Левый берег Стикса Валетов Ян

— Андрея взяли парни из СБУ.

— Если ты думаешь, что это подарок…

— Давид Аронович, все они не подарок, а чекисты — особенно, но если вы его не вытащите, то его не вытащит никто.

Каплан тихонько засмеялся.

— Льстишь старику? Ладно, хвали, хвали, мне приятно. У них, кстати, очень толковый юрист. Я Мишу Калинина имею в виду. Он что — вне игры?

— Андрей говорил, что не может его найти. Может быть — арестовали?

— Если бы в этом городе арестовали члена коллегии адвокатов, то я наверняка бы знал об этом прискорбном факте.

— А если бы его убили?

— Ну, мертвые адвокаты коллегам не звонят. Но, позволь предположить, адвокатов просто так, с бухты-барахты, никто не убивает.

— Управляющих крупными банками тоже.

— Ошибаешься, Миша, у банкиров это профессиональное заболевание. Они сейчас естественной смертью умирают редко. Не успевают дожить до инфаркта. Ты на Краснова намекал? Жаль, очень приличный молодой человек, глупо погиб. И, что странно, как раз перед началом неприятностей…

— Хитрый старый лис, — подумал МММ, — на случай если его пишут, не говорит, а излагает. Гладко, с издевкой над теми, кто будет слушать пленку. И мне намекает — не болтай, не надо лишнего.

— Нам, наверное, встретиться надо, Мишенька, — продолжал Каплан, — оформить все, как положено. Проверять будут дотошно — почему его представляю, на каком основании, кто соглашение заключал? Особенно — чекисты. Ты в Днепре?

— Нет, в Киеве. Но если надо — ночью буду в Днепропетровске.

— Ночью, Миша, надо спать. Особенно, в моем возрасте. Утром, часов в восемь, у меня дома. Помнишь еще, где живу?

— Давид Аронович, я, как и вы, еще не в том возрасте, чтобы забывать. Утром буду.

— Опять льстишь? Вот и прекрасно. Тогда и поговорим. Спасибо, что вспомнил старика.

— До встречи, Давид Аронович.

— До встречи, Мишенька.

Марусич нажал на кнопку отбоя. Каплан был не просто именитым адвокатом и ходячей энциклопедией. Его можно было назвать живой легендой. В свои семьдесят пять он оставался не просто в здравом уме и твердой памяти, а вполне мог потягаться с людьми вдвое младше себя. Хотя повидал на своем веку многое — и войну, и голод, и сталинские лагеря. Именно ему принадлежала крылатая фраза: «В нашей стране надо знать не законы, а судью». Сам Давид Аронович знал и законы, и судей, и прокуроров. И следователей тоже знал. Очень большое количество людей поминали его добрым словом, очень много людей были обязаны ему свободой. А некоторые — и жизнью. Сам МММ тоже был ему обязан — он, правда, не любил вспоминать — чем. О долге своем помнил, несмотря на то, что за профессиональные услуги Каплана расплатился сполна. Он много лет поддерживал со стариком дружеские отношения, не из меркантильных интересов, а из удовольствия изредка пообщаться за рюмкой хорошего коньяка, который Каплан премного уважал, в особенности с сыром и лимоном. Правда, в последнее время такое общение случалось все реже и реже, о чем Марусич искренне сожалел.

Ехать в аэропорт не хотелось. Поезда МММ не любил. В конце концов, пятьсот с небольшим — не расстояние. Его водитель, Володя, работавший у него с незапамятных времен начала перестройки, доезжал до Днепра за четыре с половиной часа — была бы дорога посвободнее, да машина получше.

Марусич посмотрел на часы. Было половина седьмого вечера. Можно заехать на Подол, поужинать, и выехать к восьми, половине девятого. В конце мая темнеет поздно, дорога к ночи разгружена, и к часу он уже будет в своей днепропетровской квартире.

Он набрал домашний номер, попросил жену собрать сумку и предупредил, что ночевать будет в Днепре. Вопросов не последовало. Они с женой, прожив вместе почти тридцать пять лет, оставались друзьями, но, по сути, у каждого была своя жизнь. Екатерина Павловна, как и положено жене политика, выполняла представительские функции при муже, благо, несмотря на годы, внешне она была моложава и по-прежнему хороша, а порода в ней чувствовалась за версту. Порода в женщине — эта такая таинственная субстанция, на которую возраст не действует — либо она есть, либо ее нет. Она занималась благотворительностью, посещала фитнес, души не чаяла в сыне и внучке и, как ни странно, несмотря на властность, достаточно хорошо уживалась с невесткой. Сын МММа, Денис, уже пять лет жил в Штатах, прекрасно зарабатывал, и жена летала к нему, в Лос-Анджелес, минимум два раза в год.

