли.

— Ну, это только в рамках города. На факультетах оставили, чтоб не перегибать. А в восемьдесят седьмом, с разрешения нашего ведомства, опять открыли.

— Я этого не помню. Я, к этому времени в магазине работал. Грузчиком. Со мной лично — перегибов не опасались.

— У господина Марусича?

— У господина Марусича.

— Неплохое место, надо сказать.

— Особенно, когда вылетаешь пробкой с пятого курса. Самое то.

— Тут, — он постучал пальцем по папке, — пишут, что господин Марусич вам покровительствовал. Относился с особой симпатией. Что связь эта сохранилась до наших дней. Что структуры Михаила Михайловича и сейчас обслуживаются у вас в банке.

— Сейчас уже не обслуживаются, — сказал Тоцкий. — Скажу вам, Александр Сергеевич, по большому секрету, что в настоящий момент у нас в банке никто не обслуживается. Там об этом не написано?

— В конце, — сказал Миронов, — в самом конце — в качестве выводов. И рекомендаций. Что вы несправедливо обиженного разыгрываете, Андрей Викторович? При всех моих личных симпатиях к вам — вы преступник. Самый настоящий.

— Послушайте, коллега, — сказал Тоцкий насмешливо, — я понимаю, что на истфаке этому не учат, но в Высшей школе КГБ вам, наверное, сообщили, тоже по большому секрету, что есть такое понятие в юриспруденции — презумпция невиновности. Аксиома из Римского права. Его, конечно, у нас не празднуют, царица доказательств нам ближе, по классовому принципу, но, ради Бога, воздержитесь, по крайней мере, пока, называть меня преступником. Или суд уже состоялся? Заочно?

— Пока — нет.

— Вот видите.

— Но суть от этого не меняется. На мой взгляд, Андрей Викторович, на мой частный, совершенно субъективный взгляд, вы, все-таки, преступник.

— Как ни жаль, Александр Сергеевич, но это всего лишь ваше частное мнение. Не более.

— Пока.

— Разумеется, пока. Но решать это будет суд. Самый гуманный суд в мире.

— Рискованно шутить — это у вас плохая привычка, или линия поведения?

— Вам виднее. Вы же меня детально изучили, — Тоцкий показал взглядом на папки, — по доносам и прочей белиберде.

— В прошлом это вам сильно вредило. Это, гм-гм, — он опять откашлялся, — оказало, как бы это сказать, негативное влияние на вашу судьбу.

— Негативное? Вы так полагаете? Забавно. А что касаемо настоящего времени… Есть у меня впечатление, уважаемый Александр Сергеевич, что на настоящий момент, что бы я ни делал — целовал вас в десны, хамил или пытался вас загрызть — на мою судьбу это влияния уже не окажет.

— Почему не окажет?

— Вы в любом случае заказ отработаете.

— Заказ? — недоуменно спросил Миронов.

— Послушайте, господин Добрый Следователь, — сказал Тоцкий, — давайте договоримся, чтобы не тратить зря время. Вы — не разыгрываете святую невинность, а я не изображаю полной неосведомленности.

— Ну, это у вас вряд ли получится…

— Скажу честно, и у вас тоже. С вашим званием и на вашем месте… Это, как девственница в солдатском борделе — невероятно и, все равно, смешно.

— С выдержкой у вас все в порядке, Андрей Викторович. Вы в такой ситуации в первый раз?

— Арест? Вся эта, — Тоцкий обвел рукой вокруг, — обстановочка? Наручники и прочая? Да, обычно в кабинетах вашего и не только вашего начальства, в последние несколько лет, я бывал, как гость. И желанный. Но все, когда-то случается в первый раз…

Миронов помолчал, разглядывая Тоцкого. Он мало походил на следователя, со своей круглой, добродушной физиономией, но Андрей имел достаточно опыта, чтобы не обманываться. Да и в глазах Миронова, во всем его поведении, проглядывал «мент» — интеллигентный, образованный, неглупый, но от этого только более опасный. Беспринципность, возникшая, как результат раздумий, значительно страшнее, чем врожденная.

— Если я скажу вам, что это не заказ, вы мне все равно не поверите?

