Левый берег Стикса Валетов Ян

— Говорили мне сегодня, что там не все чисто. Вроде бабки какие-то со счетов исчезли. И этот еврейчик, ну, тот, второй, умный такой, который на всех конференциях выступал, я его еще по Днепру помню, пропал в Москве. Вроде жена обыскалась, вещи в гостинице, а самого — нигде нет. Ни документов, ни его. Ни бабок. Там, вообще, много говна вскрылось.

— Неужели? — спросил МММ с нескрываемой иронией.

— Я сегодня с начальником УВД области говорил. И с беспекой. Там такие показания по делу дают — просто диву все даются.

— Иван Павлович, — сказал Марусич, — ну, скажи, Бога ради, ты что, действительно меня за дурака считаешь? Ты на время посмотри. На часы. Какие показания? Какое говно вскрылось? Если тебе Тимофеев с утра рапортует, то у него или показания за месяц до того заготовлены, либо он умом тронулся и врет самому премьер-министру. Он же еще ни одного протокола в глаза не видел. У них там — самая жара.

Они замолчали, когда официант поставил перед Кононенко тарелку с дымящейся солянкой.

— Отсюда и вопрос, — продолжил Марусич, провожая официанта глазами, — что ты реально в этом деле значишь, Иван Павлович? Все тебе заранее известно, все тебе обо всем уже доложили. Сроки виноватым не ты, я надеюсь, выписывать будешь? Все-таки — прокурор? Доверишь?

Кононенко на прямое хамство не отреагировал. Спокойно пригубил солянку, удовлетворенно кивнул головой, и, только отправив в рот несколько ложек, посмотрел на Марусича. Очень холодно посмотрел. Недобро.

МММ на угрозу не отреагировал.

— Что отойдет тебе? ГОК? Ферросплавы? Заправки? Что еще? Ведь ты будешь вынужден делиться, к гадалке не ходи.

— А тебе, Михал Михалыч, какая разница, что мне отвалится? Ты о чем хлопочешь? Как его там? Тоцкий? Или о моих бизнесах печешься? Определись, советую. Не твое это дело, кому что отвалится. Не твой уровень. Обожжешься. Есть там, чем делиться, не волнуйся.

— Так я догадываюсь, что есть чем. И как ты только Папу уговорил?

— Уговорил? Да нет, никто его не уговаривал.

— Ах, да… Просто дали материальчик. Так, мол, и так, вот посмотрите господин Президент, какие воры. И какие неуважительные воры. И жадные воры. Неподельчивые. Не пора ли их к ногтю? А вот нам, бдительным, за такой нелегкий труд, нельзя ли вот этого, наворованного отщипнуть. И этого. И того. А мы уж вам благодарны будем!

— Как ты дожил до таких лет, с таким языком? — спросил Кононенко печально. Но есть не прекратил. — Просто удивительно.

— Чего ж удивительного? — осведомился МММ. — Я ни у кого ничего не отбирал, никого в клочья не рвал. Не разорял никого. Брал, что можно, это было. И не жадничал никогда. Вот и живой. А, вот как ты дожил? Впрочем, у тебя все впереди. Ты еще молодой. Не боишься?

Кононенко оторвался от тарелки и искренне рассмеялся.

— Отчаянный ты мужик, Марусич! Просто отчаянный. Уважаю. Нет. Не боюсь. Кого бояться? Не тебя ли?

— Меня — в последнюю очередь. У нас с тобой, Иван Павлович, боевой нейтралитет.

— Нейтралитет, говоришь? Пожалуй, да. Мне с тобой ссориться не с руки. Не из-за чего нам ссориться. У тебя партия, у меня партия. У тебя фракция, у меня фракция. А Верховная Рада — одна. Было бы, конечно, здорово, чтобы она была только моя. Или, на крайний случай, у каждого — своя. Но, как говорил наш первый президент, дай ему Бог долгих лет и крепкого здоровья — имеем то, что имеем. Одну на всех. Так что мне с тобой договариваться надо, а не ссориться. Большие дела нужно делать сообща.

— Что-то я, Иван Павлович, я у нас тобой общих дел не припомню. А память меня, пока, не подводит.