Михаил Михайлович не знал, была ли у жены тайная жизнь — как результат достатка и частого одиночества, и, как человек умный, знать не хотел. Много лет она была для него любимой женщиной, а теперь еще и прекрасным другом. Он надеялся, что у его Катеньки хватит такта ничего не выставлять на показ, если уж, что мало вероятно, не хватит ума не заводить романа. Может быть, после такого вступления это звучит и странно, но он действительно любил и очень уважал свою вторую половину.

Пока Марусич ужинал, Володя тоже съездил домой, поесть и переодеться, заехал на квартиру к МММ за вещами. В девять пятнадцать они пересекли Днепр и стремительно понеслись к выезду на Бориспольскую трассу. Накрапывал дождь. За Пирятиным Марусича сморил сон — он откинулся на подушки сидения и задремал, изредка приоткрывая глаза, когда в салон проникал свет фар встречных автомобилей. Проснулся он возле поворота на Решетиловку — за окном мелькнул пост ГАИ, со стоящими возле него белыми «Жигулями» с мигалками на крыше.

Когда «Мерседес» Марусича миновал пост, стоявший у «лунохода» лейтенант ГАИ, в наброшенном на плечи дождевике, достал из машины микрофон переговорного устройства, на длинном витом шнуре, и сказал одно только слово: «Едут». В ответ ему, из шуршащего помехами эфира, раздался щелчок — кто-то слышавший его клацнул клавишей дуплексной связи — принято.

По ночной Решетиловке они пролетели, снизив скорость до сотни, по обочинам шла молодежь, очевидно, из клуба или дискотеки. Было много подвыпивших и просто чрезмерно веселых, прыгавших через лужи, растекшиеся по дороге — ехать быстрее было небезопасно.

За околицей водитель поддал — стрелка спидометра взметнулась к ста восьмидесяти в час. Черный, массивный «сто сороковой» стрелой рассекал ночь, врезаясь в темноту редкими на украинских дорогах ксеноновыми лампами фар. Двигателя было не слышно. Изредка, когда асфальт становился крупнозернистым, в салон врывался слабый шум шин. Тихо играл диск в проигрывателе — водитель, как и шеф не любил громкой музыки. Марусич почувствовал, что опять засыпает — сказывалась почти бессонная прошлая ночь и мерные взмахи огромного дворника по лобовому стеклу, и в который раз подумал о том, что годы дают о себе знать. И как бы он не бодрился, а надо и честь знать. Режим, физкультура, бросить курить. Можно даже начать бегать по утрам, подумал он, и тут же одернул себя. Бегать он собирался начать минимум лет двадцать — в возрасте под шестьдесят некрасиво себя обманывать. Но — бросить курить и спать хотя бы шесть — семь часов в сутки — это вполне по силам. И зарядка. Обязательно зарядка.

МММ в полудреме уже ни о чем не думал, когда, вылетев из-за закрытого, пологого и затяжного поворота, его водитель, увидел в голубом, резком свете фар, стоящий поперек дороги «КамАЗ» с длинномерным прицепом. Было до него от силы метров тридцать, а скорость почти двухтонного лимузина была далеко за полторы сотни в час. Володя только начал торможение, пытаясь увести «Мерседес» влево, вслед за центростремительной силой, помогавшей ему распрямить траекторию. Марусича качнуло на дверцу, он пробудился от толчка и еще успел увидеть надвигающуюся раму прицепа, покрытую комками грязи и ржавыми пятнами, висящую под ней глыбу запаски, а над всем этим мутный полумесяц луны, затушеванный быстролетящими клочковатыми облаками.

— Кажется, дождь кончился, — подумал Михаил Михайлович, в тот момент, когда его машина пушечным снарядом ударила в препятствие, заставив прицеп, загруженный трубами, содрогнуться со звоном и сдвинутся с места на несколько метров.

Сработали в холостую преднатяжители не пристегнутых ремней безопасности, выстрелили «подушки», мгновенно заполнив салон белыми шарами, и, будь скорость «Мерседеса» чуть ниже, хотя бы до ста километров в час, у них еще был шанс остаться в живых.

Пронзительно заскрипел сминаемый металл, фонтаном полетели стекла. Лимузин поднырнул под препятствие на три четверти корпуса, просел и замер, раздавленным жуком. Не было ни взрывов, ни пламени. Только тяжелый, плотный грохот — скрежет и тишина. Потом зашипел пар из разорванного столкновением радиатора, вырываясь из лакированного «жучиного» тела белой, прозрачной в лунном свете, струей. Из кабины «КамАЗа» выпрыгнули двое, еще двое вышли из зарослей на обочине.

