Левый берег Стикса Валетов Ян

Диана чувствовала, что время, отведенное на побег, уходит, как вода, сквозь пальцы. Сколько еще есть? Минута? Десять минут? Пять? Она тронула сына за плечо, переворачивая на бок. Он всхлипнул и уткнулся головой ей в колени — угловатый, ищущий защиты подросток. Что она могла ему сказать? Чем утешить? Что объяснить? Что можно объяснять в нескольких шагах от тела человека, которого Марк только что застрелил из подаренного отцом арбалета?

— У нас не было другого выхода, сынок, — прошептала она. — Выхода не было. Или он нас, или мы его. Спасибо, что спас нас, сыночек. Спасибо тебе.

Она подумала о том, кто остался сидеть в кресле, у телевизора, на втором этаже их дома. Вспомнила звук биты, ударившей в основание черепа, кровь на своих ладонях.

— Нам никогда не быть прежними, — подумала она. — Сколько бы времени не прошло, я все равно буду помнить этот глухой стук и вкус собственной рвоты. И то, что отобрала чью-то жизнь. Ради детей, ради Кости, но отобрала. Я — убила. Но это — мой выбор. А он? Наш мальчик? Наш сын? У него был выбор? Убить человека прежде, чем поцеловать девушку в первый раз — это его выбор? Чем мы заслужили такую судьбу?

За ее спиной, в зарослях, опять пронзительно закричала ночная птица. Марк перестал дрожать, но не отрывал лица от ее колен. Наверное, не хотел, чтобы она видела его слезы. Дашка заворочалась в своем глубоком, лекарственном сне.

— Надо идти, Марик, — сказала Диана. — У нас совсем нет времени. Подержи Дашу, я должна его обыскать.

У Лелика, в плечевой кобуре, тоже был пистолет, только какой-то более плоский и легкий, и запасная обойма к нему. Остальное Диана не трогала. Фонарь и оружие. Она еще раз бросила взгляд в сторону дома. Где-то там, в темноте, справа от крыльца, остался Артур. Он ждал, пока откроется входная дверь. Ей не хотелось думать, что будет дальше.

Мирно светились окна первого этажа. Мерцал голубым светом телевизионный экран на втором. Матовые шары на подъездной дорожке. Как говорил Костя? Загородное гнездо?

Она вернулась к детям, подхватила Дашку на руки и свободной рукой опять обняла Марика.

— Ты готов?

— Да, мам. Ты не волнуйся. Я уже в порядке.

— Ну, вот и хорошо.

На тропинке было темно. Гораздо темнее, чем на открытом пляже. В неверном электрическом свете они двигались медленно и осторожно. Метров через тридцать тропа пошла влево, потом резко вправо и вывела их к воде, а сама запетляла дальше, мимо камышовых зарослей.

Диана надула Дашкин жилетик и круг для плавания, а Марк обмотал круг скотчем несколько раз, так, что получилось импровизированное сидение. Потом они молча разделись догола.

Диана упаковала вещи и обувь в пакет, завязала его липкой лентой у горловины, так что внутри остался воздух, как в воздушном шаре. Уложив Дашку и рюкзачок сверху, на надувной круг, она, увязая ногами в липкой грязи у берега, первая вошла в воду. Марк с пакетом и арбалетом в руке, скользнул в воду вслед за ней.

Вода была холодна. В лесных реках с глубоким руслом и подводными ключами, вода никогда не бывает теплой, как молоко. Только у поверхности и то, в самые жаркие дни. А уж в мае и ночью — тем более. Ноги моментально онемели, благо до другого берега было не более двадцати метров, но это напрямую. Там на берег не выйдешь, следующий разрыв в сплошной стене камыша был ниже по течению метров на пятьдесят. Костя с Мариком плавали туда наперегонки прошлым летом.

Главное, чтобы не было судороги. Толкая перед собой круг с Дашкой, Диана выплыла на середину реки. Марк, чуть слышно пофыркивая, плыл сзади. До этого дня она никогда не купалась в реке ночью, и, не только потому, что боялась входить в черную прохладную воду. Она, вообще, не очень хорошо плавала — так, могла держаться на воде, не более. А сейчас, ощущение жгучего холода, вид склонившихся к воде ветвей и касание водорослей к коже, вызывали чувство первобытного ужаса, от которого у Дианы перехватывало дыхание. Но, как ни странно, именно этот ужас заставлял ее упорно плыть к противоположному берегу, вместо того, чтобы заскулить и начать шлепать по воде руками и ногами, в попытках выбраться на сушу. Все мысли куда-то исчезли, ушли на задний план. Остались только две, которые ее инстинкт выделил, как главные. Только бы не выпустить из рук круг с дочерью. Только бы с Мариком ничего не случилось.

— Сюда, мама! — скомандовал Марк, и в два гребка обогнав ее, указал проход между камышами. — Сюда!

Она нащупала ногами дно. Сначала — омерзительный на ощупь, полужидкий, как гной, ил. Потом песок. Легкий ветерок обжег тело сильнее, чем холодная вода. Они выбрались на берег, стуча зубами. Тела била крупная дрожь. Сдержать ее или прекратить было невозможно.

Одежду пришлось натягивать на мокрое тело. Ткань липла к коже, но, все равно, так было теплее. Диана проверила Дашку — пришлось переодеть колготки и отжать один рукав куртки. Щеки у малышки были холодные, а нос теплый. Под воздействием речной прохлады действие таблетки начало проходить. Она несколько раз хныкнула во сне.

— Как ты? — спросила Диана у сына, завязывая кроссовки.

— Порядок, мам, — отозвался Марк. — Я думал, будет хуже. Холодно только. Давай рюкзак, я понесу. Или Дашку.

— Потом возьмешь, Дашку. Пока я понесу. Куда дальше?

