Левый берег Стикса Валетов Ян

— Он сильно избит вашими людьми, Олег Трофимович.

— Ну, что вы, Диана Сергеевна, разве ж это сильно? Вы просто не знаете, что значит сильно. Вы же его узнали. Он разговаривает. Вот, воду даже пьет. Можно считать, что его и не били вовсе. Так, профилактический разговор. За жизнь.

Лукьяненко улыбнулся своей людоедской, тонкогубой улыбкой.

— Вам никто не говорил, Лукьяненко, что у вас специфическое чувство юмора? — Спросила Диана. — Почти нечеловеческое.

— Нет, Диана Сергеевна, — он, похоже, искренне развеселился, — не говорили. Моим сотрудникам мое чувство юмора очень даже нравится. Да я их, особо, и не спрашиваю — мне-то какая разница, нравится оно им или нет? Раз шучу, значит надо смеяться. Громко и долго. В ваши вельможные компании меня не приглашают. Что нам, сохатым, в барском доме делать? Так что — что имеем, то имеем. Другого не будет. И врача не будет. А вот помыться я Артуру Яковлевичу разрешу. Чуть попозже. Поговорим с вашим супругом — и пусть себе моется, на здоровье. И можете постирать его тряпки. Запах, надо сказать, нереспектабельный…

Лёлек коротко хохотнул, остальные гоблины заулыбались. Лукьяненко тоже растянул губы в улыбке, но глаза у него оставались злыми. Он внимательно следил за реакциями Дины, словно просчитывал заранее следующую фразу, чтобы встретить ее во всеоружии.

— Ждешь визг и слезы? — отметила Диана про себя. — Хрен дождешься. Особую уверенность в себе я не продемонстрирую. Нет её. Но и истерик, ты, сволочь, не увидишь.

— Я окажу ему помощь, — сказала она. — Хотя ему нужен врач. Вы, Лукьяненко, за это ответите.

— Может быть, Диана Сергеевна, может быть. Хотя, честно говоря, за всю свою биографию, за такое — ко мне никто из подследственных претензий не предъявил. Не принято, знаете ли…

— Все, когда-нибудь, происходит в первый раз, Олег Трофимович. Прикажите вашим головорезам помочь мне перенести Артура Яковлевича на второй этаж.

— Никак не могу, — Лукьяненко ёрнически развел руками, — так как первая заповедь охраны — ничего не носить. Руки должны быть свободны, на случай опасности извне. А во вторых — мне он нужен здесь. А после того, как мы переговорим с Константином Николаевичем — можете увести этот кусок дерьма хоть наверх, хоть в подвал. И так дышать не чем…

Диана повернулась к нему и внимательно вгляделась в его лицо.

— Что? Не нравится, Диана Сергеевна? — спросил Лукьяненко. — Неприятно, когда комнатная болонка оказывается волком?

— Волком? — Диана подняла одну бровь. — Вы себе льстите, Олег Трофимович. Вы и болонкой-то не были.

— Не надо, Диана, — прохрипел Арт. — Не надо.

— Между прочим, дельный совет, — сказал Лукьяненко. — Злить меня не надо. Не то у вас сейчас положение, что бы меня раздражать. Сидеть вам надо тише воды и ниже травы. Вы женщина видная, хоть и не первой свежести. Вполне привлекательная. Ребята, которых вы головорезами обозвали — нервные, молодые, горячие. Работой на вашего мужа измученные. Плюс классовая ненависть. Забавная может картинка получиться, Диана Сергеевна, вы не находите? Многовато для вас одной будет.

— Ах, да… — сказала Диана. — Действительно. Примите нижайшие извинения, Олег Трофимович.

Но бровь не опустила.

— Да что вы, что вы… — в тон ей подхватил Лукьяненко. — Не стоит извинений.

Они смотрели друг другу в глаза. Они смотрели друг другу в глаза. Диана знала наверняка, что его слова — не пустая угроза. Но отвести взгляд, дать этому человеку одержать верх над собой, особенно, после того, как он деловито, почти без эмоций, избил её, было невозможно.

Прекрасно осознавая, что она, наверное, делает самую большую глупость в своей жизни, она уперлась взглядом в его недобро прищуренные глаза. И делала это она не из безумной отваги, не из безрассудства или страстного желания победить в этой игре в гляделки. Что-то на уровне инстинкта подсказывало ей, что, как в единоборстве с хищником — нужно не отвести глаза. Главное не дать Лукьяненко сломать её на уровне словесных угроз, но и не спровоцировать его на физическое действие. Не нарушая равновесия, заставить его почувствовать в ней, в женщине, в существе, по его мнению, несомненно, низшего порядка, противника. Пусть и неравного ему по силе, но способного серьёзно оцарапать, ежели дело дойдет до драки.

Он мнит себя стратегом, а, значит, предпочтет начать действовать только тогда, когда это требует его план. Не ранее. Сломаться, показать слабость — это развязать ему руки прямо сейчас. А она хорошо представляла теперь, что может сделать этот человек с развязанными руками.

За ее спиной тяжело, с присвистом дышал Гельфер. Время не текло, тянулось. Эта молчаливая дуэль должна была чем-то закончиться.

И тут зазвонил телефон.

Дитер настоял на том, чтобы разговор записывался. Пришедшие техники за минуту подключили Костину трубку к нехитрому устройству, и только после этого Краснов набрал номер Лукьяненко.

— Слушаю.

— Это хорошо, что слушаешь, — сказал Краснов. — Я сделал то, что ты хотел.