Один из них, невысокий, в короткой ветровке и кроссовках, подошел к разбитому «сто сороковому» и посветил фонариком под искореженные, причудливо изогнутые назад стойки крыши. Заглянул на заднее сидение, потом на место, где было переднее, и вернулся к ожидающим его товарищам.

— Все, — сказал он, подходя. — Пи..ец. Отъездились. «КамАЗ» — оружие пролетариата. Можем ехать. Водилу повесили?

Один из двоих, вышедших из кустов, лысоватый, в джинсовом костюме, кивнул головой.

— Только дергаться перестал, перед тем, как они появились.

— Ящик? Узел правильный? Веревка? Чтобы вопросов не было, а то яйца пооткручиваю!

— Да порядок, Толя! Не гони волну! — сказал второй, болезненно худой, в черных джинсах и водолазке, — висит в лучшем виде. Точно, как самогубец! Не отличишь.

— Не били? — спросил Толя, закуривая.

— Не-а, — лениво сказал джинсовый, — а на х..я? Он такой пьяненький был, что сам в петлю лез, не соображал.

— Бутылку давай, — сказал четвертый, до сей поры не проронивший ни слова. Он, несмотря на относительно теплую погоду, был в короткой кожаной куртке, над которой белым пятном висело невыразительное, совершенно незапоминающееся лицо.

Джинсовый, аккуратно, рукой в резиновой перчатке, за донышко, передал ему недопитую «поллитровку».

— Есть пальцы, есть, — протянул он, — клади и поехали.

Бутылка полетела на сидение «КамАЗа», расплескивая по драному кожзаменителю, струю с тяжелым сивушным запахом.

Из темноты вынырнули давешние «Жигули» с мигалкой и громадный «Ниссан Патрол», с горящими габаритами.

— Минут через десять — сообщай, — сказал Толя, вышедшему из «лунохода» гаишнику в дождевике. Он был здесь явно на правах старшего, лейтенант только, что честь ему не отдал, хотя откровенное желание это сделать было написано на его лице. — Поехали, ребята!

Все четверо загрузились в урчащий двигателем «Патрол», и джип растворился в ночи, аккуратно объехав полуразвернутый прицеп грузовика. Где-то километра через полтора, они остановились и джинсовый, выйдя из машины, убрал с дороги круглый знак с надписью «объезд» и деревянный заборчик ограждения. Знак он кинул в багажник джипа, а заборчик, широко размахнувшись, зашвырнул в кусты. Огляделся вокруг, сплюнул на мокрый асфальт, и опять сел в салон автомобиля. Выплюнув белесое облачко выхлопа, угловатый «Патрол» исчез в ночи. На этот раз — окончательно.

Последние полчаса пути слились для Кости в один размытый, совершенно невнятный кусок. Он почти не помнил бешеную гонку по вечернему Хелму. Смутно — приемный покой маленькой опрятной больницы, маленького, пухлого доктора в расстегнутом халате с испуганным лицом и криво надетыми очками, каталку, рядом с которой он бежал, держа Диану за руку. Запах антисептиков. Прижавшихся к нему, плачущих детей.

Потом доктор, которого Томаш называл Тадеком — высокий, белобрысый, со шкиперской рыжеватой бородкой, выскочивший в приемный покой, он сам, лежащий на втором столе, в белой, залитой люминесцентным светом операционной. Пластиковая трубка системы, соединяющая его руку с рукой жены, полная красной густой кровью, гулкие удары сердца.

Профиль Дианы, заострившийся до неузнаваемости, зеленая ширма, отгораживающая операционное поле, лязг инструментов о кювету. Голоса — гулкие, немного нереальные, шипящий польский мат, сестра в марлевой повязке, промакивающая вспотевший лоб хирургу.

Потом время возобновило бег. Будто бы что-то щелкнуло, и смазанные контуры окружающего вдруг стали четко прорисованными, из гула родились звуки. Запахи, наоборот, утратили иррациональную четкость, стали мягче и менее выразительными.

Он лежал на столе, связанный с Дианой током крови в искусственной жиле с иглами на концах, и просил Вездесущего о том, чтобы она не ушла совсем. Так горячо, как он еще никогда никого не молил. В глубине души он понимал, что его просьбы бесполезны и, что Бог, даже если он действительно есть, не обратит внимания на его слабый голос в общем хоре голосов, просящих о спасении близких или самих себя. Но молиться не переставал — надежда и атеизм плохо уживаются вместе. Может быть потому, что надежда ничего общего с рассудком не имеет — это просто последнее пристанище для любви. А для него, в этой умирающей женщине был заключен весь мир и, вопреки разуму, он был готов отдать свою жизнь за то, чтобы она осталась жива.

А потом — все кончилось.