— Пойдем к озерам, — сказал он, не задумываясь. — Тут только одна дорога. Я ее знаю. Правда, ночью я по ней не ходил, но найду, если получится. Выйдем к Трем Собакам. Там охотничья база, но может быть и сейчас есть люди. Дальше есть проселок.

— Если они поймут, что мы на этой стороне, — Диана аккуратно собрала в рюкзачок сдутый круг для плавания и пустой пакет — вполне может пригодиться, да и лишних следов оставлять не стоит, — то могут перекрыть дороги.

— Могут, мам. Там есть гать, между Тремя Собаками и Княгиней. Мы с папой ее проходили прошлой осенью. Но ночью туда нельзя. Там и днем надо — знаешь как осторожно. Гатка старая, пап говорил, лет тридцать, наверное.

— Там болото, что ли? — спросила Диана.

— Ага, — сказал Марк. — Там везде болота. И караси.

Слово караси он произнес так мечтательно, что Диана сразу вспомнила, как Марк с Костей вернулись с рыбалки — грязные, мокрые, усталые и счастливые. С ведром карасей, золотистых, пахнущих тиной. Караси бились в тазу, разевая губастые рты, а Дашка, визжа от восторга, тыкала в них пальчиком и пугалась, когда они шлепали хвостами. Тогда Диана и примирилась с этим уродливым домом под соснами. Думала, что окончательно, но не получилось. Хотя, какая, в сущности, разница? Если бы все это не случилось здесь — случилось бы в городе. Где угодно. Согласно, неизвестному ей, плану. Но в том, что план был, она уже убедилась на собственной шкуре. Продуманный, жестокий, умный и многоходовый. Неужели Лукьяненко в одиночку был способен так раскинуть сеть?

Звук напоминал щелчок сломанной ветки. Она вскочила на ноги. Еще щелчок. Это были выстрелы. Три подряд. Ответная серия — звуки слились в сплошной треск, стреляли одновременно. Выстрел. Одиночный — в ответ. Два и сразу еще один. И тишина.

Они стояли в полной темноте. И ждали, хотя ждать было нечего. Диана чувствовала, как по лицу ее катятся слезы. Рядом тяжело, со всхлипом, дышал сын. Еще выстрел.

И тогда Диана перекрестилась, чего не делала много лет, со дня смерти бабушки, которую отпевали в церкви.

— Упокой, Господи, душу раба твоего…

— Мама, — сказал Марк, сдавленно. — Мамочка, надо идти.

— Господи, — подумала Диана, — будь милосерден.

Когда начинаются настоящие неприятности, начинаешь понимать, что предыдущие проблемы, проблемами вовсе и не были. Так, разминка, не более.

Когда стране нужны деньги, страна точно знает, где и как их найти. Особенно интересно то, что в этот самый момент, по шумок, свой кусочек от реквизируемого, стараются урвать все, кто имеет отношение к процессу. Тех, кого «обложили» власти и силовики, рвут на части со всем старанием, не задаваясь вопросом, что нужнее — говядина или молоко? И даже, если попавший «на мушку» бизнесмен, во имя спасения своей структуры, склонял выю и обещал доиться, как корова-медалистка, по первому требованию, его старались пустить «на мясо», так как кушать хотелось именно сегодня. А до завтра надо еще дожить…

В такой ситуации выживают — хитрейший и сильнейший. Не без потерь, конечно. Куда без этого? Но, когда стоит задача выжить, потери не огорчают — это необходимое условие для выживания. Но, к сожалению, недостаточное. Так сказать, разумный компромисс.

В такие периоды текущая ситуация ставила перед отцами-учредителями и перед Красновым очень любопытные вопросы. Например, кому давать деньги на избирательную компанию? Тем, кто уже у власти или новой команде? Вопрос дать или не дать — не обсуждался. Только лишь — сколько и кому. Финансовые интересы, в данном, конкретном, случае, были второстепенными. А вот вопросы политические… Вопросы политические требовали очень осторожного подхода. Ошибка могла стоить дорогого. Это не бабушку на остановке подтолкнуть. Такие обиды не прощаются. А если и прощаются, то за принципиально другие деньги.

Для пущей убедительности, просьбы о поддержке сопровождаются ненавязчивым силовым воздействием, этаким, почти дружеским, похлопыванием по спине. Чтобы внимание не рассеивалось.

От этого «похлопывания» банк лихорадило, Тоцкий, в режиме аврала, «обнулял» попадавшие под требования об аресте, счета и развозил «благодарности» и «отпускные» (так называли деньги, за которые отпускали задержанных силовиками «обнальщиков») в умопомрачительных количествах. Количество работающих в структурах банка проверяющих, подсчету просто не поддавалось. Создавалось впечатление, что их задачей было не только «накопать» что-нибудь для штрафа и санкций, а, прежде всего, максимально усложнить функционирование аппарата.

Костя и Артур жили в режиме постоянного совещания — между собой, с сотрудниками, с учредителями, с Нацбанком и пытались, не просто удержать корабль на плаву, а еще и следовать заданным курсом.

Интересы бизнеса, от трейдерских — экспортно-импортных операций, ощутимо сместились в сторону производства и сырьевых схем связанных с ним. Борьба между бизнес-командами развернулась за управление и владение природными монополиями, крупными предприятиями металлургии, горного комплекса и добывающей промышленности.

Для того, чтобы получить право покупки акций или возможность управления государственными пакетами, интересующих отцов-учредителей предприятий, одних денег было мало. Нахождение в «обойме» регулировалось политическими резонами в гораздо большей степени, чем денежными взаимоотношениями. Из небытия всплывали никому неизвестные фирмы, за которыми, естественно, стояли вполне известные политические или финансовые фигуры. Случалось, что «право первой ночи» власть имущие даровали и новичкам, еще нигде не засветившимся, но, можно было биться об заклад, что на заднем плане у новичка, всегда находился кто-то влиятельный и мощный — родственник, покровитель или партнер, который в таких делах новичком не был.