— Вот и молодец, — весело, с издевательской интонацией отозвался Лукьяненко. — Приятно иметь дело с благоразумным человеком. А мы тут с твоей женой беседуем. И дружком твоим закадычным. Гельфер его фамилия. Помнишь такого?

— Арт-то тебе зачем?

— Считай, что я коллекционер. Хобби у меня такое.

— У тебя, Олег, опасное хобби. Ты коллекционируешь близких мне людей.

— Ну, конечно, спичечные этикетки собирать безопаснее. Но, ты же знаешь, я не сильно пугливый.

— Да, ты у нас бесстрашный. С женщинами и детьми.

— Ага. И с толстяками.

— Ты свою часть договора исполнять думаешь?

— Ты о чем, Краснов?

— Дурака не валяй, Лукьяненко. Диану с детьми отпусти.

— А жидёнка твоего? Тоже отпустить?

— Артур тебе зачем?

— Не для любви, Костя, не для любви.… Только по делу. Ты не волнуйся, родной. Денежка дойдет — и всех отпустим. Как вольных птиц. Мне твой выводок и этот кусок жира — без надобности. Это ты правильно подметил. Ты мне завтра, с утреца, звякни.

— Мы же с тобой договаривались, что ты их отпустишь!

— Так я ж и не отказываюсь. Как денежку увижу, так и сразу отпущу. Кстати, Краснов, ты сюда не приезжай пока, не надо. Посиди в Берлине, отдохни. Не метушись. Тут все нормально, все здоровы.

— Ты не ёрничай, Лукьяненко. — Сказал Костя, с трудом сдерживаясь. — Дай трубку Диане Сергеевне.

— Да помилуй Бог, родной! Разве ж я ёрничаю? Как бы я посмел с шефом да ёрничать. Трубку я дам, только не Диане Сергеевне, а дружку твоему. Диана Сергеевна в прошлый раз на каком-то неизвестном языке с тобой говорить пыталась. А мы люди простые. Мы всяким там языкам не обучены. Так что Артурчику трубку дам. А ей, уж извини, родной, не дам. Нахера мне этот геморрой с вашими переговорчиками. У него спросишь, что надо. Ты не пугайся, он тут у нас чуть шепелявить стал, но говорить еще может.

Краснова чуть не перекосило от острого чувства бессилия и ненависти. Дитер, который внимательно слушал разговор, одев наушники, наверное, увидел, как изменилось его лицо, и отрицательно покачал головой.

Впрочем, Краснов и сам понимал, что срываться не время.

— Артур, — сказал он в трубку, услышав в наушнике тяжелое дыхание Гельфера. — Арт, ты как?

— Будет лучше, Костя.

Голос его звучал совершенно по-другому. Совершенно незнакомый, чужой голос. Только интонации были гельферовские и напевное произношение фраз. Только Артур всегда говорил так, как будто бы поет — меняя высоту тона от начала к концу фразы.

— Как ты там оказался? Ты же был в Москве.

— Доставили. В багажнике.

— Они везли тебя в багажнике?

— Прямо с Таганки. — Сказал Артур. — Сходил в театр, называется.

Слышно было, как рассмеялся Лукьяненко.

— Что они от тебя хотят?

— Хотят, чтобы я отслеживал корсчета и списание с них. Ты должен перевести деньги?

— Я оформил трансферт.

— Много?

— Сорок.

— Мда, не мало… Багамы? Кипр?

— Кайманы.

Гельфер помолчал.

— Здорово придумано. Кто-то в курсе наших дел, да, Вождь?

— Не то слово. Тебя били?

— А как же без этого? Не смертельно. Могло быть хуже.

— Диана? Дети?

— Слава Богу, живы — здоровы…

— Их били?

— При мне — нет. Диана сейчас в одной комнате со мной. Дети наверху. Я их слышу.

— Держись, Арт.

— Куда я денусь? — Гельфер закашлялся. — Это еще дня два, как минимум. Долго.

— Списание ты увидишь уже сегодня.

— Боюсь, Вождь, что списание господина Лукьяненко не удовлетворит. Он материалист.

— Тебе досталось, дружище.

Голос Гельфера дрогнул.

— Есть немного, Костик.

— Я сделаю, что могу.

— Я знаю.

В трубке зашумело, и снова возник голос Лукьяненко.

— Поговорили, подельнички?

— Если с кем-то из них случится что-нибудь плохое, — сказал Краснов, чувствуя, как спирает дыхание, — я тебя достану из-под земли.

— Да не волнуйся ты так, Краснов. Ты делай, что тебе сказано. И ни с кем ничего не случиться. А то — ты какой-то дерганый стал. Нервный. Тебе, родной, волноваться вредно. Не дай Бог, инфаркт или инсульт. Осиротишь и семью, и нас, служивых.

— Я тебя предупредил.

— Ты, верно, меня не понял, Константин Николаевич. Ты сейчас — никто. Пшик. Тебе к этому привыкнуть тяжело. Но ты привыкай. И не грози мне. Не надо. Сейчас бояться надо тем, кто у меня в этой комнате сидит. И если твой жидёнок сегодня не увидит списания, то я покажу тебе и им — чего надо бояться. Понял, родной? Ну и ладушки.… Проехали. Завтра в 10 по Европе — звони.

И он повесил трубку.

Костя задыхался, как выброшенная на берег рыба. В кабинете работал кондиционер, но лоб его, все равно, был покрыт крупными каплями пота. Влажный воротник рубашки охватывал шею, словно удавка. Краснов распустил узел галстука, рванул воротничок так, что пуговица запрыгала по паркету и только тогда опять начал дышать.