Он опять находился в приемном покое. Рядом сидели дети и Томаш. За стеклом загородки был виден давешний маленький доктор, и дежурная сестра в высокой шапочке бросала на них озабоченные, осторожные взгляды. Несколько раз приезжали машины «скорой», но все происходило спокойно, без суеты, без особой беготни и шума. Каталка уходила вглубь коридоров и опять наступала тишина. И дверь в больничные блоки была закрыта.

Только после полуночи к ним вышел бородатый хирург, и Краснов с невероятным облегчением не увидел того страшного выражения безысходности, печати дурной вести на его лице. Едва взглянув, он уже знал, что Диана жива. Может быть, опасность не миновала окончательно и, скорее всего, это так, но сейчас, в эту минуту, она была жива. И это было главным.

Врач присел рядом, потер ладонями, издававшими крепкий запах мыла, лицо. Веки у него были припухшими и красноватыми от напряжения и недосыпа. На зеленый хирургический костюм с россыпью коричневатых пятен, Краснов пытался не смотреть, чтобы не думать о том, что это за пятна.

— Все не так погано, — сказал он по-русски, смешно коверкая согласные, — если бы на годину позже. Я так понимаю — пани жить будет.

— Спасибо, — сказал Краснов. Дашка смотрела на него огромными от испуга глазами. — Все в порядке, доченька, дядя сказал, что с мамой все будет хорошо.

— Много потеряла крови, и я вырезал часть кишки, но это ничего. Хорошо, что у тебя та же группа. Кто-то оказывал пани помощь раньше?

— Да. Но не в больнице.

— Добже зробив, — одобрительно сказал хирург.

— Збышек, — позвал его Романовский, и что-то быстро затараторил по-польски. Они отошли на несколько шагов, и Костя не стал прислушиваться.

Он обнял Марка и Дашку за плечи и прижал их к себе. Напряжение начало отпускать, но мучительно, как больной зуб, ныло сердце. И усталость.

— До этого я никогда не знал, что это такое, — подумал Краснов. — До сегодняшнего дня, то, что я считал усталостью — были просто детские игры на свежем воздухе. И это я чувствую — здоровый мужик, а что чувствуют они — дети? Диана?

Сердце опять кольнуло.

— Надо будет попросить что-нибудь из лекарств, — решил Костя. — Только инфаркта сейчас для полного счастья и не хватало.

Томаш жестом пригласил его подойти.

— Полицию не будут предупреждать, — сказал он. — Это, конечно, противозаконно, но лишнее внимание и к тебе, и к твоей жене нам ни к чему. Слишком дорого будет стоить.

Краснов кивнул.

— Збышек говорит, что минимум дня три ее нельзя перевозить. Это плохо. И это хорошо. Потому, что за это время я сделаю ей новые документы. И ей и детям. Тебя просит срочно приехать Дитер. И я думаю, что тебе нужно это сделать.

— Она вне опасности? — спросил Костя у Збигнева.

Тот покачал головой.

— Я не вьем. Почекай до утра. Будем смотреть.

— Она в сознании?

Збышек вопросительно посмотрел на Томаша, по-видимому, не понимая вопроса. Романовский перевел.

— Нет, — сказал хирург, — она проснется утром. Очень слабая. Много крови. Анальгетики.

— Я не уеду, пока ей не станет лучше, — сказал Краснов. — А Дитеру я позвоню.

— Понимаю, — Романовский не стал возражать. — Позвони утром. Франц уже вылетел сюда. Он раздобыл санитарный самолет.

Томаш улыбнулся.

— Ты знаешь, что умеешь выбирать друзей?

— И врагов, — сказал Краснов.

— И врагов, — согласился Романовский. — Я думаю, что мужчина, который не нажил врагов до тридцати — не состоялся. Так не бывает.

— Я могу побыть с ней? — спросил Костя.

Збышек кивнул.

— Давай только отвезем детей в отель, — предложил Томаш. — Они уже на ногах не стоят. Помоются, поспят. С утра я куплю им новую одежду. А ты — вернешься сюда.

— Я останусь здесь до утра, — сказал Костя. — Потом приеду, только сообщи куда. Я позвоню Дитеру. Не волнуйся. Я очень благодарен тебе, Томаш.

Романовский устало улыбнулся.

— Я просто отдаю долг. Ты ведь знаешь, как это бывает? Тебе звонят, и ты не имеешь возможности отказать. Но я рад, что могу так отдать долг. Через тебя.

— Ты ведь не знаешь, виноват я или нет.

— Какая разница? — удивился Томаш. — А что ты знаешь обо мне? Что я контрабандист? Что как-то связан с Дитером? И это все. Тебе кто-то сказал, что мне можно верить — тебе же этого хватило?

— У меня просто не было другого выхода.