Часть интересов компаний-акционеров «СВ Банка» сосредоточилась на переработке нефти, а далее, что вполне естественно, потянулись и сети заправок (которые в условиях совсем недавнего бензинового кризиса были темой, мягко говоря, популярной), и аренда нефтебаз, и свой парк бензовозов.

Из темных глубин кипящего котла больной экономики, всплыл электроэнергетический бизнес, во всей своей бартерной красе. И этот рынок, по доходности и объему, мог соревноваться даже со сверхприбыльным нефтяным бизнесом, а по разнообразию схем и их вычурности — стал просто видом искусства.

Коммерция стремительно вырастала из коротких штанишек, так, что эти самые «штанишки» лопались по швам. Бывшие торговцы пляжными тапочками становились владельцами шахт. Бывшие импортеры дешевой китайской радиотехники — крупнейшими экспортерами металлопродукции. Бывшие продавцы разбавленного бензина — от ржавых канистр у бензовоза на обочине, переходили на современные заправки. Правда, бензин, надо сказать, все равно, «бодяжили» нещадно.

Банк, в этих условиях, переставал быть инструментарием. Он превращался в грозное оружие, в средство выживания, в механизм захвата собственности. Необходимо было стремительно перестраиваться, согласно веяниям времени, менять механизмы и схемы, создавать мощную сеть филиалов и отделений, выходить, теперь уже официально, за рубежи страны. Очевидной становилась будущая борьба за банки — каждая промышленно-финансовая группа, по определению, должна была иметь свой банк и весь сопутствующий механизм, состоящий из множества «белых» оффшоров разных юрисдикций, удаленных банковских юнитов по всему миру и десятков фирм и фирмочек в разных странах.

Принцип — «расти или умереть», вынес приговор «карманным» банкам. Их имущество и активы были мгновенно растащены более удачливыми и крупными сотоварищами. Банки разворовывались, разорялись, закрывались из-за невыполнения требований Национального банка, продавались, меняли сферы влияния. Но тенденция была очевидна: их становилось все меньше, а спрос на их услуги рос с каждым днем.

В стране ни на минуту не прекращался передел рынков. Перед соблазном больших денег, понятия порядочности и нравственности взаимоотношений в бизнесе и в жизни, превратились в фикцию и, перекочевав в труды и статьи социологов и философов, стали называться «нравственным императивом». Красиво, сложно и непонятно для непосвященных. Нравственность, честно говоря, хорошо подпорченная ещё за годы советской власти, совершенно по Марксу, (что был вынужден признать даже Гельфер), сдалась — прибыли на милость. Сообщения о заказных убийства и кровавых перестрелках, уже не вызывали у обывателя первобытного ужаса, а, скорее, считались некой частью производственного процесса у негоциантов новой формации.

Взорвать кредитора было дешевле, чем вернуть долг, застрелить конкурента проще, чем выиграть борьбу с ним, сдать партнера бандитам или силовикам, легче, чем честно поделиться. Старая система ценностей не мутировала, не подверглась изменениям, а просто самоуничтожилась для абсолютного большинства. Безнаказанность растила вседозволенность, законы подменялись «понятиями», но и их никто не торопился выполнять. Для всего этого было выдумано новое слово — «беспредел», которое лучше всего отображало текущий момент и определяло его квинтэссенцию.

Как справедливо отмечал юрисконсульт банка, господин Калинин (обычно, после полуночи, в сигаретном дыму и после рюмки коньяка) — сие есть не последствия государственной политики, а сама политика государства.

Система, выстроенная Красновым несколько лет назад, просто не выдержала бы ни роста объемов, ни изменений в количестве и качестве поставленных задач. Поэтому банк все время жил в условиях перестройки и в прямом и в переносном смысле слова. Острая нужда в площадях, кадрах, оснащении не оставляли возможности для промедления. Каждый день требовал решения огромного количества мелких задач, без которых не были бы решены задачи глобальные. Ошибка на уровне клерка могла повлечь за собой непредсказуемые последствия для всей системы. Сталинская фраза: «Кадры решают всё!» вновь обрела крылья.

Отцы-учредители, смирившись с тем, что платить, всё равно, придется, приняли соломоново решение — помогать избирательным штабам обоих кандидатов в президенты, что Краснов с командой и начали осуществлять в режиме строгой секретности. Ласковая корова кормила двоих телят, чтобы не проиграть в любом случае. Телята довольно «зачмокали», нащупав желанное вымя, и давление на банковские структуры ощутимо ослабло. Оставалось только надеяться, что выигравшая сторона никогда не узнает о поддержке конкурента. А если узнает, то добродушно посмеётся. Победитель должен быть милосерден. Если, конечно, может себе это позволить.

В этом состоянии — аврала и тотальной реорганизации, банк стремительно влетел в 1994 год — год выборов и новых возможностей.

Отъехав на несколько кварталов от ресторана, Худощавый и Камен поменялись местами. Худощавый занял место за рулем, а болгарин, усевшись на заднее сидение, рядом с Костей, попытался, с помощью Краснова перевязать голову. Ухо, разорванное автоматной пулей, здорово кровило. Повязку было делать не из чего, но с помощью носового платка и оторванного рукава рубашки, что-то подобное соорудить удалось. Камен ругался по-русски и по-болгарски, шипел. Платок сразу окрасился кровью и Костя подумал, что через десять минут его придется менять. Болгарин был бледен от шока и потери крови, а кровотечение продолжалось, хотя не такое сильное, как раньше.

Худощавый вел машину, избегая оживленных, в вечернее время, улиц. Навстречу им пару раз проносились полицейские машины с включенными проблесковыми огнями, машины «скорой помощи», полицейские на мотоциклах. Судя по количеству полицейских и медиков, которые стягивались к центру города, переполох был сильным.