— Спокойнее. — Сказал Дитер, снимая наушники.

— Что спокойнее? — чуть ли не прокричал Краснов. — Весь твой план — коту под хвост.

— Не так. — Невозмутимо возразил Штайнц. — Не хвост. Не собака. Карточка твой телефон останется тут. Она будет звонить тебе отсюда в Украина. Все думать — мы с тобой Кёльн. Твой карточка будет Кёльн. Ты — другой места. А все видеть — ты в Германия.

Он посмотрел на растрепанного Краснова и покачал головой.

— Я понимаю, Костя. Но если ты не будешь холодный кровь, может случиться беда. И тебе надо сменить рубашку. — Он нажал кнопку селектора и заговорил по-немецки, обращаясь к Габи. Потом вернулся, сел напротив Краснова в кресло и внимательно посмотрел ему в глаза. — Мы ехать на встречи сейчас. Возьми себя в руки, герр Краснов. Никто не должен видеть тебя тяжело. Озабочен. Да. Не слабый. Я сочувствовать, друг мой.

В комнате тихо, как привидение, возникла фройлян Габи с запечатанными рубашками в руках.

— Ваш размер, герр Краснов? Позвольте проводить вас в гостевой кабинет герра Штайнца. Вы сможете принять душ.

Из машины Краснов позвонил Тоцкому.

Андрюша, несмотря на свое незаконченное высшее техническое, работал в банке почти с момента основания. Краснов подтянул его сразу же, как только возникло валютное управление. И ни на секунду об этом не пожалел. Тоцкий с первого дня включился в работу и каждую неделю таскал Гельферу новые схемы, как по основному, так и по не основному виду деятельности. Гельфер чесал затылок. Они спорили, иногда ругались, но все чаще и чаще Артур задумывался, смотрел на Тоцкого с уважением и они, забравшись в «компактный» Костин кабинет, запирали двери и излагали свеженькую идею. Уже через два месяца работы, осведомленные сотрудники банка за глаза называли Андрея «молодым дарованием», а Калинин предложил ввести в штатное расписание новую должность — заместитель управляющего по обналичке. Для банка этот вид деятельности был, конечно, не основной статьёй дохода, но и назвать его чисто вспомогательным — означало покривить душой. Бизнес нуждался в таких услугах и «СВ Банк» с удовольствием эти услуги предоставлял.

Как выяснилось, Тоцкий был знаком и, более того, находился в приятельских отношениях, с огромным количеством «полезных» людей. А природное обаяние и живой ум помогали ему эти связи развивать и множить.

Начальник валютного управления, Гена Камышев, из «бывших» комсомольских работников, в начале откровенно испугался напора «молодого дарования». Но, будучи матерым аппаратчиком, быстро сообразил, что Тоцкий идеальный вариант «зама». Деятельного, инициативного и рискового — при котором самому Камышеву можно просто выполнять функциональные обязанности. Правда, аккуратно и честно, но за то без напряжения, риска и за хорошую зарплату. Честолюбия и любви к званиям Андрей был лишен начисто, а единственным критерием успеха считал материальный результат.

Система «лоро» счетов, реализованная «СВ Банком» совместно с прибалтийскими партнерами, позволяла осуществлять платежи за рубеж и конвертации «пустого» купоно-карбованца в валюту, легко и просто. А в рамках действующего, на тот момент, законодательства — была почти легальна, во всяком случае, совершенно ненаказуема. В обход всех «рогаток» и запретов, фактически на глазах у всех, Андрюша наладил систему взаимоотношений с партнерами, принесшую банку миллионные прибыли. Истертые, похожие на фантики или трамвайные талоны, купоно-карбованцы превращались эшелоны металлопроката, леса, удобрений, спирта. Конечно, только в руках у тех, кто знал, КАК это сделать. А в страну хлынул поток импортных товаров, за которые надо было платить валютой. Правда, тоже надо было знать КАК.

Галопирующая инфляция за день превращала миллионы украинских фантиков в фикцию. Но те, кто знал, КАК, успевали превратить их в валюту или в продаваемый за рубеж товар. Именно под нужды своих друзей, «металлистов», Тоцкий организовал схемы завоза в страну «налички», помогавшие избежать обязательной продажи валюты государству по государственному курсу. И последующей покупки её же у того же государства, но уже по курсу коммерческому.

Государство, скромно и ненавязчиво, не замечало разницу в несколько раз между этими двумя операциями, а вот экспортеры замечали, и мириться с этим не могли и не хотели. Во всю заработали схемы двойных контрактов. На плохой бумаге и с грамматическими ошибками в русском и в английском тексте, с сокрытой «тайной» разницей контрактных цен.

Сотни и тысячи фирм, зарегистрированные сообразительными гражданами независимой Украины в оффшорных зонах, покупали у своих украинских «мам» и «пап» продукцию по цене производителя и тут же продавали ее в портах по почти мировым ценам. Миллионы долларов наличными пересекали границу в сумках курьеров, превращаясь в «купонную массу» на счетах фиктивных фирм по коммерческому курсу, а уже на следующий день ими оплачивались контракты с предприятиями и в портах грузились новые пароходы. Огромные деньги ежедневно уходили из страны, «ложились на дно», на счета в респектабельных банках, чему способствовал и идиотский закон, и взяточничество чиновников, и пронырливость коммерсантов. В этом была суть системы — корабль с распахнутыми кингстонами под бравурную народную музыку удалялся в сторону открытого океана.