— Представь себе, — сказал Романовский спокойно, — у меня тоже. Ладно, потом поговорим. У меня два желания — выпить грамм двести «Житной» и поспать хотя бы пять часов за двое суток. Вполне славянские желания. Иди, веди детей к машине. Я договорюсь, чтобы тебе поставили койку в ее палате. Объяснитесь, как-нибудь. Он в школе русский учил.

— Спасибо.

— Давай потом, — попросил Томаш. — Когда все кончится. Сядем и выпьем за твой счет.

Краснов улыбнулся.

— Ты не смейся. Я пью много. — Улыбнулся в ответ Романовский. — Зови Марека и пани Дашу. Я скоро стоя усну.

Когда красная «альфа», мигнув «стопами» исчезла в ночи, Збышек отвел Костю в душ и выдал ему комплект хирургической одежды. Он помылся, почти не ощущая температуры воды, только лишь испытывая облегчение в ноющих мышцах, переоделся и поднялся, вслед за хирургом на второй этаж, в реанимационное отделение. Он шел по коридору и думал только о том, что сейчас он окажется рядом с ней. Наконец-то, рядом с ней. Он будет держать ее за руку и заглянет в ее глаза, когда она проснется. А она проснется утром. Обязательно проснется. Иначе просто не может быть. Надо просто немного подождать. Совсем чуть-чуть — пару часов. До рассвета.

Миронов не отправил Тоцкого в изолятор. Это было против правил, но Андрей спорить не стал. Лучше было провести ночь в кресле в кабинете Александра Сергеевича, чем в камере СИЗО да еще с неясными перспективами.

После обнаружения трупов в сторожке, на дачу Краснова наехало несчетное количество машин и людей. Прислали даже водолазов из министерства чрезвычайных ситуаций — злых и матерно ругающихся — никто из начальства не озаботился тем, что время ночное и вести поиски в реке можно будет только с утра. Приехало и само начальство, с большими звездами на погонах, отдающее бестолковые приказы, мешающее всем и вся и беспардонно затаптывающее следы. Приехали эксперты — «убойщики» из «шестерки», их коллеги из МВД области — эти работали профессионально, каждый на своем участке, попутно создавая препятствия для затаптывания следов своим и чужим шефам. Приехал сам Тимофеев — грузный, вальяжный, с заплывшим злым лицом и лающим голосом, в сопровождении свиты разнокалиберных холуёв. Но, к всеобщему удовольствию, пробыл недолго — звали обратно в город дела государственной важности.

Миронов спрятал Тоцкого от посторонних глаз в машине, дал попить и сигареты, но к ручке задней двери все-таки приковал.

К одиннадцати вечера уехал милицейский катафалк, увозя тело Гельфера и трупы его убийц, к двенадцати закончили работу в доме и только далеко за полночь начали разъезжаться. Криминалист Юра о чем-то долго беседовал с Мироновым, но что именно они говорили, Андрей не расслышал — они стояли достаточно далеко, очевидно не без умысла.

— Есть хочется, — сказал Миронов, садясь в машину, — просто жуть.

— Не одному тебе, — ответил Тоцкий. — Слушай, у меня рука затекла.

— О, извини. Но наручники снять не могу. — Он несколько раз кашлянул. — Устал я — за тобой бегать не хочу. А ребят отпустил.

— Нарушаешь, капитан?

— Ну, есть чуток, — согласился Миронов, заводя двигатель. — Если хочешь в туалет — давай прямо тут, возле машины. Все равно никто не увидит. И поехали в управление.

— Горишь прямо на работе, Александр Сергеевич. Себя не жалеешь.

— Успеется — себя пожалеть, Андрей Викторович. Тебя жалею.

— Да ну? — искренне удивился Тоцкий. — Преступника? И какая причина?

— Причина в том, — сказал Миронов, трогаясь с места и выруливая на подъездную аллею, — что нет у меня уверенности, что нам с тобой дадут окончить беседу. Хоть убей, но есть у меня такое предчувствие, Андрей.

— Тебе-то что? Хочешь, пока мы вдвоем — без протокола, Александр Сергеевич?

— Хочу. Если только деньги предлагать не будешь.

— Ты опять о деньгах? Боишься? — осклабился Тоцкий. — Мне даже интересно было бы узнать — на какой сумме ты сломаешься. А ведь есть такая сумма, капитан, знаю, что есть.

— Наверное, есть, — согласился Миронов неожиданно легко. — У каждого она есть. Но ломаются не все. Просто всем хочется, но не все берут.

Тоцкий рассмеялся.

— Ох, знал бы ты, капитан, как берут. Не берут — выхватывают.

— А я что — не знаю? — теперь удивился Миронов. — Я что — слепой, по-твоему?

— А ты, значит, честный?

— Послушай, Тоцкий, ты что, не допускаешь даже такой мысли?

— Почему — не допускаю? Допускаю. Эмпирически. Честный мент — это как «черная дыра» — теоретически возможно и где-то существует наверняка, но физически не обнаружено. Почти сказочный персонаж.