— Хороша соляночка, — сказал Кононенко, — зря ты не обедаешь. Правда, хороша.

— Еще кофе, пожалуйста, — попросил Марусич появившегося официанта. — И виски повторите.

От разговора у него во рту появился мерзкий привкус желчи и заныл желудок. Он опять щелкнул зажигалкой, прикуривая очередную сигарету. А Кононенко, хлебнув «боржоми», приступил к очередному блюду.

Марусич смотрел на него через сизый табачный дымок и думал о том, что с этим пауком надо договариваться. Для того чтобы вытащить Андрея, это раз. Для того чтобы вытащить деньги, это два. Для того чтобы разобраться, чего от этого прущего напролом буйвола ждать, это три. И, конечно, для того, чтобы не ошибиться со ставкой в политической игре. Сволочь? Да. Беспринципный, аморальный тип? Да. Но если внимательно посмотреть в зеркало, на самоё себя, то разница есть только в степени проявления агрессивности к окружающим. Что поделать, ну, не принимает современная жизнь высокой морали. Не прижилась она. Аминь. Гнуться перед Кононенко нельзя. Лезть на рожон — тоже. Разные слухи о нем ходят. Плохо складывается судьба у его оппонентов, что в политике, что в бизнесе. Что в жизни. Сплетни, конечно. Но проверять, почему-то, не хочется. Ох, не хочется. Но и на братание не тянет. Остается внимательно послушать. Это не я его, это он меня на встречу пригласил. И есть подозрение, что не только меня. Много встреч будет у Ивана Павловича в связи с событиями вокруг «СВ Банка». И в каждой будет своя заинтересованность. Своя идея. Своя ставка и свой выигрыш. Если бы это не произошло с «СВ Банком», то Ивану Павловичу все равно нужна была бы такая ситуация. Как все смоделировал, пейзанин! Ах, как изящно смоделировал.

Потянется сейчас к тебе череда заинтересованных лиц, как трупоеды по кровавому следу. Кто за долькой малой, кто за денежками своими, кто за документиками, изъятыми в процессе дознания. Тут-то ты и порезвишься. Тут-то ты кого надо — наградишь, кого надо в расход пустишь, а кого надо так возьмешь за яйца, что у них дыхание перехватит. Красавец ты, Иван Павлович, Маккиавели Солонянский! Одного я своим куцым умишком понять не могу — куда смотрит Папа? Ведь и ежу понятно, что не уживетесь. Будет драка. Зачем же Папа дает противнику набирать силу? Знаю, знаю точно, что материалов у силовиков на тебя, Ваня — на три пожизненных и повешение. Но без команды… Самоубийц нет. Никто и никогда по собственной инициативе Кононенко не тронет. Только по приказу Папы. Но, если Папа затянет еще чуть-чуть, то перед выполнением указаний побегут советоваться с самим Кононенко. Вот тогда-то и будут — ягодки.

Кофе, стоявший перед ним, издавал терпкий восточный аромат. Золотистый виски плавил кубики прозрачного льда в бокале. Сигарета догорела почти до фильтра. Кононенко, пригнув голову, расправлялся с молодой картошкой и нежным куском баранины на косточке.

— Люблю весну, — сказал Кононенко, обгладывая тонкую косточку крепкими, чуть желтоватыми зубами. — Ягнята молодые, мясо нежное. Никогда нельзя заказывать баранину осенью. Никакого удовольствия.

— Так ты, Иван Павлович, эпикуреец.

— Эпикуреец, говоришь? Возможно, возможно.

— А ведь он не знает значение этого слова, — промелькнуло у Марусича, — не знает.

Премьер вытер рот салфеткой, промыл пальцы в чаше с водой и лимонным соком и, бросив через плечо: «Зеленый чай с медом!», уставился на Марусича своими серыми, холодными глазами.

— Ну, что, Михал Михалыч? Теперь — поговорим?

— До этого мы молчали?

— До этого мы готовились к разговору.

— Тогда, давай поговорим.

— С начала.

— С начала.

— Этот твой парень, Тоцкий.

— Да.