Тоцкий покачал головой.

— Это не заказ, Андрей Викторович. Это просто команда «фас». Разницу понимаете?

— По-вашему, есть разница?

— Конечно, есть.

— И в чем?

— В том, что если я, представим гипотетически, нарушал и нарушаю закон, то его служители не должны ждать команды «фас», чтобы мою преступную деятельность прекратить. А когда они, зная, что у меня рыльце в пушку, ждут при этом команду сверху, это уже заказ. Понятно объяснил?

— У каждой системы есть особенности.

— Так и я о том же. Об особенностях. Вот, например, вы когда были готовы меня арестовать?

— Видите ли, доказательная база…

— Стоп, стоп… Доказательной базы у вас и сейчас нет, однако я здесь.

— Вы уверены, на счет доказательной базы, господин Тоцкий?

— Александр Сергеевич, я не уверен, я абсолютно уверен. У вас на меня, кроме догадок, предположений и косвенных улик ничегошеньки нет. Ну, разве что — пару доносов в загашнике. Просто, обстоятельства переменились. Я, вообще, удивлен, что меня взяли вы, а не ваши коллеги, из ОБЭП. Локти, наверное, кусают.

— Скучаете?

— Не так, чтоб очень. Вот беседую с однокашником, достаточно интеллигентным человеком. Вы меня за прошедшее время ни разу ни по матушке не обозвали, по морде, опять таки, ни разу не ударили. Просто удивительно.

— Чего вы удивляетесь? У нас для этого есть другие люди.

— Ах, да… Вы у нас сегодня добрый следователь, по образу. Вместо того, чтобы сразу приступить к допросу — беседуете.

— Всему свое время.

— Не сомневаюсь. Хотите — предложение?

— Деньги будете предлагать?

— Господь с вами! За что? И зачем? Это не ваш уровень решения вопросов. Что вы можете решить, кроме приличной камеры в вашем СИЗО?

— Иногда, и это бывает важно.

— Можем обсудить стоимость услуги.

— Опять иронизируете?

— Совсем чуть-чуть. Так что, будете слушать?

— Почему нет?

— Отлично. Пока не для протокола?

— Договорились.

— То, что вам нужно, я вам говорить не собираюсь. Тем более что конституция позволяет на себя показания не давать. И адвоката приглашу. А сейчас, под протокол, я могу сообщить об убийстве.

Миронов откинулся на спинку кресла и уставился на Тоцкого с удивлением.

— Вы о Краснове? Так нам известно о его гибели. Хотя и не все понятно.

— Нет, я не о Косте. Убит Артур Гельфер, его зам.

— Я знаю, кто такой Гельфер, — сказал Миронов, озабоченно. — По нашим сведениям он пропал, будучи в командировке, в Москве. С чего вы взяли, что он убит? Может быть, он скрылся?

— Не более четырех часов назад я лично видел его тело.

Тоцкий пытался сдержать эмоции, но при воспоминании об обезображенных останках Артура, оставшихся в кухне Костиной дачи, на глаза у него навернулись слезы.

— Где? — быстро спросил Миронов.

— В летнем доме Краснова. На его даче.

— Послушайте, Тоцкий, если вы тянете время…

— Что стоит проверить? Я сам видел это, Миронов. Я такими вещами не шучу. И еще…

— Что — ещё?

— Я знаю, кто его убил.

Григорий Иванович Кондратюк узнал о том, что Тоцкий арестован «смежниками» по неофициальным каналам, буквально через час после событий в «Приморском», и новости не обрадовался.

Он до последней минуты питал надежду, что хитроумный банкир выскользнет из расставленных силков и забежит куда-нибудь, за синий лес. И без него работы хватало. Слава Богу, разговорчивых по кабинетам было много — записывать не успевали. Цельной картины, конечно, не было, ее и не могло быть без Тоцкого или кого-нибудь еще, того же ранга, но Григорию Ивановичу и не нужна была цельная картина. Более того, она ему была не нужна категорически.

На этом живописном полотне вполне могла проявиться его фигура, и не в виде детали фона, а как часть основной композиции. Или фигура Толика Зуйко. Или генеральские погоны его шефа, Василия Лактионова, а за это можно распрощаться с собственными погонами, причем окончательно и бесповоротно. Или с головой. В общем, и целом, дело было — говно.