— Куда мы едем? — спросил Краснов, глядя на мелькание зданий за окнами.

— К герру Штайнцу, — отозвался Камен. Худощавый даже ухом не повел. — Нам приказано доставить тебя туда.

Он замолчал на несколько секунд.

— Кто-то сильно не любит тебя, парень. Что ты сделал военным?

— А причем тут военные?

Несмотря на то, что ситуация к шуткам не располагала, болгарин осклабился, показывая безупречные зубы — образец хорошей работы дантиста.

— Ты думаешь, те, кто стрелял в тебя из консерватории? Один, правда, «бык» из русской группировки. У него на лбу это написано было. А двое других — вояки. Это я тебе говорю. Можешь мне поверить.

— У меня нет отношений с военными.

— Значит, у кого-то они есть, — легко согласился Камен. — Ты удивлен?

Краснов, скорее был испуган, чем удивлен. Напуган, как может быть напуган человек, сталкивавшийся с насилием только на экране, и вдруг осознавший, что насилие в реальной жизни, вовсе не такое глянцевое и эстетично-целлулоидное, как в кино.

У насилия есть свой запах — и это запах пороха, опаленной и разорванной плоти. И запах крови — тяжелый, густой, соленый. И страха. И смерти. И те, кто падает от выстрелов, уже не встанут по команде «Снято!», и не пойдут пить кофе, пока пиротехники готовят следующий дубль.

Двое, спасшие Краснову жизнь, были профессионалами. И, если один из них говорил, что к перестрелке имели отношение вояки, то, скорее всего, знал что говорил.

— Нет, не удивлен, — сказал Костя.

— Когда тебе скажут, что русские ушли из Германии, не верь. Они никогда ниоткуда не уходят.

Худощавый сказал что-то на незнакомом Краснову языке. Болгарин коротко хохотнул.

— Russian are forever… — сказал Худощавый на английском, очевидно, специально для Кости, и бросил быстрый взгляд через плечо..

— Тебе повезло, — резюмировал Камен, трогая рукой быстро набухающую кровью повязку. — И нам повезло. И Францу повезло. Мне тоже повезло. Живы — и хорошо.

В кармане у Худощавого зазвонил мобильный телефон. Он, не глядя, сунул трубку через плечо, и на звонок ответил Камен. Он говорил по-немецки, быстро, так же четко, как минуту назад по-русски, с тем же жестким акцентом. Повесив трубку, он отдал команду Худощавому, тот кивнул и прибавил ходу.

— Дитер ждет тебя на частном аэродроме. Бывший ваш — военный. Двадцать пять километров от города. Мы едем туда. Сейчас проверим, нет ли хвоста.

Но хвост, к сожалению, был. Если бы не чутье и водительское мастерство Худощавого, то никто и ничего бы и не заметил. Черная «Ауди 8» висела сзади настолько профессионально, что если бы не трюк с погашенными фарами и темным переулком — они бы благополучно довели сопровождение до точки встречи.

Болгарин выматерился и полез на переднее сидение, протискиваясь между креслами и пригибая голову, чтобы не задеть повязку.

Час был еще непоздний. Машины сновали во всех направлениях, но если в центре пробки возникали постоянно, то, по мере удаления от него, заторов не было, но и автомобилей было немало. Это играло на руку преследователям, заставляя Худощавого снижать скорость, а вот уйти от погони в такой толчее было проблематично — мешали и движение, и светофоры, и ширина улиц. Люди в «Ауди», убедившись, что слежка обнаружена, стесняться перестали, и их машина, черной лакированной глыбой, повисла на минимальном расстоянии. Некоторое время Худощавый держал дистанцию постоянной, но на одном из перекрестков рванул на желтый, используя всю мощь шестилитрового двигателя. Водитель «Ауди», отделенный от них старенькой «шкодой» и «Трабантом», втиснулся между рядами и вылетел на перекресток уже на красный, зацепив «Трабант» задним левым крылом. От задетой машинки во все стороны полетели куски картона, истошно завыли сигналы, но «Ауди», скользнув в поток, между начавшими движение автобусом и «Жигулями», проскочило под носом у темно-синего «варбурга», водитель которого, с перепугу, ударил по тормозам изо всех сил. Задрав багажник, «варбург» встал, как вкопанный, и тут же в него врезался старый «Мерседес», с гребешком «такси» на крыше. Загремел сминаемый металл, зашлись в крике клаксоны. В образовавшуюся кучу, как танк на бруствер, влетел автобус, опрокидываясь на бок.

Но «Ауди», уже проскочив преграду, опять зависла в хвосте их машины. Худощавый разогнал тяжелую тушу «Мерса» почти до 150 километров в час. Такая скорость, на разбитых улицах бывшего Восточного Берлина, была рискованной, но другого выхода не было. Подвеска гремела в выбоинах, а на трамвайном полотне, куда они вылетели, с заносом, из крутого правого поворота, их бросило так, что машина ударилась дисками о высокий бордюр и едва не перевернулась.

Пешеходы выскакивали из-под колес, как перепуганные голуби. Худощавый мигал фарами, и ожесточенно давил на сигнал, предупреждая о своем приближении. Камен гремел железом на переднем сидении, явно готовясь к стрельбе. Краснов, которому в этом эпизоде досталась роль чемодана на заднем диване, вцепившись в боковую ручку, пытался удержаться на одном месте в раскачивающейся машине. Но кожа сидений была скользкой, и получалось это плохо.

— Пристегнись! — рявкнул Камен, — Голову ниже и не высовываться!

Они покинули центр. Вокруг потянулись рабочие окраины, удивительно напоминавшие окраины городов бывшего Советского Союза — те же серые пятиэтажки, гнойный свет редких ртутных фонарей. Только переполненных мусорных баков у дорог не хватало для полного сходства. Людей стало меньше — разве что у пивных и у продуктовых витрин толпились посетители.