— Я посмотрю, что можно будет сделать. Поговорю с людьми. Но, как мне сообщили, — Кононенко сделал ударение на слове «сообщили», — он очень важен для следствия. Его показания — это ключ к некоторым сторонам деятельности банка. Особенно, учитывая смерть Краснова и исчезновение Гельфера.

— Ага, — подумал МММ, — а ведь я тебе его фамилию не напоминал. Только что был «тот еврейчик», а теперь вдруг вспомнил.

— Если он будет вести себя разумно, — продолжал Иван Павлович, глядя в глаза Марусичу, — то шансы у него есть. Ты будешь подыскивать для него адвоката?

— Да. Думаю, что я.

— Объясни и ему, что вести себя разумно, это означает говорить то, что спрашивают и не говорить того, что говорить не нужно. Я понятно объясняю?

— Куда уж понятнее.

— Если не будет делать глупостей, то, через годика три-четыре, выйдет вольным, как птица. И с хорошим, обеспеченным будущим. Будет выёживаться — вообще не выйдет. Грехов за ним, как говна за стадом. Это для тебя я сделаю бесплатно.

— А что платно, Иван Павлович?

— У тебя в «СВ», на счетах фирм, почти семь «лимонов» зелени.

— Тебе лучше знать.

— Лучше знать, говоришь? Не исключено. А еще лучше мне знать, что этим деньгам, на текущий момент — полный пи…ец. Платежи прекращены. Все опечатано. Документы изымаются. Не слабо тебя накрыли господа банкиры!

Марусич покачал головой, но ничего не ответил. Он слушал.

— Я понимаю, что эти семь — у тебя не последние. Есть еще порох в пороховницах. Но жизнь это тебе испортит сильно. Если идти законным путем, то ждать придется долго. Почти вечно, по нашим меркам. Приостановка деятельности, санация, комитет кредиторов и прочая мутотень. Еще неделя — и банк банкрот. А закон у нас говорит что? Закон говорит, что интересы простого вкладчика — в первую очередь! Посмотришь, что будет твориться уже сегодня. Толпы обманутых будут собираться на улицах, и требовать расправы с мошенниками. Все это мы уже проходили.

— Ты, по-моему, сбрасываешь со счетов хозяев «СВ». Неужели они будут сидеть, сложа руки? Не будь наивным, Иван Павлович!

— Наивным, говоришь? Я, что — похож на наивного?

— Не очень. Но и они — люди не последние.

— Материальчик. Интересный есть материальчик на господ — собственников. Крутой, можно сказать, на много лет тянущий. Они сейчас за рубежом, на курортах, в своих домах. Кто на Ривьере, кто в Эйлате, кто во Флориде. Оттуда преступников не выдают. Я бы на их месте там и оставался. Жизнь и так прекрасна.

— Особенно весной, — подумал МММ, — в мае, когда ягнята молодые, мясо нежное.

— Вернемся к деньгам, — сказал он вслух.

— Вернемся, говоришь? Давай вернемся. Если мы с тобой, Михал Михайлович, договоримся, то деньги твои я тебе верну. Обещаю.

— Это я уже понял. Что в замен, Иван Павлович? Цена какая?

— Цена немаленькая. Ты становишься моим союзником.

— Это запросто. Уже стал. Голову-то мне не морочь. Я тебе, как союзник, на хер не нужен. У тебя союзников быть не может. Только вассалы. Что ты хочешь, от меня Иван Павлович?

Кононенко улыбнулся, медленно растягивая губы. Нехорошо улыбнулся, показав зубы.

— У тебя фракция, — сказал он, ласково. — У меня фракция. У тебя партия и у меня партия. Мое «Вече» и твой блок «Центр» — это сколько вместе будет?

Марусич мысленно подсчитал. Цифра получалась впечатляющей. Очень впечатляющей.

— Скоро начнется каша, — продолжил Кононенко, — настоящая каша. Сценарий понятный. Куча кандидатов в президенты, блоки, временные союзы, торговля голосами. Грызня, как в псарне. Помои друг на друга. Народ повзрослел, подрос, поумнел. Ошибку Кравчука все помнят. Как Макарыч выборы просрал громко и с треском.