«Смежники» тоже не были святыми. Их контора постоянно сталкивалась лоб в лоб с его структурами в борьбе коммерческих интересов, но, в сложившейся ситуации, виноват, окажется не тот, кто виноват, а кого поймали. Так что при одной мысли, о чем может рассказать Тоцкий при желании СБУшникам, Григорий Иванович чувствовал, как начинает багроветь затылок и наливаться кровью глаза.

Он позвонил Зую и буркнул сквозь зубы:

— Зайди!

— А позже нельзя, Гриша? — сказал Зуй, просительно.

— Нельзя, — отрезал Кондратюк. — Зайди.

Через несколько минут Зуйко с обиженным лицом мальчишки, у которого отобрали надкусанную конфету, появился в дверях.

— Ты мне момент истины похерил. Клиент уже дозрел, только сорви…

— Потом сорвешь. Не сбежит.

— И что стряслось?

— СБУшники помели Тоцкого. Взяли в банке, у ячейки.

— Точно?

— Ты что, идиот?

Зуйко сел.

— Вот, блядь, — сказал он задумчиво, — еще этой х..ни нам не хватало!

— Это я и без тебя знаю. Мысли есть?

— Мысли всегда есть. А вот как его оттуда вытащить — х..й его знает.

— Так у него и спроси! — заорал Кондратюк, сорвавшись. — Если он у тебя все знает!

— Ты не ори, Гриша, — сказал Зуй, — орать я и сам умею. Легче стало?

— Нет, — буркнул Кондратюк.

— Смежники его не отдадут, тут все ясно. Поговори с Лактионовым. Может быть он сможет?

— Если просить, то Тимофеева. Формально операцией руководит он.

— Так сходи. Скажи, что Тоцкий нам необходим. Что без него — не сложится. Тебя, что, учить надо?

Кондратюк молчал, разглядывая свои руки, ухоженные, с аккуратно подстриженными, обработанными пилочкой, ногтями. Он и сам понимал, что просить кого-то придется. Лактионова, конечно, хуже. Генерал генералу, конечно, глаз не выклюет, но особой любви друг к другу начальство не испытывало. К Тимофееву Григорий Иванович мог пойти без проблем. Его примут, выслушают, может быть, пообещают помочь. А вот пошевелят ли хоть пальцем — бабка надвое гадала. Время уходило, время! Кондратюк ясно представлял себе, как будут радоваться СБУшники плывущему в руки компромату. А если этот хитрован еще что-то и задокументировал — тогда, вообще, полный пи..ец. Да за такой подарок ему устроят явку с повинной, освободят от ответственности за дачу взятки, оставят для крючка пару «детских» статей, а его самого и Зуя — проглотят с костями. Может быть, и не закроют, но то, что пахать на них придется — это точно. Такой расклад Григория Ивановича не устраивал. Надо подстраховаться. Идти к Тимофееву, а, дополнительно, отрабатывать запасной вариант. Через СБУшников, на которых он имел «компру», через блатных. Не домой же они его ночевать отпустят. У них был ордер на арест, значит не в ИВС повезут, а в СИЗО. А СИЗО, пусть гэбешное, все рано — СИЗО. И человека там достать можно. За бабки — человека везде можно достать.

— Значит так, — сказал Кондратюк, — обрывая цепочку рассуждений, — Зуйко, ты поговоришь со своими гэбэшными дружками. Что, как и о чем там поет этот жиденок. Естественно, что интерес у тебя чисто служебный, усёк, Анатолий Дмитриевич? Надо будет заплатить за «слив» — плати, сколько просят. Не обеднеешь. Шутки кончились.

Зуйко кивнул тяжелой, коротко остриженной головой.

— Я — к Тимофеичу. Если что услышишь — звони на мобилу. Сразу же.