Худощавый гнал машину, как бешеный. «Ауди» не отставал, его фары были видны в нескольких десятках метров сзади. На очередной выбоине «Мерседес» подбросило, что-то простучало по корпусу, и на Костю сверху обрушилось мелкой крошкой заднее стекло. Опять хрипло заругался Камен и, нажав кнопку электропривода, открыл люк в крыше.

— Лежать! — заорал он, на приподнявшегося было Краснова, и ловко, змеёй проскользнул в люк верхней половиной туловища, смешно и удивительно умело, опираясь расставленными ногами на боковины сидений. В руках у него был пистолет Худощавого, тот самый, с рожком под стволом.

По кузову опять забарабанило, что-то ударило Краснова в спину так, что он, мгновенно потеряв дыхание, мешком рухнул на пол между рядами кресел, как рыба — разевая рот в беззвучном крике. На ветровом стекле расползлась «звездочка» попадания. Сверху загрохотал пистолет болгарина. «Ауди» завиляла, уходя от пуль. Очередной поворот швырнул Костю в сторону и он, не успев сгруппироваться, въехал головой в дверцу с утробным стуком, да так сильно, что чуть не сломал себе шею.

В промежутке между передними креслами показалось перекошенное лицо Худощавого. Глаза у него были совершенно безумные. И, что особо поразило Краснова, весёлые.

— Are you okay? — Прокричал он. — Something wrong?

— Окей… — выдавил из себя Краснов, неразборчиво.

Ни воздуха в легких, ни голоса. Только сипение и тупая боль ниже левой лопатки — как будто в спину лягнула лошадь.

По кузову опять хлестнула очередь. Пуля с лязгом, зацепив металлический каркас внутри заднего дивана, угодила в спинку сидения, выше Костиной головы и в считанных сантиметрах от колена стоящего в раскорячку Камена. Болгарин ответил несколькими выстрелами, у «Ауди» погасла одна фара. Еще очередь. «Мерседес» вильнул — на этот раз с грохотом высыпалось боковое стекло, обдав весь салон острой крошкой. Опять застрочил пистолет Камена. Каждый вдох причинял Краснову боль.

Машины вырвались на загородную трассу. Скорость резко возросла, но даже мощный «мерседесовский» мотор не мог обеспечить достойного отрыва от менее мощной, но более легкой «восьмерки». Погоня продолжалась, и рассчитывать на уход и легкую победу не приходилось.

Камен соскользнул в салон, опять перебрался на заднее сидение, отдавив лежащему Краснову руку и, сменив магазин, открыл прицельный огонь, через выбитое заднее стекло. Ветер свистел, врываясь в машину, на сидение и на пол летели горячие, остро пахнущие гильзы, ревел мотор, и что-то неразборчиво орал Худощавый. Камен ему ответил и, через несколько секунд, Костю вжало больной спиной в сидения от резкого торможения. Скорость была высока, дистанция небольшой, тяжелый «Мерседес» замедлялся невероятно интенсивно, а увлекшийся преследованием водитель «Ауди» упустил момент начала маневра и начал тормозить на пару секунд позже. Расстояние между машинами стремительно сокращалось, капот «Ауди» надвигался на их машину. Камен застрочил очередями из своего странного пистолета. Промахнуться с такого расстояния было трудно. Свинцовый град обрушился на ветровое стекло автомобиля-преследователя, прошивая его. Водитель «Ауди» сообразил, что допускает тактическую ошибку, но слишком поздно.

Он успел убрать ногу с тормоза и ударить по газу, выкручивая руль влево, чтобы обойти сходу останавливающийся «мерс», но рефлексы, заставившие его начать торможение, уже подписали ему и всем, находившимся в машине, смертный приговор. Когда, ревущая мощным мотором, «Ауди» практически поравнялась с ними, из «мерса» ударил в упор второй ствол — Худощавый, открыв окно, левой рукой выпустил всю обойму в корпус автомобиля преследователей, пропоров машину от стойки до стойки. Рассыпая вокруг себя осколки стекла, разлетавшегося брызгами, как водяная пыль, «Ауди» перестав вилять, ровно, как утюг, ушла в противоположную обочину. Там залязгало. Грохнуло железо, будто бы кувалдой ударили в бочку с песком. Стало тихо.

«Мерседес» стоял практически над местом аварии, урча мотором. На встречной полосе показались фары едущей в город машины. Не обращая на это внимание, Камен, перезаряжая оружие на ходу, вылез из машины и страшный, с окровавленной головой, повязку он таки потерял, пошел, через дорогу, к обочине. Пистолет он держал на отлете, двумя руками, стволом к земле, в любой момент готовый начать стрелять на первое же подозрительное движение. Костя видел его напряженную спину через проем распахнутой дверцы. Худощавый салон не покидал и двигатель не выключал.

Болгарин дошел до обочины, заглянул вниз и выстрелил, быстро вскинув руку. Раз, другой. Потом он исчез из поля зрения — спустился к машине. Опять ударили выстрелы. Камен появился на дороге, волоча за собой кого-то, за волосы, как мешок. Человек орал и извивался.

Встречная машина, поравнявшись с ними, замедлила, было ход, но потом водитель, рассмотрев происходящее, рванул в сторону города так, что его габаритные огни исчезли из виду за считанные секунды. Камен подошел к машине, таща за собой парня с разбитым лицом, в короткой кожаной куртке и джинсах. Раненый в бедро и плечо пленник, визжал от боли, как поросенок и матерился по-русски. Болгарин швырнул его на асфальт и почти без паузы ударил ногой по раненному бедру. Парень взвыл, как швартующийся пароход.