Нынче президент уже не такой. И соседи выход подсказали. Смотри, как Борис Николаевич ловко к финишу пришел, хоть на старте спал, что твой медведь. На одном народном страхе перед возвратом коммунистов. Зачем Данилычу паровоз изобретать? Что, у нас своих коммунистов нет? Есть. Игрушечные, правда. Так и в России они ненастоящие, а пугало получилось роскошное. Расскажут баечку, вспомнят тридцать седьмой. Ветераны ГУЛАГА выступят. Коммерсантов попугают тем, что все отберут. Простой народ — тем, что то, что отберут у коммерсантов им все равно не отдадут.

— Господи, Боже мой, — подумал Марусич, — я, кажется, понимаю, что сейчас предложит мне этот мудак. Понимаю. Но, самое интересное, что дело-то у него может выгореть.

— Так, что Михал Михалыч, сам должен понимать, есть революционная ситуация. Помнишь, как у меня дружно бабушки и дедушки за «червончик» к пенсии голосовали? Народная любовь, она даром не дается. Но и больших денег не стоит.

Он улыбнулся, глядя из-под очков.

— По накатанной, Михал Михалыч, по накатанной. Что мы, чужие люди? Договоримся. Не с тобой, так с другими. Леня будет воевать с Симоненко, Мороз искать, к кому поудачнее примкнуть, чтоб показать, что социалисты — грозная сила. Дура эта, конотопская, орать и кликушествовать. В общем — кто во что горазд. Карты все — у Данилыча. Подсчет его. А пока народ разбираться будет — тут и я — простой, доступный, щедрый, на белом коне.

— Джокер.

— Любишь ты, Михал Михалыч, ввернуть что-нибудь этакое. С подвохом.

— Да нет, Иван Павлович, тут подвоха. Джокер — становится любой картой, которой не хватает игроку для выигрышной комбинации. Хочешь — тузом, хочешь семеркой.

— Тузом — приятнее.

— Смотря, как карта ляжет.

— Тут, Михал Михалыч, без вариантов. Как скажу — так и ляжет.

— Промазать не боишься? Сожрут ведь.

— Не боись. Не сожрут. Поперек глотки стану.

— У Папы-то? Не станешь, Иван Павлович, проскочишь, как пельмень. Ты, конечно, мужик денежный, хитрый и во врагах тебя иметь — удовольствие ниже среднего. Но против Папы — ты никто. Деньги и у него имеются, а вот власти такой — у тебя нет. Ему с тобой драться не надо. Он и руки не запачкает.

— Ой, ли?

— Иван Павлович, ну если я о тебе много знаю, как ты думаешь, он знает меньше? И про счета твои и фирмы за кордоном, и про бизнес, и про то, как и за что тебя прозвали «мистер половинка»? Или ты прокурору тоже скажешь, что это сплетни? Ты хоть сам себя спроси — почему тебя до сих пор не хлопнули? Из-за силы твоей? Из-за бабок? Из-за доли, которую ты наверх носишь?

Кононенко молчал, а Марусич говорил медленно, почти без эмоций. Нельзя было те эмоции, которые его обуревали, показывать на глаза собеседнику. И эмоции были не те, что демонстрируют, и собеседник, мягко говоря, для этого неподходящий. И, если уж быть до конца честным, была у Марусича мысль, такая скользкая мыслишка — ведь может проскочить, сукин сын! Где подлогом, где угрозами, где деньгами — проползет. А уж когда проползет — тогда только держись.

— Нет, Иван Павлович, держат тебя на закуску. Как пикантное блюдо. К выборам. Как поросенка к Рождеству. И весь твой кураж не замечают до времени — чтобы ты жирка нагулял. А потом — раз — и сколько из тебя блюд на столе получится, закачаешься. На ломтики порежут — как ты сейчас банк пластуешь, так и тебя. Чтоб всем заинтересованным лицам хватило. А таких, сам знаешь, много. Так, что это не ты Данилыча за нос водишь, а он тебя.

— Что тебе Данилыч? — спросил Кононенко устало. — Он тебе друг, сват, брат? Что ты за него думу думаешь? У него свои дела, у тебя свои. Ему ты в роли адвоката не нужен. Боишься, что ли?