— Старый анекдот, — сказал Миронов без обиды в голосе и опять кашлянул. — О таможеннике. Слышал. А честные банкиры — есть? А, Андрей Викторович? Или это тоже — теоретический изыск?

— Не встречал?

— Не довелось. Уж, извини.

— Да чего уж там, считай, что у нас с тобой это издержки профессии. Не с теми людьми общаемся.

Лес расступился, и Миронов чуть притормозил перед правым поворотом на трассу, ведущую в город.

— Скажи, Андрей, — спросил он, достаточно дружелюбно. — Что, по твоему мнению, происходит? Это внутриклановые «разборки»?

— Почти попал, — сказал Тоцкий. — Слово правильное.

— Ты в курсе?

— Без доказательств? На уровне предположений?

— Да.

— Ответ положительный.

— Поделиться не хочешь?

— А что ты, Александр Сергеевич, с этой информацией делать хочешь? Использовать-то не дадут, не надейся.

— Эту информацию, Андрей Викторович, я пока просто собираюсь иметь. А там — видно будет.

— Ты, оказывается не только честный, но и очень смелый. Не страшно?

— Страшно, — согласился Миронов. — Особенно, после того, что я сегодня видел. После Гельфера. После этого мертвого упыря из «девятки». Ты знаешь, поговаривали, что его используют для деликатных поручений. Я-то и видел его всего пару раз, по случаю.

— Умеешь, ты, однако, капитан, использовать эвфемизмы. Слово-то, какое подобрал. То, что ты сегодня видел — по-твоему — исполненное деликатное поручение? И кто это они, раздающие такие деликатные поручения?

Машина ехала по направлению к пригородам и, как отметил про себя Тоцкий, Миронов не очень спешил.

— Я пытаюсь понять, — сказал Миронов, — только понять, что происходит. Не более. Думаю, что ты не лгал.

— Думаешь?

— Хорошо, уверен. Я уверен, что ты не лгал. Потому и спрашиваю.

Тоцкий все равно не мог заставить себя хотя бы на секунду поверить в то, что Миронов искренен. Не мог — и все. Может быть, виной тому были сотни конвертов с деньгами, розданных им в самых разных местах, самым разным чинам за самые разные услуги.

Кто-то требовал этих подношений, кто-то, напрямую, вымогал, кто-то благосклонно принимал, преисполненный собственной значимости. Но никто никогда не отказывался. Дело было не в продажности отдельных чиновников, речь шла о системе, требовавшей мзды, как Молох — кровавой жертвы. Требовавшей — и получавшей. Иначе механизм не работал. Просто он был создан для этого. Тоцкий за пять лет своей работы заплатил системе десятки миллионов долларов, и банк заработал на этом сотни миллионов. Все были довольны, все шло по накатанной, но теперь — где-то произошел сбой.

Андрей не мог детально представить себе, в каких невообразимых высотах принималось решение о превращении «СВ Банка» в жертвенного тельца, но вполне мог представить последствия передела. Миронов в такой крупной игре был пешкой, даже не пешкой — микробом. А неподкупность или продажность микроба игроками во внимание не принималась. Задача исполнителя — отработать свою линию, не зная, как взаимодействуют остальные части цепочки. Спецслужбы называли это «игрой в темную». Вот только одно не вязалось с общей картиной — почему его арест произвела Служба Безопасности? МВД, «шестерка» — тут все понятно, а вот чекисты…

Осуществить розыск и задержание? Это — да, это они могут куда лучше ментов, контора с опытом и репутацией. Да и аппарат со старых времен — без равных. Но после поимки, и думать нечего — отдали бы на растерзание в контору Зуйко и Кондратюка. И только в случае, если кто-то достаточно могущественный, чтобы договориться с чекистами, ведет через них свою игру — случилось бы то, что случилось. Забавно, если такую крутую контору кто-то играет «в темную». Тоцкий даже улыбнулся украдкой. Кому-то очень нужно, чтобы информация «слилась» в СБУ, а не к ментам или ОБЭП, значит, этот кто-то имеет альтернативный вариант развития событий. Вот, черт! Угораздило меня стать ключевой фигурой в чужой схеме! И что в этом случае делать? Никто не гарантирует, что меня не «выжмут досуха» и уже после этого «сдадут» ОБЭПу. Или, наоборот, не придержат, как козырный туз в рукаве у шулера, чтобы выложить на стол для перелома в игре. Вот понять бы еще, в чем суть игры — тогда можно было бы и полавировать. Предположения, одни предположения…

В любом случае — Миронов не палач. Просто разработчик операции, хорошо знающий психологию, нашел из всех вариантов наиболее приемлемый. Этот чертов психолог, просчитал, что если я и буду с кем-то говорить, то именно с таким типом, а уж никак не с мордоворотом с цепью толщиной с руку на шее. Вот отсюда и СБУ. Вот отсюда и Миронов, с его интеллигентными ухватками, правильной речью и отсутствием склонности к мордобою. Контора всегда стелет мягко — это профессиональный подчерк. Хотя и тут есть виртуозы по владению валенком с песком, но уровень, все же разный, как ни крути. Принципиально другой подход к съему информации.