Но для тех, кто умел плавать в мутной воде — это время было, как говориться, самое то. И Тоцкий умел это делать, как никто другой. Сам Краснов только диву давался, как Андрей успевает руководить созданной за считанные месяцы сетью, состоящей из фирм, счетов в десятке разных зарубежных банков, курьеров и сотен нетерпеливых клиентов. Тем более что записей Тоцкий не делал принципиально, держал всю информацию в памяти и, практически, никогда не ошибался.

По поводу законности этой деятельности у Краснова сомнений не возникало. Что тут говорить? Закон и рядом не ночевал, но Калинин обеспечивал правовое документарное прикрытие, используя «дыры» в законодательстве. А этих «дыр», благо, было, как в хорошем сыре.

Мук совести по этому поводу никто не испытывал, поток довольных клиентов увеличивался изо дня в день, банк «тяжелел» с каждой неделей, избегая ударов невероятной инфляции, бушевавшей в стране, чем были чрезвычайно довольны господа акционеры и сам Костя.

Из «черных» денег, остававшихся вне оборота, Краснов выплачивал Тоцкому и Калинину такие премиальные, что вопрос о зарплате мог не подниматься годами, сформировал аварийный «взяточный» фонд, с помощью которого решал вопросы с чиновниками. Вопросы с силовиками решал сам Тоцкий — большинство его структур платили за «крышу» милицейским и СБУшным начальникам. Без их покровительства налеты и обыски были бы ежедневными, а за «долю малую», которая, по мнению Краснова, была совсем даже немалая, над Андрюшиными фирмами был раскрыт своеобразный зонтик.

Краснов с огромным трудом заставил Тоцкого получить неполученный когда-то диплом — он лично позвонил ректору и договорился, что его опальному заму разрешат защититься. На сабантуе, который устроил Андрей после запоздалого дипломирования, виновник торжества упился в дым, костерил усопшую советскую власть, лил слезы по славному КВНовскому прошлому, но не забыл о том, что на следующий день должен быть в Будапеште. И, около полуночи, был в бессознательном состоянии загружен в банковский джип и увезен в Борисполь, к утреннему рейсу.

Краснов быстро перестал относиться к Тоцкому, как к младшему товарищу. Из их отношений исчезла покровительственность, уступив место дружбе, причем в той ее разновидности, которой не мешает совместная работа. Костя был руководителем, Андрей подчиненным, но это никого не тяготило и сейчас, набирая номер его «мобилки» с телефона Дитера, Краснов был уверен, что делает правильный шаг.

— Слушаю. — Сказал Тоцкий.

— Это я. — Краснов услышал в наушниках шум двигателя и спросил: — Ты где?

— Костик, ты? Почему не со своей трубки? Посеял?

— Потом объясню.

— Я в Киеве, еду по Красноармейской. Вечером лечу домой. Как немецкое пиво, Вождь?

Шутливый тон исчез после первых же фраз Краснова. Пока Костя коротко излагал Тоцкому происходящее, Андрей молчал. Потом, уже совершенно другим тоном, проговорил:

— Обожди. Я припаркуюсь. — И, через несколько секунд. — Что будем делать, Вождь?

— Пока не знаю. Я постараюсь быть завтра.

— Завтра — это завтра. Я буду к одиннадцати вечера. Надо попробовать отбить Диану и малых.

— Гельфер тоже там. И охраны — полный дом. Как ты их отбивать будешь — ротой ОМОНа?

— М-да… — протянул Тоцкий. — И обратиться, пока, не знаю куда. Лукьяненко, сука… Мент поганый.

— Скорее всего, дело не в нем. Вернее — не только в нем.

— Ты с Калининым говорил?

— Нет, только с тобой. Я, вообще, пока не знаю с кем и о чем я могу говорить. Телефоны на прослушке. Вот почему я звоню с трубки Дитера. А, может быть, пишут и твою. Поэтому — извини. Подробностей, на всякий случай, не будет.

— Надеюсь, что не пишут. Есть у меня дружки — шепнули бы.

— Они дружками не бывают.

— Так не просто так. За деньги.

— Если за деньги — постарайся узнать, на чьих телефонах сидят? И что за херня, вообще, происходит.

— Постараюсь. В здешнем банке — все спокойно. Я там за сегодня три раза был. Адонкин не в курсе, наверное. Все в обычном режиме. И с нашими разговаривал. Платежи идут. Все работает. Слушай, Костя, а что если я с МММом поговорю? Так, в общих чертах?

МММ — он же Михаил Михайлович Марусич был давним знакомым Тоцкого. Сам Костя тоже был с ним знаком, не сказать, что шапочно, но и близким такое знакомство назвать было трудно.

Встречались, общались, руки друг другу жали. Несколько раз сталкивались по работе — фирмы, принадлежавшие МММу, брали в банке кредиты, оформляли аккредитивы. Обычно, для общих договоренностей, приезжал он сам, о чем предварительно предупреждал Андрей и всегда, перед встречей с начальником кредитного управления, Юрой Волоком, встречался с Красновым. В этом и не было особой необходимости, но МММ соблюдал особый ритуал, полагая такие предварительные встречи хорошим тоном. Костя не возражал.