Марусич кивнул.

— И боюсь, конечно. У меня, Иван Павлович, моральных обязательств перед президентом нет, а и были бы, так дело вовсе не в них. У тебя тоже их нет. Ты, вообще, легок на подъем, прям Фигаро. Я ведь помню, чьим доверенным лицом ты был в девяносто третьем. И как просил прощения у выигравшей стороны, когда Кравчук вышел в тираж. Тебе напомнить, кого ты поддерживал в области во время выборов?

— Я смотрю, память у тебя хорошая. А кто еще помнит об этой херне, кроме тебя? Кроме особо заинтересованных? Кого это сейчас жарит? Все быльем поросло.

— Да я не о том, Иван Павлович, кто чего помнит. Я о том, что Папа ничего не забыл. Разницу ощущаешь?

— Короче, ты говоришь мне «нет»? — спросил Кононенко злым, высоким голосом. Так он говорил когда-то, будучи губернатором, на совещаниях. Полноватый, в плохо скроенном костюме, с коротковато завязанным, безвкусным галстуком и волосами, стриженными под «горшок» — он не вызывал насмешек. Напротив, он наводил ужас на хозяйственников и сотрудников аппарата. Резкостью решений, своей неограниченной властью, которой он пользовался с видимым удовольствием. И однообразным, неизобретательным матом, который выплескивался на подчиненных или оппонентов вне зависимости от возраста или положения на служебной лестнице. Он «срывался с катушек» внезапно, без предупреждения и орал так, что особо чувствительных могли вынести из зала заседаний с инфарктом.

— Сейчас, — подумал Марусич, — он треснет кулаком по столу, и изойдет на крик. Брызгая слюной с запахом бараньего жира. И галстук у него — долларов за триста. И волосы — волосок к волоску уложены. И костюмчик ладный. А суть та же. Ох, как бы он меня сейчас рвал бы зубами. Да, что зубами — руками бы рвал, как калмык — дыню. Все-то ты продумал, Иван Павлович, все учел, одного не учел. Что не все — такие, как ты.

Марусич молча покивал головой, чуть оттопырив нижнюю губу.

— И денег не жалко?

— Это ведь мои деньги, не забыл, Иван Павлович, — мягко сказал Марусич. — Что ж ты меня за мои собственные деньги и купить собираешься? В целях экономии средств? Это уже цинизм. Поиметь хочешь, но задаром. Ты, хоть для приличия, что ли, свои б предложил.

— Свои? Тебе? Сосать, пока щеки не заболят! Перетопчешся!

— Вот видишь, Иван Палыч, время тебя не изменило. Ты, как был, как бы это помягче сказать — жлоб, так и остался. По сути своей.

— Ты б меня лучше не злил. Бабок тебе не жаль, себя не жаль? И пацана своего — тоже не жаль? — спросил Кононенко.

— Вот кого жаль, того жаль. Только ты ж его выпускать и не собирался, так, Иван Павлович? Знаю, что не собирался. Зря не ври, не надо. В любом случае — за Андрюшу мы с тобой пободаемся. Мало тебе не покажется.

— Жаль мне тебя, Марусич, — сказал Кононенко, беря себя в руки. Только смотрел еще исподлобья, что твой бык. — Жаль, что ты туповат оказался. Ни выгоды своей не понял, ни страха у тебя должного перед властью нет. Но на тебе свет клином не сошелся, ты хоть это понимаешь, Михал Михалыч? Другие есть. Если б я тебя на свои купить пытался — все равно не пошел бы?

— Нет. С тобой бы — не пошел. Нет таких денег. И власти такой нет.

— Преданный сильно?

— Да нет. Просто — ты еще худший вариант. То, что мы сейчас имеем — не сахар, но то, что можешь устроить ты — это даже не пи..ец. Слова такого пока не придумали. Все мы не без греха, все воры. Но ты — не вор. Ты разбойник. Тать. Те, кто на тебя поставят и не предадут, в результате — законченные идиоты.

— А вдруг — это ты не на того ставишь?