— Пару вопросов, друг, — спокойно сказал Камен, присаживаясь на корточки рядом с лежащим. — Мне нужны ответы, а времени нет.

И без паузы ткнул собеседника стволом в лицо. Брызнула кровь, мушка рассекла скулу, как бритвой.

— Ау, — заорал пленник, хватаясь за лицо — что ж ты, падла, делаешь!?

— Как ты меня назвал? — переспросил болгарин и врезал ему еще, на этот раз по простреленному плечу.

Теперь раненый завопил совсем отчаянно, но без ругани. Больно уж доходчиво объяснил Камен причины недовольства.

— Я спрашиваю. Ты отвечаешь. Правду. Если я засомневаюсь — прострелю тебе колено. Если поймаю на лжи — отстрелю яйца. Понял?

Парень смотрел на него сумасшедшими глазами. Видно было, что так страшно ему еще не было. Костя вышел из машины, и смотрел на них из-за спины Камена. Худощавый салон не покидал, а неторопливо закурил, с нехорошей усмешкой глядя на допрос через открытое окно водительской двери.

— Вопрос первый, — сказал Камен, — кто ты?

— Сальников, — выкрикнул парень со всем возможным рвением. — Руслан.

— Откуда?

— Русский!

— Да я вижу, что не вьетнамец. Живешь где?

— В Берлине. Шестой год.

— Кто нанял?

— Бывший ротный.

— Фамилия ротного? Быстро!

— Сергеев. Капитан Сергеев.

— ГСВГ?

— Да! — выпалил раненый.

— Десантура?

— Особые.

— Диверсант, значит. — Удовлетворенно отметил Камен. — Ну, привет, коллега. То-то я смотрю — шустрые вы ребятки. Где ж ротный?

— В машине. — Сказал Сальников со всхлипом. — На переднем. Это ты его… В голову…

— Он стрелял?

Сальников закивал.

— Хорошо стрелял ротный, земля ему пухом. Кто третий?

— Сержант Лысенко. Тоже наш.

— Молодец, солдат. Хорошо поешь, может быть, жить оставлю. Кто нанимал?

— Ты чего, головой поехал? — отозвался Сальников. — Мне откуда знать? Я что ли — старший? Я так — погулять вышел. Немка — жена. Бизнес у меня здесь. И социал. Я чего, больной был в «совок» обратно ехать, когда тут такие дела? Мне и здесь неплохо. Поят, кормят, денег дают. Ну, подрабатываю иногда, когда ротный позовет.

— Ну, он тебя больше не позовет, — сказал Камен, не сводя взгляда с его лица. — Отработался, ротный. А что, бандюки звали часто?

— Мы на бандюков не пахали. У них своя свадьба, у нас своя. Ротный на серьезных людей в «совке» пахал. Мне, за сегодня, три штуки марок обещали.

— Детишкам на молочко, — сказал Камен. — Дети хоть есть?

— Есть.

— Те, трое, в ресторане — кто?

— Фамилию не знаю. Старшего — звали Лёха. Те, двое — его люди.

— Армейский?

— Да. Контрразведка.

— Что должны были сделать?

— Взять этого лоха, — он кивнул головой в сторону Краснова. — Леха должен был кольнуть ему в сортире какую-то херню. А как он отрубится — грузануть в «скорую» — типа по вызову. «Скорую» мы подогнали. За углом ждала.

— Чего ж палить — то начали?

Парень хмыкнул. Несмотря на страх и ранения — выдержки ему хватало. Сказывалась выучка.

— Сначала — Лёха не отсемафорил, с каких хуёв, непонятно. Потом в зале вы нарисовались — вместе с этим. Ребята сообразили, что все наперекосяк, что Лёха бочину запорол. А приказ был — в случае чего — на поражение. Чтобы без вариантов. Не взяли живьем — валить. Вот они и поперли — шмалять.

— А вы?

— А что мы? Даром что ль деньги плачены? Кто ж знал, что вы такими кручеными окажетесь? Хотели вывести по-тихому за город, и там прихватить, бля…

— Не задалось, значит? — спросил Камен.

— Да уж… — сказал Сальников зло. — Не поперло. Ежели б поперло, то не ты б со мной, а я с тобой по душам беседовал, коллега. Да не тот расклад, видать выпал… — и тут же опомнился, что выбрал неверный тон и добавил, уже с искренней печалью.

— Ты б не убивал меня, братишка.

— Жаль, — сказал Камен, выпрямляясь, — но это, братишка, никак не получится. Мертвый ты мне не нужен. А живой, тем более. Ты бы меня не пожалел. И я тебя не пожалею. Работа у нас с тобой такая, сам знаешь. Расклады… Ты уж извини, брат…

Сальников уже открыл рот, что бы что-то сказать в ответ, протянуть время, навязать беседу, как учили когда-то в армейской спецшколе, но не успел. Рука болгарина качнулась вверх, плавно и четко, вычертив прямую, и, в тот момент, когда ствол пистолета поднялся на уровень головы пленного, грохнул выстрел. На крыло «мерса» из затылка Сальникова вылетела черная, в свете габаритов, масса, и потекла вниз по лакированному металлу, поблескивая.

Тело опрокинулось на бок, неуклюже, как падает от попадания пульки жестяной медведь в тире. Ни секунды колебания. Ни лишнего жеста. Ни страха. Ни сомнений.

Краснову стало не по себе. Его поразило не хладнокровие болгарина, а собственное отношение к происходящему. Обыденность, что ли… Ему, никогда не участвовавшему в насилии, даже в детстве не любившему драк, происходящее не казалось чем-то из ряда вон выходящим. Человек, который только что хладнокровно пристрелил раненого, не вызывал отвращения. Убитый — не вызывал сочувствия. Такая была ситуация. Правила игры… Расклад, как сказал бы покойный. Были враги. Были друзья. И не было середины. Или ты, или тебя. Или мы, или они. Какой уж тут выбор?