И, словно в ответ на его слова, на столе зазвонил телефон. Григорий Иванович взял трубку, слегка изменился в лице и заговорил с собеседником односложно, уважительно, но без подобострастия. Практически, он говорил только «да» или «нет», и о содержании разговора можно было только догадываться. Но Зуйко знал Кондратюка уже немало лет и видел, что разговор приводит Григория Ивановича в состояние среднее между бешенством и полной растерянностью. На висках Кондратюка запульсировали жилки, отяжелел подбородок, а глаза — глаза вместо того, чтобы смотреть на мир, как на подследственного — мрачно и с угрозой, заметались и забегали, словно мыши по кухне.

Повесив трубку, Григорий Иванович посмотрел на Зуйко исподлобья и сказал:

— Тимофеев. Только что бригада СБУ с Тоцким вместе, выехала на место убийства Гельфера.

— Стоп. Гельфер же пропал? В Москве?

— Пропал. А теперь нашелся.

— Вот, блин… А у меня уже двое рассказали, что Гельфер собирался в Израиль, на ПМЖ. Гриша, что-то у них по-крупному не задалось. Так же невозможно работать! Вся легенда — псу под хвост! Если Гельфер не сбежал в свою Жидовию, если его убили, не в Москве, х..й с ним, если бы в Москве, тут еще можно чего придумать, а здесь…

— Не паникуй. Здесь его убили, судя по всему. Ты что, в серьез воспринимал сказочку про побег в Израиль вместе с деньгами? Для широкой публики — то, что надо. Еврей сбежал с деньгами? Верняк, никто и не задумается. На то он и еврей, чтобы всех нае…ть и слинять с бабками. А для людей с понятиями — бред. Только вот найти его не должны были. Это кто-то прокололся. Запорол бок.

— Ни хера теперь не вяжется, — жалобно сказал Зуйко. — Краснова — замочили в Берлине. Гельфера здесь. Тоцкого повязали. Вопрос — кто сп…дил бабки? Жмуры? Кто у нас в розыск будет объявляться — место на кладбище? Остальные кто? Остальные — люди подневольные. Ну, насуем им по статье, если до суда дойдет — уже удача. А основных фигурантов — у нас нет.

— Почему нет? Есть, — огрызнулся Кондратюк. — К одному сейчас в гости поехали.

Зуй был абсолютно прав. Четко выстроенная легенда, под которую должны были, плотно, как кубики, в коробку, ложиться свидетельства, признания, документы, схемы движения денег — рассыпалась на глазах. Еще вчера можно было разыграть партию с закрытыми глазами. Краснов и Гельфер, ограбив банк, скрылись. Краснов — вместе с семьей, Гельфер один, бросив жену, подонок! В розыск их! Ату их! Воры! А что там у них в банке делается? Батюшки светы! Кошмар делается! Вот они, расхитители народных денег! А под шумок…

Пока обманутые вкладчики будут топтать ступени у входа, кому надо, а к ним Кондратюк относил и себя, поживятся, как следует. Он уже присмотрел пару крупных, жирных околобанковских «бабочек», которых он вывернет на изнанку, до последнего цента, а потом заставит работать на себя. Это тебе не подвальные «обнальщики», настоящие конвертационные центры, замкнутые на «черный нал» заправок и пивного бизнеса.

Вот только одно… С Тоцким они перемудрили. Ему б исчезнуть тоже, так нет, пусть бежит! Объявим розыск, поймаем, и он все расскажет, под тяжестью доказательств. Не поймаем, выскочит за рубеж — объявим в международный розыск! Зря, что ли, с Интерполом работаем? Нам надо, чтоб он бегал, а мы его ловили, обозначая активность. Поименуем его персоной особо важной для следствия и всем миром — ловить.

И надо же, поручили это дело какому-то самолюбивому, усердному дурню-смежнику, и тот, мать его за ногу, проявил сметку, поймал. Его же должны были предупредить, еще ночью, чтоб валил подальше. Что он делал в городе? Неужели не предупредили, как было обещано?

— Работай, как работал, — сказал Кондратюк, — пусть рассказывают про Израиль, Гавайи и озеро Титикака. Пусть валят все на всех и вся. Что-то мне сомнительно, что в этом говне кто-то разбираться будет. Раз у нас уже нет легенды — наше дело телячье. Нам думать не приказывали, нам приказывали рвать на части. Вот и рви. А вот проблему с Тоцким — надо решать. И мы ее решим.