— Поживем — увидим. Я, вообще-то, ни на кого не ставлю. Только на себя. Но, сдается мне, Иван Павлович, что, ввязываясь в эту авантюру, делаешь ты самую большую ошибку в жизни. Большие деньги тебе крышу сорвали. Вот тебя и понесло. Зарвался ты. Беспредельничаешь. Даже за эту аферу не своими бабками и майном расплачиваться хочешь — чужими.

— Если мне надо будет, — сказал Кононенко, вставая из-за стола, — так я и тебя, как воробья в поле загоняю, не великая ты шишка, Марусич. Не только какой-то сраный банк. Ты еще не знаешь, как я беспредельничаю. Ладно. Поговорили. Бывай, Михал Михалыч. Свидимся еще.

— Обязательно, Иван Павлович, — ответил Марусич, оставаясь сидеть, чтобы не подавать руки. — Обязательно свидимся. Дела у нас с вами общие, государственные.

Кононенко пошел к дверям, и уже на выходе, оглянулся.

— Да, так к слову, раз уж так сложилось. Ты мужик умный, сообразил наверно, что мы с тобой не встречались. И разговора этого — не было. Совсем.

— Поглядим.

— Поглядим? — переспросил Кононенко и усмехнулся. — Ну, ну…

Он еще раз внимательно посмотрел на Марусича, будто видел впервые, и вышел вон.

МММ закурил очередную сигарету, автоматически, без всякого желания, несмотря на мерзкий привкус во рту, который не могло заглушить даже виски.

Неслышно возникший из-за портьер официант, осторожно поглядывая на него, принялся убирать оставшуюся от Кононенко посуду.

— Что-нибудь желаете, Михаил Михайлович? — спросил мэтр, входя в кабинет.

— Нет. Счет, пожалуйста. И попросите охрану подогнать машину.

— Хорошо, Михаил Михайлович.

Спустя несколько минут, Марусич, усаживаясь на заднее сидение своего «Мерседеса», решил, что будет делать дальше. Он не был уверен в своём выборе, но ни на секунду не жалел о нем. И не мог наверняка предсказать его последствия. Но в том, что они будут — сомнений у него не было. Будут. И очень скоро. К несчастью, он не мог предвидеть насколько скоро.

Ни Диана, ни дети, ни Виталий не уловили момент, когда самолет попал в грозовой фронт. «Кукурузник» шел на трехстах метрах, а на этой высоте машину швыряло все время, настолько сильны были воздушные потоки. Заканчивался второй час полета, но для Красновых, никогда не летавших на самолетах такого типа, казалось, что они в воздухе вечность. Виталию, за свою жизнь повидавшему разное, было проще, но, судя по бледности лица и по испарине, выступившей на лбу, и он чувствовал себя некомфортно. Марка несколько раз тошнило в целлофановый пакет, Дашку укачало и она, белая, как мел, приткнулась возле Дианы, которая зависла между сном и бодрствованием — инъекции Лымаря все еще действовали.

Только Сергей Иванович — настоящий воздушный волк, оставаясь слегка навеселе, чувствовал себя, как рыба в воде. Но, когда «кукурузник» влетел в полосу дождя и ветер принялся трепать его по-настоящему, оптимизма у него явно поубавилось. Если до того биплан только изредка «ухал» вниз, так что желудок улетал к горлу вместе с содержимым, а потом резко шел вверх, вжимая пассажиров в сидения, то теперь у всех создалось впечатление, что самолет не летит, а прыгает по ухабистой дороге, словно по стиральной доске, при этом обрушиваясь в глубокие ямы. Порывы сильного бокового ветра швыряли машину вправо, пилот выравнивал планер, но, через несколько секунд, следующий толчок опять заставлял «кукурузник» заваливаться на левое крыло и скользить в сторону, будто по льду.

— Выше можешь? — прокричал Виталий в ухо Сергею Ивановичу, с трудом дойдя до кабины.

Тот покачал головой.

— Я высоту фронта не знаю. Мы идем низко, чтоб радары не видели. Разрешений-то нет!

— Да, хрен с ними, с радарами! Разобьемся, на фиг! Пусть видят, сбивать же не станут!