Михал Михалычу было лет под 50-55, был он в своем советском прошлом директором гастронома, в который прямиком из Университета угодил Тоцкий. А ныне — этот невысокий, лысоватый, с глазами чуть навыкате, человек, был лидером партии, владельцем «заводов, машин, пароходов», сети автозаправок и даже телестудии, вещавшей на добрую половину Украины. Прошлого МММа никто детально не знал — журналисты, пытавшиеся найти о нем документальную информацию, не нашли ни бумажки, но ходили упорные слухи, что МММ неприятности с законом имел, и не один раз. И связаны эти неприятности были с хищением социалистической собственности в крупных и особо крупных размерах и валютными операциями. Но слухи — слухами, а документы, как корова языком слизала. И Михаил Михайлович стал сначала — народным депутатом, потом сколотил партию — и с успехом стал играть в политические игры. Из бизнеса он официально вышел, но его империя продолжала с нарастающим успехом ковать для него денежные знаки, хотя, как ни говори, основным бизнесом для Марусича уже была политика. Свои интересы в бизнесе он лоббировал, скорее, из любви к искусству, а вот чужие, как утверждали злые языки, за немалые деньги.

Все фирмы МММа обслуживались в «СВ Банке» — Тоцкому МММ верил полностью и относился к нему с отцовской теплотой. Тоцкий платил ему той же монетой — уважением и отношением. Любые банковские операции по фирмам МММа шли по самому низкому тарифу, а обналичку для Марусича Андрей, по возможности, выводил на встречные потоки — то есть не брал с него ни копейки. Ну, почти ни копейки. Во всяком случае, самый минимум. Краснов не возражал, зная, что в тяжелый момент МММ поддержал Тоцкого и, вполне возможно, многому его научил. Ходили слухи, что МММ пользуется авторитетом в криминальном мире, но, опять таки, никто ничего не доказал, а МММ каверзные вопросы работников пера на эту тему превращал в шутку. Его любили избиратели — он много делал на местах и, несмотря на малый рост и простоватую, возможно, нарочито, речь, был личностью харизматичной.

Его уважали в Верховной Раде, хотя, вполне естественно, врагов себе он тоже нажил немало. Его любила жена, трое дочек и великое множество других женщин, которые, то возникали, то исчезали на позиции за его левым плечом. На него молились сотрудники, работавшие на «империю», чиновники, которых он щедро кормил, однопартийцы, ведомые по бурному политическому морю твердой капитанской рукой. Но никто — ни друзья, ни враги — до конца не знали, кто есть Михал Михайлович на самом деле. А он вовсе и не стремился об этом рассказать.

Так что в предложении Тоцкого определенно было рациональное зерно. Если и был человек, с которым надо было бы поговорить, хотя бы в общих чертах, то этим человеком был господин Марусич.

— Давай. — Согласился Краснов. — Говори с МММом. Связь через этот номер. Черт побери, должен же хоть кто-нибудь разобраться, откуда растут ноги у всего этого кошмара. Я от собственного бессилия с ума схожу. А мои, и Арт — в руках у этого упыря, Олега.

— Упырь, между прочим, наш, собственноручно выращенный. — Заметил Тоцкий. — Наша собственная, заботливо взлелеянная сволочь. Помню я его по оперотряду, как он в общаге, за две бутылки «сухого», руки крутил. Все твоя любовь к комсомольским активистам… Ладно. Если МММ в Киеве, я сейчас же лечу к нему. Думаю, что примет сразу. Если будет, что сообщить — перезвоню сразу. О планах не спрашиваю. Телефончики пробью по своим каналам. Но то, что на твоём повисли — к гадалке не ходи.

— Спасибо, Андрей.

— Брось. Удачи.

— Удачи, — попращался Краснов.

Дитер внимательно посмотрел на него, но ничего не сказал.

Следующие несколько часов прошли для Краснова, как в тумане. Он представительствовал, улыбался, жал чьи-то руки, но основную часть работы делал за него Штайнц, почувствовавший, что партнер «поплыл». Штайнц вел партию виртуозно и Костя, в который раз восхитился профессионализму этого человека, и его умению управлять процессом переговоров, незаметно для окружающих переставляя акценты и меняя русло беседы.

После окончания второй встречи, когда банковский лимузин уже нес их в гостиницу, где дожидался Краснова Франц и двое соотечественников, Дитер сказал участливо:

— Я знать, как тебе плохо, Костя. Ты не должен показать слабость. Окей. Это тяжело. Я понимай. Но это нужно. Да.

Он помолчал.

— В отель и ресторант будут два моих человек. Я покажу тебе в лобби. Это мои человек. Надежный. Можешь верить. Они будут хранить тебя. И Франц. Ты смотреть сейчас и дальше не знать. Не узнать, я сказал.

В вестибюле гостиницы Дитер незаметно кивнул двоим мужчинам за угловым столиком. Обоим было хорошо за тридцать — неприметная внешность, костюмы современного покроя, аккуратные прически — именно так в романах описывают агентов, подумал Краснов. Правда, один, чуть более моложавый брюнет, был хрупкого сложения, а второй, коренастый, похожий на бывшего атлета. И, как показалось Косте, с примесью, может быть, турецкой или арабской крови. Волосы, цвет кожи и что-то трудно уловимое в разрезе глаз — хотя общее впечатление нивелировалось европейским покроем одежды — выдавали в нем человека с Востока. Оба проводили их внимательными взглядами — от входа в отель до лифта, к которому Дитер проводил Краснова.

— Удачи. — Сказал Дитер, когда Костя вошел в лифт. — Я быть на связь постоянно. Не надо быть герой, для того я иметь профессионал.

— Спасибо. — Костя улыбнулся, хотя улыбка давалась с трудом. — Что бы я без тебя делал?

— Что-нибудь делал. Бы. — Дитер улыбнулся в ответ и придержал двери, которые начали закрываться. — Все будет окей. В номере тебя ждать фройлян Габи и наш техник.