Мимо, набирая скорость, промчалась еще одна машина.

— Поехали, — приказал Камен. — Время…

— Кажется, я начинаю привыкать, — подумал Костя, садясь в машину. — Кто бы мог подумать?

Он попытался облокотиться на спинку заднего дивана, но зашипел от боли.

— Зацепило? — спросил Камен.

— Не знаю. Болит.

— Где?

— Сзади. Дышать трудно.

— Спиной повернись.

Костя, кряхтя, повернулся.

— Ты гляди! — сказал болгарин весело. — Счастлив твой Бог, Краснов! Ага! Это через сидение. И жилетик — хорош. А то мы б тебя уже отпели. Тут болит?

— Ай! — заорал Краснов от боли.

— Эт ребрышко хрустнуло, — удовлетворенно хмыкнул Камен сзади. — Ерунда, заживет. Держи, вот…

Он положил на ладонь Косте слегка деформированную, тяжелую пулю.

— Это от «калаша». Если бы не металл багажника, перегородка, сидушка и жилет — ты бы уже остыл. Броня «калаш» не держит. А так… Ребро — это мелочи.

По салону, врываясь сквозь выбитые стекла, гулял прохладный ночной ветер. «Мерседес» несся по проселку, подвеску Худощавый не жалел. По сторонам дороги редко возникали дрожащие огни фонарей, два раза, не снижая скорости, они проносились через маленькие городки или деревни, в темноте было не разобрать, а прочесть таблички у Кости не получалось — от ветра слезились глаза.

Потом под колесами застучали швы «бетонки» и, спустя еще пять минут сумасшедшей гонки, машина затормозила у высоких металлических ворот, врезанных в забор, опутанный поверху «колючкой». У ворот светилась будка КПП, на которой, заливая площадку въезда слепящим белым светом, был закреплен прожектор.

Худощавый вышел из машины, прокричал что-то на немецком в сторону силуэта, появившегося в проеме при их приближении. Заурчал электропривод, и створки ворот разъехались, открывая путь. «Мерс» въехал на территорию бывшего военного городка, ставшего, после ухода советских войск, частным аэродромом.

Дитер ждал их возле ангара, в котором располагалось некое подобие офиса: серьёзный и насупленный. Костя никогда не видел его одетым неофициально, сейчас же он мало походил на банкира — черная водолазка под горло, черные джинсы, темно-серая куртка из плотной ткани, спортивные туфли. И в прозвучавших под сводами ангара приветствиях не было слышно обычного радушия, только сосредоточенность и собранность.

На доклад шефу у Камена и Худощавого ушло не более трех минут. Дитер морщился, как от зубной боли, несколько раз прерывал говорившего вопросами. Бросал на Костю быстрые взгляды и один раз, особо разозлившись, витиевато выругался по-немецки. По всему было видно, что Штайнц, не просто обеспокоен, а чрезвычайно озабочен сложившейся ситуацией. И настроен эту ситуацию разрешить немедленно, и самыми радикальными средствами. Темп разговора был высоким, и уровень знания языка не позволял Краснову понимать все сказанное, скорее, общее направление беседы и некоторые детали. Но, уловить общий настрой, он был вполне в силах. Настрой был, честно говоря, не очень.

— Пошли, — сказал Дитер Краснову, — поговорить. Он резво взбежал по металлической лесенке, ведущей на тянущийся вдоль всего ангара балкончик. Краснов посмотрел на Камена и Худощавого. Болгарин поднял два пальца к виску и отдернул руку, шутливо салютуя. Худощавый улыбнулся. Что удивительно, достаточно доброжелательно, хотя улыбка на его лице смотрелась не очень естественно — гораздо хуже, чем боевой оскал, который он демонстрировал во время погони.

— Спасибо, — сказал Костя. Больше говорить было, в общем-то, нечего. И незачем.

Он поднялся по лестнице, к ожидавшему его Дитеру. За спиной завелся мотор автомобиля и, к моменту, когда Краснов ступил на балкончик и оглянулся, в ангаре никого не было. У входа ветер развеивал голубое облачко выхлопа, еще видимое в контражуре прожекторов на КПП.

— Проходи.

Краснов проскользнул в приоткрытую Штайнцем дверь и оказался в совершенно другом, более цивильном помещении. Эта застекленная галерея располагалась на втором уровне переоборудованного, ярко освещенного ангара и вела к стеклянному кубу офиса из легких панелей, опиравшегося на стальные столбы в углу огромного зала. Пол был полимерным, противопылевым, как в ангарах НАСА, вдоль стен размещены стеллажи с диагностическим и ремонтным оборудованием, терминалы заправочных станций. В центре зала размещались два вертолета, один маленький городской, такие Костя видел только в кино, с прозрачным колпаком кабины и тонким хвостом. Второй большой, пассажирский, многоместный, красиво раскрашенный, с эмблемой банка на борту. Ближе к воротам стояли два небольших бело-синих реактивных самолета, из тех, что называют «бизнес-джет», фюзеляжи которых тоже украшала банковская эмблема. Возле одного из них работали люди в синих фирменных комбинезонах. Штайнц шел позади, разговаривая с кем-то по мобильному телефону. Впрочем, разговором это назвать было трудно. Он больше слушал и односложно отвечал.

В помещении офиса было тепло и тихо. Звуки не проникали через стеклопакеты, а звук шагов терялся в ковролиновом покрытии пола.

Первым делом Штайнц проследовал к бару, налил себе и Краснову чуть ли не по полстакана «Баллантайн» и, лишь вручив Косте стакан, уселся за стол, указав жестом на кресло напротив.

С минуту они сидели молча, прихлебывая жгучую янтарную жидкость, и глядя друг на друга. Взгляд у герра Штайнца был непривычный, оценивающий. Он словно впервые видел Краснова.