Сергей Иванович осклабился, показав прокуренные зубы и дохнув на Виталия самогонным ароматом.

— На земле меня учить будешь, — прокричал он, перекрывая шум мотора, — а здесь — мне виднее!

Гроза была сильной — настоящей майской грозой, сгустившейся внезапно и из ничего. С ураганными порывами ветра, стеной дождя, в которой струи становятся неразличимы, и ветвистыми разрядами молний, озаряющими сумрачное небо бело-голубым, слепящим светом. Громовые раскаты били так, что весь корпус самолета вздрагивал и гудел, как от удара гигантской кувалды. Вода сплошным потоком стекала по стеклам кабины. Видимости не было вовсе — Сергей Иванович держал курс по приборам.

Диана почувствовала, как от постоянной тряски мокреет повязка на боку и за брюшиной возникает тупая, ноющая боль, пересиливавшая даже действие наркотика. Над головой ударило — словно лопнуло исполинское полотнище, фюзеляж залил поток света. «Кукурузник» провалился вниз, словно присел в испуге, и завыв, метнулся вверх, на заданную высоту. Что-то неразборчиво прокричал пилот — очевидно выматерился.

— Коростень! — крикнул он в ухо Виталию, тыча рукой куда-то вправо. — Километров тридцать! «Варшавка» левее и под нами! Поворачиваем на запад! Что искать?

— Машину!

— Машину? — пилот смотрел на Виталия с недоумением. — Ты здоровый человек?

— Искать надо машину! Они стоят на обочине. Ждут. Глянь на километровые отметки.

— Да там машин — как на проспекте. Сейчас опущусь ниже — увидишь сам. И дождь. Многие стали на обочину — видишь что твориться!?

Вопрос был лишним. За хлещущим в стекла дождем видеть было нечего — только водяные разводы.

— Тут не машину — дорогу бы найти! — крикнул Сергей Иванович.

«Кукурузник», склонившись на левое крыло, по широкой дуге пошел на снижение.

Несмотря на любовь к выпивке, Сергей Иванович, судя по всему, был действительно высококлассным пилотом. Когда самолет, словно намокший пузатый жук, заскользил к поверхности земли, внизу, бледными пятнами мелькнули фары едущих машин. Порыв ветра на мгновение смахнул воду со стекол, и они увидели под брюхом бетонную полосу «Варшавки», блестящую, покрытую лужами. По ней, оставляя за собой огромное облако водяной взвеси, шел трак — огромный длинномер грязно-белого цвета. Навстречу ему, с включенными фарами, ехали несколько легковушек. Дождь опять хлестнул по окнам, и видимость исчезла.

— Что будем делать?! — гул мотора почти перекрывал сиплый голос пилота.

— Идти над дорогой!

— Ага, до границы, что ли? Льет ведь, собственную задницу не видно!

— Есть идеи получше?

— Да мы через тридцать минут будем над тем куском, что твой парень нам показывал — а толку-то? Посмотри, поля залило, наверно с утра льет, не сядем ведь. Так и будем летать — туда-сюда?

— А на дорогу?

— Что на дорогу?

— На дорогу сядем?

— Ты что, с дуба упал? Это тебе что, «Итальянцы в России»?

— Ты, вроде не «ТУ». Поменьше будешь.

— И по умнее. Машины я тебе куда дену?

— Там машин поменьше. На много.

— Слушай, ты, кроме своего «джипа», хоть на чем-то летал?

— Доводилось. На «вертушке».

— Военный?

— Бывший.

— И то легче. Слушай, ты знаешь, что самолет вертикально не садиться?

— Слышал. Другой вариант есть?

Пилот опять посмотрел вниз, потом на приборы. Молния пробила сумрак прямо по курсу, в километре, не более и почти сразу молот громового раската ударил по самолету так, что захотелось зажмуриться. «Кукурузник» задрожал всем телом, мотнулся тряпочкой — вверх-вниз, подался вправо. Виталия затошнило так, что он с трудом сдержался, закрывая ладонью рот.

— Нету другого варианта! И этого тоже нет! — заорал Сергей Иванович. — Придумал аттракцион — на шоссе садиться! Аэродром надо искать. Поблизости.