Мимо Дитера, в кабину лифта протиснулся толстяк в шляпе и запыхтел недовольно. От толстяка пахло пивом, потом и одеколоном. Дитер отпустил дверь, и она плавно закрылась, отделив лобби, с его шумом и суматохой, от зеркально-деревянного ящика кабины. Звякнул электронный колокольчик и лифт пошел вверх, отсчитывая этажи зеленоватыми цифрами на электронном табло.

В номере, действительно, разместился молодой, похожий на мальчишку, техник, с портативным компьютером, и целой кучей коробочек, связанных с этим компьютером шнурами. И фройлян Габи, суровая и сосредоточенная, как обычно. Несмотря на бросающуюся в глаза молодость, за десять минут техник изготовил дубль Костиной GSM карточки, сделал все необходимые настройки по переадресации, вставил в трубку «радиомаячок» с автономным питанием, после чего, аккуратно и быстро собрав лэптоп вместе со всеми шнурками и коробочками, попрощавшись — удалился.

За Краснова принялась фройлян. Из дорожной сумки был извлечен легкий бронежилет, и Костя был вынужден дать слово, что эта штука будет одета под рубашку перед выходом. Потом из сумки был вынут фотоаппарат, и госпожа банковский референт, без лишних слов и объяснений, усадив Краснова на стул, сделала несколько снимков со вспышкой. После чего, вежливо попрощавшись, удалилась. До встречи в вестибюле было еще пятнадцать минут. Костя попытался прозвониться на мобильный Дианы, потом — на трубку Лукьяненко, но оба телефона молчали. Дианина трубка, наверное, лежала там, где они ее оставили — между передними сидениями белой «Астры», а в планы Лукьяненко не входил внеочередной сеанс связи, и механический голос оператора вещал, что абонент выключен или находится вне зоны действия сети.

Он принял душ и переоделся. Его преследовал запах страха и тревоги, исходящий от белья и рубашки. С трудом одев компактный, но все равно — тяжелый, «броник», повязал однотонный галстук, надел пиджак и спустился вниз, в вестибюль, где его уже ждали охранник «СВ Банка» со смешной фамилией Катенькин и заместитель начальника кредитного управления Андрон Глоба.

Диана едва сумела помочь Арту подняться на второй этаж. Ни Лукьяненко, ни его гоблины, естественно, и с места не сдвинулись, а сам Арт едва шел, так отекли ноги от долгого пребывания в багажнике машины, и болели, явно поломанные, ребра. Подъём по пятнадцати ступеням занял у них едва ли не четверть часа — под смешки и малопристойные замечания наблюдающих. На площадке второго этажа Арт упал, и она чуть не заплакала от бессилия и жалости — и к нему, и к себе. Дотащив грузное тело Гельфера до дивана, она помогла ему снять верхнюю одежду и с помощью Марка довела до дверей ванной. На выглянувшую было Дашку Марк «шикнул» так, что та мгновенно скрылась в детской, удивленная и слегка испуганная резкостью брата.

Под насмешливыми взглядами бывшей охраны, Диана спустилась вниз, замотав в простыни нестерпимо пахнувшую одежду Гельфера, и запустила стиральную машину — ничего подходящего для Артура по размеру в доме не было. Потом сделала на кухне бутерброды, разогрела кастрюльку бульона и поднялась обратно с подносом в руках.

Из ванной комнаты доносился шум душа, плеск воды и постанывания Гельфера. Когда шум воды затих, Гельфер чуть слышно позвал Марка, но одному ему было не справиться, и Диана помогла сыну довести до дивана мокрого, обмотанного банными полотенцами Артура. Грязь и пот ему смыть удалось, но теперь особенно ясно на щекастом лице проступили следы побоев и мертвенная синева под глазами и вокруг губ.

Он не ел почти сутки, и голод одолел боль — шипя от попадания горячего бульона на разбитые и потрескавшиеся губы, Артур выхлебал чашку, пока Диана кормила детей, и слегка порозовел. Выйдя из детской, она увидела его затылок — три складки кожи, покрытые мокрыми колечками волос, красноватую от горячей воды лысину с пятном кровоподтёка на затылке. Он оглянулся на звук ее шагов, неуклюже, повернувшись одной шеей, и скосил на нее глаз через плечо.

Диана никогда не видела, что бы взрослый человек смотрел так — даже не как ребенок, как насмерть испуганный щенок или телёнок. Столько страха было в этом круглом, косящем, в попытке оглянуться, глазе. Она села напротив него, в кресло, и сказала, сама не веря и на секунду в то, что говорит:

— Не волнуйся, Арт. Все уже позади. Все в порядке.

Всегда молодцевато торчащие в стороны рыжие гельферовские усы, печально поникнув, висели по обе стороны распухшего рта. В одном из них запутался кусочек вермишели из только что съеденного супа. Он покачал головой.

— Все в порядке, Артур, — повторила она. — Худшее случилось. Теперь надо ждать.

Судя по звукам снизу, Лукьяненко с сотоварищами готовились ужинать. Хлопали дверцы холодильника, гремели тарелки.

— Ты же не думаешь, что Костя нас бросит?

Гельфер яростно затряс головой, но тут же скривился от боли.

— Костя далеко, Диана. — Сказал он. — А эти вурдалаки — там, внизу. Совсем рядом.

— Эти вурдалаки тоже боятся….