Кондратюк говорил уверенно, жестко, но сам, этой необходимой ему, как воздух, внутренней уверенности не испытывал. Сплошные вопросы. Сплошные проколы. Ну, куда? Куда делась эта сука, Лукьяненко? И почему не отвечает его мобила?

Сказать, что Томаш ехал быстро — это не сказать ничего.

На месте посадки им пришлось задержаться. Затягивать взлет было нельзя — мало ли кто мог сообщить на посты ГАИ о самолете, стоящем в парковочном кармане на шоссе, но пока Диану и детей пересадили в «альфу», пока между Костей и Виталием прошел короткий разговор — времени ушло не мало.

Виталий, сжато, по-военному рассказал Краснову о событиях последних часов: о лесной перестрелке, о смерти Лукьяненко, о теле Гельфера, которое они выкопали на берегу реки, об аресте Тоцкого. Во время рассказа он тактично не смотрел в лицо собеседника, догадываясь, какие эмоции и чувства на нем могут отражаться, а когда он поднял на Краснова глаза, то едва не охнул от удивления.

За эти несколько минут Костя постарел лет на десять. Заострился нос, вокруг губ появилась хорошо заметная синева, запали глубоко покрасневшие глаза. Но удар он, как отметил Виталий, держал. Ни истерик, ни криков ярости, ни слез. А было бы легче. Ну, что ж… Каждый страдает по-своему. Виталий, на своем веку проводил многих, многим сообщал плохие вести. Такая работа. Крепкий парень.

А крепкий парень в это время чувствовал себя так, будто бы из него по капле выцедили кровь. И безмолвно кричал от ярости. Наверное, впервые в жизни, Краснов почувствовал, как изнутри него, кипящим, черным валом поднимается желание мстить. Мучительное и болезненное, как тысяча нарывов, как сотня больных зубов — от невозможности реализоваться, выплеснуться в наружу действием. От этого ощущения холодели внутренности, каменели мышцы рук и живота, наполненные бурлящим в жилах адреналином. Чувство было не просто страшным. Ничего страшнее этого Краснов никогда не испытывал. Он понимал, что теперь этот бесформенный черный комок — то ли спрут, то ли какое-то диковинное членистоногое, поселится внутри него надолго, если не навсегда, а вот сможет ли он жить в симбиозе с этим существом — неизвестно.

И когда Виталий, инстинктивно, положил руку ему на плечо, не из жалости или сочувствия, а чтобы поддержать, хотя бы прикосновением, он едва не заплакал. Он сохранил родных, но потерял близких. И дело, которому отдал столько лет жизни.

Диана забылась у него на плече. Ей в колени уткнулась изможденная, замурзанная Дашка. Марк, окинув голову, спал на переднем сидении. «Альфа» не ехала, а низко летела, рассекая дождь, как короткая, алая стрела. Томаш гнал машину нещадно, глотая километры, отделявшие их от границы, сосредоточенный, напряженный, только изредка оглядываясь назад.

Повязка на боку Дианы медленно меняла цвет. Мелкие красные пятнышки росли на грязноватых бинтах, сливаясь в одно, большое и, сердце Краснова замирало, когда он это видел.

Потом и он уснул, совершенно незаметно для себя провалившись в небытие, а когда, мгновенно, словно от удара, проснулся — они уже, в объезд очереди, подъезжали к таможне и пограничному переходу. Дождь остался позади, день стремительно скользил к вечеру — прямо перед лобовым стеклом висел огромный красный шар заходящего солнца. Сильный восточный ветер нес прямо над ними рваные клочья иссиня-черных, обессилевших туч.

В машине сильно пахло антисептиками, влажной одеждой и запекшейся кровью.

— Пересядь на переднее, — скомандовал Томаш, встретившись с Костей глазами в зеркальце заднего вида, — а ты, Марек, — имя Марка он произнес по-польски, — давай назад. У меня паспорт моей жены. За все заплачено, но кто знает?

— Говорить буду я, — продолжил он, когда Краснов сел рядом, — ты постарайся не вмешиваться. Он оглянулся назад.

— Очень плохо?