— Ты сам обо всем догадываешься, — сказал Тоцкий в слух. — Тебе надо, чтобы я подтвердил твои предположения?

— Хотелось бы, не скрою.

— И на обмен информацией согласен?

— Смотря, что попросишь. Кстати, ты знаешь, о чем просить?

— Честно? Пока нет. Но зато знаю, о чем говорить не буду.

— Если ты о тех, кто был с тобой в загородном доме, то я тебя уже и не спрашиваю. Просто дай свою версию происходящего. Дополни то, что ты рассказал о Красновой и всех остальных.

— Ладно, — сказал Тоцкий, — останови здесь. Мне в туалет надо. Заодно и поговорим. Да не бойся ты! Я не буду бежать.

Миронов остановил машину, отстегнул «браслеты» от дверной ручки и, когда Тоцкий вышел на обочину, опять сковал ему руки спереди.

— Давай, — сказал он, — действуй.

Тоцкий отошел на несколько шагов в сторону, и начал действовать, обильно орошая придорожную траву. Миронов ждал его, облокотившись на крышку багажника, не то, чтобы до конца расслабившись, но и не слишком напряженно поглядывая за подопечным. Закончив справлять нужду, Андрей подошел к нему и стал рядом, с удовольствием вдыхая свежий ночной воздух. Даже курить не хотелось. Несколько минут они простояли молча, наблюдая за проносящимися мимо машинами, достаточно редкими в это время суток.

— Работа у тебя собачья, — сказал Тоцкий.

— У тебя тоже, — отозвался Миронов.

Они опять помолчали. Миронов суховато прокашлялся.

— Это только версия, как ты понимаешь, у меня не было возможности собрать информацию в серьез, — начал, наконец, Тоцкий. — Я сразу был внутрисобытий, и об объективности и речи нет. И скажу я тебе не все, а только то, что смогу. Чтобы никому из моих не навредить.

— Я понял.

Неторопливо, четко выверяя сказанное, Тоцкий изложил ему свой вариант произошедшего, ни словом не упомянув, ни МММа, ни то, что Костя жив, ни то, что, по его расчетам, Диана с детьми уже пересекла границу. Только костяк интриги — так, как он ее видел и понимал. Не более.

— Похоже, — задумчиво сказал Миронов, чуть погодя. — Несколько масштабнее, чем я себе представлял, но в целом и общем — похоже. Не скажу, что тонко продумано, но, скорее всего, я не все знаю, для того, чтобы оценить изящество замысла.

— Вот за что я вас особо люблю, — произнес Тоцкий, с плохо сдерживаемой злостью, — это за то, что там, где я вижу сломанные судьбы и забранные жизни, вы находите изящество замысла.

— Так оно есть! — возразил Миронов, провожая взглядом огромный грузовик с синим матерчатым тентом прицепа, — Что делать, если оно есть? Вы, конечно, ребята ушлые, но материалы на вас, с момента открытия банка, копятся и копятся. Вы в постоянной разработке, как и все остальные. Что-то мы упускаем, что-то вы успеваете спрятать, но цельная картина у нас есть в наличии. И вчера была, и позавчера.

— Ждали, как ты говорил, команды «фас»?

— Давай лучше так — просто ждали команды. И дождались.

— По-твоему, правдивый ты наш, это нормально? Рвать нас на части не по закону, а по отмашке?

— Послушай, Андрей! А почему это вас, собственно, нельзя порвать? Почему ты так убежден в том, что вы особенные? Да никакие вы не особенные! Чуть умнее, чуть крупнее, чуть удачливее — и вся разница. Могли порвать других, но приказали — вас. Основания-то есть. Вы все одним мирром мазаны — и большие, и малые. И средние тоже.

— Закон суров, но он закон. Но не для всех. И не всегда. Сегодня в программе нашего цирка — правосудие по жребию, — объявил Андрей голосом шпрехшталмейстера. — На арене — группа дрессировщиков-силовиков, и стая диких и кровожадных банков. Алле-оп!

— Можешь иронизировать, сколько хочешь. Шут гороховый! — с раздражением сказал Миронов. — Что ты мне пытаешься доказать? Смелость свою?