— Ничего они не боятся, Ди, — выдавил из себя он и повторил, — ничего они не боятся. Они запихали меня в багажник в центре Москвы. Почти на глазах у всех. Кто видел, тот отворачивался. Не наше дело. Дыхалку сбили так, что я только мычал — ни вдохнуть, ни крикнуть. Треснули крышкой багажника по голове, так, пару раз, чтобы не трепыхался. Потом в переулке укололи какой-то дрянью, и повезли, как мешок с картошкой. Я очнулся уже после границы, когда меня бросили на обочину. Ночь, холодно. Я в грязи лежу, руки в наручниках за спиной. Не чувствую пальцев. А они кружком стоят и курят. Я лежу, как кусок дерьма. А они, хозяева, стоят и смотрят, с интересом таким, как на насекомое…Я думал — меня будут убивать.

Голос у него дрогнул и сбился на мгновение.

— Но не убили. Не убили.

— Артур, — сказала Диана, — может быть…

— Не перебивай. Меня.

Он вздохнул глубоко, со всхлипом, а потом продолжил, не повышая голоса.

— Они били меня ногами. По ребрам. По гениталиям. По лицу. Они говорили, что родина меня ждет. Что я, жидовская морда, должен быть рад, что я вернулся на родину. Что в честь этого я должен выпить и закусить. И лили в рот водку. Мимо, в десяти метрах, ехали машины. А они били меня, и пили сами. Если бы они просто убили меня — было бы легче. Я не знаю, сколько это продолжалось. Может быть — час. Или меньше. Потом они помочились на меня. И тут подъехал милицейский «газик». Патруль. Они показали документы и предложили патрулю поучаствовать в развлечении. Один так и сказал: «У нас тут один жидок на воспитании. Может, поучите его родину любить?». Но они испугались, наверное, уехали. Их старший, тот, что первым подошел ко мне на Таганке, сел на корточки, и говорит, ласково так, что будь его воля, он бы такую падаль, как я за тысячу верст никогда не тащил бы. А кончил бы меня прямо там, у москалей, чтобы у них головняк с трупом был. Но ты, сука, кому-то из старших, там, в Днепре, сильно нужен. Поэтому живи. Пока. Только помни, что это не надолго. И Бога благодари, что тебя, падаль, из самой бывшей столицы на «БМВ» везут занятые люди. Хоть и в багажнике, а персонально везут. И выпить за дорогу домой дали, хотя где у тебя, банкира хуева, дом, хер его знает.… Швырнули в багажник и поехали дальше. Еще пару раз где-то останавливались. Потом загнали машину куда-то, наверное, в гараж. Я не кричал. Чего кричать? Потом привезли сюда. И ты хочешь сказать, что все уже кончилось?

Он смотрел прямо ей в глаза, но уже не с ужасом, а с яростью. За столько лет знакомства она никогда не видела, как Артур приходит в ярость. Всегда корректный, спокойный, легко находящий общий язык с любыми людьми — за какие-то сутки изменился до неузнаваемости. Как же надо было испугать и унизить человека, что бы после перенесенного, он впал в такое состояние. Такими глазами мог смотреть берсерк, но не Артур Гельфер, не способный обидеть и муху.

— В этом толстом теле есть дух, — подумала Диана. — Настоящий дух. Дух бойца. Только он не умеет драться так, как они. Но если доберется до горла, то загрызет. Или задавит голыми руками. Не надо было им так его унижать. Ох, не надо было.

И вдруг, за спиной Гельфера, она увидела сына, стоявшего в полуоткрытых дверях детской. Он смотрел на неё, чуть нагнув голову, исподлобья, плотно, в линию, сжав губы, приподняв плечи. И в его глазах Диана тоже не увидела страха. Только жесткую решимость драться до конца. Уловив направление ее взгляда, Гельфер моргнул и оглянулся. Несколько секунд они с Марком смотрели друг на друга, а потом Артур спросил, обращаясь к ней:

— Он знает?

— Да, — сказал Марк. — Знаю.

— Может быть, это и хорошо, — произнес Арт. — Двое мужчин гораздо лучше, чем один.

Внизу неразборчиво бубнили чужие голоса.

Столик, который заказал Франц, располагался достаточно далеко от дверей. Скорее инстинктивно, чем по расчету, Краснов расположился лицом к входу — место мэтра было хорошо видно через плечо Франца. За столиком они были втроем — он сам, Глоба и Франц фон Бильдхоффен.

Катенькина устроили у стены, слева, за маленьким двухместным столиком, освещенным небольшой лампой с матерчатым, расшитым шелком, абажуром. В полумраке зала Краснов не сразу рассмотрел, как в помещение скользнули двое охранников, виденные им в вестибюле отеля — Худощавый и Турок, как он их окрестил, и заняли места справа от входа, почти напротив входа в кухню. С их позиции прекрасно просматривались обе двери и зал, а их самих Краснов видел за спиной Глобы.

Жилет Косте отчаянно мешал, но снять его было бы затруднительно — и места нет, и спрятать некуда. Было неудобно и душно, несмотря на кондиционированный воздух.

Франц заливался соловьем. Он, то трещал по-итальянски, обсуждая с сомелье карту вин, то шутил с мэтром, то советовал Косте и Глобе при выборе блюд, в общем, вел себя, как полагается чуть не в меру гостеприимному хозяину, скорее славянину, а не чистокровному немцу благородных кровей. Впрочем, он всегда нравился Краснову именно своей несхожестью с соотечественниками, своим несоответствием с титулами и происхождением, швейковским юмором и оптимизмом. При этом он настолько гармонично вписывался в любой интерьер, что выглядел на своем месте везде — и в современном банковском кабинете, и дешевой пивной на окраине Мюнхена, где когда-то они с Костей заканчивали обмывать свое знакомство в почти невменяемом состоянии.