— Так, — сказал Дитер, наклоняясь вперед. — Девять убитых. Двенадцать раненых. Трое в тяжелом состоянии. По сообщениям полиции — один боевик опознан. Тот, кто стрелял в тебя в туалете. Его искали по всей Европе уже три года. Бывший офицер КГБ СССР, подполковник Вадим Перхуров. Семь заказных убийств.

Двое, стрелявшие в зале, опознаны предположительно. Один — бывший военный, второй, возможно, принадлежит к украинской преступной группировке Черного. Те, кто были на дороге — бывшие военные. А теперь, скажи, пожалуйста, друг мой, что происходит на самом деле? Только не надо сказочек про самодеятельность твоего шефа безопасности! Кому и на какую мозоль ты действительнонаступил?

В первый момент Краснов не понял, что не так в словах Штайнца. И, лишь через несколько секунд, сообразил и не сдержал возглас удивления.

— Дитер! Твой акцент?

— Если хочешь, то можно с ним. Но без него, все-таки, лучше?

— Какого черта…

— Это я должен орать: «Какого черта?!!» Костя, мы знаем друг друга четыре года. Я был уверен, что знаю о тебе и о вашем банке все. У меня работа такая, знать все. Скажи, ради Бога, куда ты вляпался? Ну, чего ты смотришь на меня круглыми глазами? Что, твои СБУшники не говорили тебе, что я работал в спецслужбах?

— Ну, знаешь ли, Дитер…

— Я всю свою взрослую жизнь занимался Восточным блоком. Я и на должность в банке попал, как спец по славянским вопросам. Ты что, думаешь, что вас не боятся? Как боялись, так и боятся. Не будь наивным. Вы для нас не terra incognita, вы — чума.

— А ты, значит, эпидемиолог?

— Послушай, Краснов, сейчас речь не обо мне. И не о политике в наших взаимоотношениях. Я для тебя был банкир. Немец. Твой приятель. Партнер, наконец. Я что, исповедоваться тебе обязан? Да, я хорошо говорю по-русски, лучше, чем показывал. Я действительно — банкир. По образованию. А вот кто такой ты? И что будет дальше?

— Дитер, я клянусь тебе, что не знаю, что происходит. Днем я сказал тебе все. Я не лгал.

— Вопрос в том, говорил ли ты всю правду. Ты хоть понимаешь, что твой шеф безопасности никто. Сошка. Пешка. Ноль. Что бы организовать такое, как сегодня, надо обладать ресурсом. В разных странах. В разное время. Профессионалы достаточного уровня, действующие синхронно осуществляют ряд силовыхакций. Захват заложников, похищение, попытка похищения, убийства. Вывод сделаешь сам? Или объяснить?

— Дитер, я, действительно, банкир. Не разведчик, не контрразведчик. Не бандит, в конце концов. Если ты понимаешь больше меня, — Костя почти сорвался на крик, — так объясни мне, что, на хрен, происходит?

Дитер щелкнул зажигалкой и прикурил, потом толкнул сигареты и зажигалку по поверхности стола, по направлению к Краснову.

— Сейчас, — сказал он, — я попробую изложить тебе свои предположения. Это всего лишь предположения. Но все же лучше, чем ничего. А потом мы вместе постараемся понять, в чем, собственно говоря, дело. Договорились?

— Да.

— Мне кажется, что против твоего банка, его хозяев и тебя, как совладельца и управляющего, проводится хорошо продуманная операция. И это не частные выходки, а разработка соответствующих служб. С большими возможностями, широкими полномочиями и неограниченными, в разумных пределах, ресурсами. Такие акции — редкость. Дорого, хлопотно, грозит международными конфликтами. Нужно быть очень заинтересованными в результатах, чтобы санкционировать подобное. Сорок миллионов долларов — хороший куш для кого угодно. Но не для структуры, решающей действительно большие задачи. Это не результат для масштабной акции. Это всего лишь деньги. Я понятно излагаю?

— Куда уж понятнее…

— Сила, затевающая такую игру, должна быть очень заинтересована в перспективе, а не сиюминутном выигрыше. Теперь давай разберемся, что это за сила и чего она добивается. Это не исповедь, Костя, но настоятельно рекомендую тебе отнестись к разговору серьёзно. У них твоя семья и от наших с тобой выводов зависят дальнейшие действия. А от наших дальнейших действий зависит жизнь твоей семьи. И, как ты видел, жизни других людей. Если бы сегодня днем мы понимали, с чем столкнемся, многие из тех, кто сейчас лежит в городском морге, были бы живы.

— Дитер, можешь мне верить или не верить, дело твое, но, и днем, и сейчас, я не имел и не имею намерений скрывать от тебя хоть что-нибудь.

— Хотелось бы верить, Костя. Но, пока — не могу. Давай начнем сначала.

— Давай, — согласился Краснов.

Вопросы, которые задавал Дитер, практически повторяли те, которые прозвучали в утренней беседе. Но только в начале. Штайнц не преувеличивал. Его профессией было знать все. Ну, или почти все. Он был прекрасно знаком с бизнес-интересами учредителей «СВ Банка», знал на память названия украинских фирм и оффшорных компаний, связанных со структурами банка и его хозяев. В общих чертах, но не очень подробно, представлял себе схемы, по которым направлялись денежные потоки от торговых операций с металлом и ферросплавами, рудами, химией и углями, нефтью и бензином. Более того, он правильно расставлял акценты интересов внутри самой группы «СВ Банка», что, само по себе, было делом сложным, так как требовало знания внутренних раскладов, которые, естественно, не афишировались. За двадцать с небольшим минут беседы, они подошли к вопросу, который Дитер явно полагал основным. Остальное было преамбулой. В какой-то степени — демонстрацией силы и осведомленности. А вот после поигрывания «мышцами», началась, собственно, амбула.