— То, что и вы одним мирром мазаны, Александр Сергеевич. Ты, и твои шефы. Тебе сказать, пока нас никто не слышит и не видит, сколько денег я им переносил? Так, прикидочно, плюс-минус сто тысяч? Знать хочешь?

— Ты на меня чужие грехи не вешай. Я у тебя денег не брал.

— Так и я у тебя их не крал. Что ж ты мне руки крутил?

— Крылья не проросли, Тоцкий? Нимб голову не жмет?

— Нет. Это только ты у нас святой. А мы грешные. Нам по рангу ангельские атрибуты не положены. Мы банкиры — чертово семя. А вы — не о себе, о простом народе, о державе заботитесь! А ты представляешь себе, что начнется сейчас? Сколько денег у нас на вкладах? Те самые пенсии, «гробовые» деньги, новогодние, праздничные и прочие? А сколько фирм вы сегодня завалили? Сколько предприятий? Ты наивный, наверное? А кредиты, векселя, зачетные схемы, снабжение, сбыт, зарубежные контракты? Зарплатные программы? Карточные счета? Дальше перечислять? Они ведь не в воздухе держались — на нас, кровопийцах! Ты думаешь, всем этим людям кто-нибудь что-нибудь вернет? Хрен тебе! — Тоцкий перевел дыхание. — Всю жизнь терпеть не мог фанатиков и энтузиастов! Честное слово, если бы ты за долю работал, я бы тебя понял! Так нет — за идею!

Тоцкий нервно хохотнул.

— Работнички! Ты тут из себя целку корчишь, а все это делается для того, чтобы у нас отобрать и между собой поделить. И ничего другого, вроде мировой справедливости и царства закона, за этим нет. Банальный «гоп-стоп», только с размахом.

— Вор у вора шапку украл. — Сказал Миронов мрачно. — А тот кричит — держи вора!

— Точно. Здорово формулируешь, почти как Гегель. Только тебе-то что? Ты же на другого вора работаешь! И этому вору по хер, совершенно, кого, попутно, он гробанет. Бабушку Дусю, или какой заводик. Он о своем кармане думает! Боже мой, ну, где вас, таких идиотов, берут? Разводят, что ли? — Тоцкий вздохнул и понизил тон. — Нет за этим правды, капитан, нету! Никакой! Ничего за этим нету, кроме жадности к деньгам и к власти. Не на государство ты работаешь, Александр Сергеевич, а на вполне конкретных лиц. И пока ты этого не поймешь — майором, как ни жаль, не станешь. Так, что, говоря твоим языком, ты такая же сволочь, как и я, только с другой стороны баррикады.

Оба замолчали, не глядя друг на друга. Тоцкий, извернувшись, с трудом достал из кармана сигареты и, все-таки, закурил, хотя во рту было горько и сухо. Есть ему хотелось — немыслимо. До боли в желудке.

— Ты, какого года? — спросил он, чуть погодя.

— Шестьдесят седьмого, — сказал Миронов. — А ты — шестьдесят четвертого.

— В деле написано?

— Ага. — Миронов закашлялся. — Вот, блин.

— Чего ты кашляешь все время, как чахоточный?

— Курить бросил неделю назад. Кашель — задрал. И жрать постоянно хочется. И курить.

Тоцкий щелчком отправил окурок на асфальт и проводил взглядом красный огонек, брызнувший искрами.

— Я два раза бросал, — сказал он

— Как говорил Марк Твен, — начал Миронов.

— Нет ничего проще, чем бросить курить, — закончил за него Тоцкий.

Мимо, обдав их густым облаком выхлопа плохо настроенного дизеля, проехал очередной грузовик.

— Куда едем, Шарапов? — спросил Андрей.

— В СИЗО я тебя не повезу, — сказал Миронов серьезно, — не думаю, что это безопасно. До утра перекантуемся у меня в кабинете, а потом пойду просить начальство о спецрежиме содержания. Как для особо важного свидетеля. Аргументы у меня есть.

— Аргументов я твоему начальству отнес столько, что и выпустить можно.

— Ну, это вряд ли… Но о том, что, сколько и кому ты носил, настоятельно рекомендую не упоминать. Не дразни гусей.

— Просто сообщаю, что имею законное право на доброе к себе отношение. Слушай, Саша, а ты на нашем деле давно?

— С тех пор, как вы метизный банкротили. Только там я не нашел ничего такого.

— Было бы удивительно, если бы нашел. Все делалось согласно букве закона. С минимальными отклонениями. — Тоцкий вспомнил, как Калинин разрабатывал схему банкротства, и как изящно она была проведена в жизнь, и невольно улыбнулся. Прихвастнул Миронов, говоря, что его ведомство имеет полную картину их деятельности. Явно прихвастнул.

— Так это на тебя Денис жаловался? Молодой, горячий, роет, что твой шагающий экскаватор — асфальт пластами поднимает…