И в интерьере этого дорогого итальянского ресторана Франц смотрелся просто и органично, как завсегдатай. Впрочем, он и был завсегдатаем во всех приличных ресторанах Берлина, куда переехал с Западных земель год назад — как холостяк, женолюб и настоящий эпикуреец он не ел дома никогда. Но было бы ошибкой полагать, что кроме вин, пива и еды фон Бильдхоффен ни в чем не разбирался. В свои тридцать пять, этот блестящий выпускник юридического факультета Сорбонны и Гарвардской Финансовой Школы, был хорошо известен в банковском бизнесе по обе стороны Атлантики.

Но сейчас его финансовый гений спал, а гений кулинарный жил полной жизнью — и, несмотря на усталость и нервное напряжение, Краснов не мог не отметить, что вино, выбранное Францем, превосходно, горячие закуски изысканы и нежны. А на, отказавшегося от вина в пользу водки, Андрона Глобу, Франц посмотрел, как повар на таракана. Хотя Андрон, страдавший язвенной болезнью много лет, красного вина не пил совсем.

Официанты, по-рыбьи плавно, скользили в изысканном интерьере ресторана, между столами, покрытыми тяжелыми тёмно-синими скатертями, исчезали неслышно за портьерами, закрывавшими вход в кухню. По украшенному лепниной и фресками потолку, по колонам из искусственно состаренного мрамора, колыхались тени от горящих на столах, в стеклянных шарах, свечей разбавленные светом от скрытых под абажурами настольных ламп.

Время живой музыки не наступило, за небольшим концертным роялем еще никого не было — он посверкивал черным боком из-под наброшенного на него в художественном беспорядке синего бархата. Но тихая фортепианная музыка все-таки доносилась из скрытых в стенах акустических колонок.

Зал был почти полон, свободные пока столики уже заказаны — на каждом виднелись изящные серебряные таблички «Резервировано».

Разговор на русском, который Краснов вяло поддерживал, неторопливо перетек от кулинарной сферы к сфере деловой. Оптимистически настроенный Франц пророчил скорое вхождение Украины в мировую финансовую систему и открытие отделений зарубежных банков во всех крупных украинских городах. Реалист Глоба эту возможность, в скором времени, отрицал, но, в перспективе, с таким ходом событий соглашался. Краснов же, прекрасно понимавший ситуацию, утверждал, что если такое и произойдет, то лет, этак, через 15 — 20, но не ранее. Франц требовал аргументов, рисовал блестящие перспективы — снижение учетных ставок, изобилие ресурсов.…Все кивали. В общем, шел типичный застольный разговор, только на западный манер — в трезвом состоянии, при котором каждая сторона, прекрасно осознавая тщетность беседы, излагает идеи для поддержания взаимного интереса.

Краснов не мог сосредоточиться на беседе, продолжая внимательно следить за публикой входящей и покидающей зал. Публика, все более, была почтенная. Мужчины в дорогих костюмах и смокингах, дамы в вечерних платьях. Конечно, не высший свет — для этого заведение было простовато, но ни один входящий в ресторан не вызывал у Кости чувства диссонанса, а, значит, и чувства тревоги. Вполне возможно, что Дитер преувеличивал реальность силового решения событий. Или неизвестный противник был умнее, чем предполагалось. После третьей перемены блюд, когда Франц, извинившись, ушел в туалет, Глоба, слегка разгоряченный выпитым, сказал Краснову:

— Что-то вы, Константин Николаевич, сегодня какой-то не такой. Случилось что?

— Да нет, Андрон Сергеевич, все в порядке. Устал, наверное. И голова побаливает. Еще завтра в Кёльн лететь.

— А мы — домой. — Сказал Глоба с сожалением. — Я бы, честно говоря, еще бы на пару дней задержался. Нравится мне в Европах.

Глоба, пришедший в «СВ Банк» из почившего в бозе банка «Украина», разменял уже шестой десяток и был неплохим специалистом. Основательным, с большим опытом работы. Но у Краснова всегда было впечатление, что Андрон Сергеевич никак не может забыть свое государственное и полугосударственное прошлое, а, если сказать точнее, наестся досыта.

Он трепетно относился к зарубежным командировкам, презентациям, банковским конференциям, семинарам и смертельно обижался, если его куда-либо не посылали. При этом представительствовать Андрон Сергеевич умел, писал толковые отчеты, производил положительное впечатление на партнеров и умел казаться гораздо умнее, чем был на самом деле. Дальнейший рост Глобе не светил, должность зам начальника управления была для него потолком. Но на своем месте — поставленные задачи он решал, взяток не брал, а что касаемо глобального мышления, так не всем это дано. Что и хорошо, если задуматься.

— Я бы и Кёльн с удовольствием посмотрел, — продолжал Глоба, распечатывая зубочистку, — красивый, говорят, город Кёльн.

О нем, как о потенциальном наблюдателе, Костя и не думал. Где имение, а где вода…. Да и в голову это не могло прийти, глядя на этого, быстро грузнеющего на коммерческих харчах, добродушного дядьку.

— О, Франц идет.… И я, с вашего позволения… — и тоже направился к туалетам.

Костя посмотрел на Катенькина, сидящего неподалеку. Тот ужинал, изредка бросая в сторону их стола настороженные взгляды.

— Охрана, — подумал Краснов, с сожалением. — Мальчишка. Все в игрушки играем. Это он шефа охраняет. Без пистолета. С куриной отбивной в зубах.

За столиком ребят Дитера подобных вольностей не наблюдалось. Кофе. Бокалы с водой. И Худощавый, и Турок на вид казались расслабленными, но Краснов был готов биться под заклад, такими не были.