— А дальше как?

— Как, как? Пешком! Машину угонишь! Телегу с лошадью! Трактор! Я почем знаю?

— Ты, Серега, волну не гони! Ниже давай!

— Все равно — ни хрена не видно!

— Ты делай! Рассуждать потом будешь!

— У тебя, командир, совсем крыша поехала!

— Вниз давай! Ты же у нас — ас!

— Вертолет надо было брать! — тоскливо сказал пилот. — Если бы знал, что ты такой чокнутый…

Внизу, в пелене дождя, мелькнула заправка. Высота была уже метров пятьдесят — не более. «Кукурузник» несся над дорогой, как огромная птица, распластавшаяся в темном, грозовом небе. Трясло так, что лязгали зубы, но, теперь, видимость, какая-никакая, но была. Машин, действительно, стало меньше. Они прошли над залитой дождем деревней, почти на бреющем, распугав свиней, бежавших по лужам, как антилопы по прериям. Под крылом опять замелькала бетонная лента дороги.

— Где-то здесь! — Сергей Иванович ткнул рукой вниз. — Смотри, если что увидишь, каскадер чертов!

Виталий и сам понимал, что полагаться можно только на удачу. Скорость, дождь и малая высота не способствовали обзору, но, поднимись они чуть выше — и шанс, и сейчас малый, исчезал вообще.

Фура, еще фура, три легковушки идущие «цугом», пустой участок дороги, фура. Дорога пошла вниз — верх, прокладывая путь через редкий сосняк, благо, не подступавший к самой трассе — иначе им пришлось бы набирать высоту. Навстречу промелькнул уродливый кубик самосвала, за ним, на затяжной подъем тянулся многоколесный трак. И тут Виталий скорее угадал, чем увидел, приткнувшуюся в «кармане» красную «альфу» и, с неожиданной ясностью, понял, что это именно та машина. Та, которая их ждет.

— Есть! — закричал он. — Есть, там внизу!

Пилот посмотрел на него, как на ненормального.

— Разворачивай, будем садиться!

Виталий посмотрел в салон, на своих подопечных, и, в очередной раз, удивился их мужеству. Ни слова, ни стона, ни крика. Здоровые мужики могут позавидовать — откуда только все берется. Дети и слабая, неприспособленная к тяготам женщина — измученные, испуганные. Раненые, в конце концов. И Виталий, которому за его жизнь приходилось водить бойцов в атаку и по красной земле Африки, и по безжизненным скалам Афгана, и по асфальтовым джунглям Балкан, с уважением покачал головой.

— Скоро, скоро, все кончится, — подумал он. — Все кончится, и вы обо всем забудете. Год. Ну, от силы, два — и все затянет пелена времени. Это я знаю точно. Это только кажется, что погибших помнят вечно. Помнят только лишь то, что их уже нет. А сами они — уходят в небытие, остаются жесты, случайные фразы, зацепившиеся где-то в памяти, смутный образ, похожий на фото под дождем. Я знаю. Я пережил многих. И вы, похоже, переживете. Во всяком случае, я надеюсь, что переживете. И будете жить дальше. Вместо того мертвого парня, который лежит у вас в домике, завернутый в простыни. Вместо Тоцкого, которого, наверное, уже несколько часов допрашивают. Вместо тех, других, кто умер из-за вас или за вас сегодня. Вместо тех, чья жизнь сегодня круто изменится. Что поделаешь, ребята, таковы правила. Для того, чтобы кто-то жил, кому-то приходится умирать. И ни хрена тут не изменить, как бы ни хотел. Ни хрена, верьте мне на слово.

Самолет стал «на крыло», совершая разворот. Виталия швырнуло на борт, но он, зацепившись за сидения, устоял на ногах. Потом добрался до Марка, и прокричал ему в ухо.

— Держитесь! Идем на посадку!

Мальчишка, бледный и взмокший от напряжения и тошноты, кивнул и, повернувшись к матери и сестре, начал говорить. Что — Виталий уже не слышал.

С ловкостью обезьяны, хватаясь, за все что можно, он добежал до пилотской кабины и, упав в кресло, принялся застегивать привязные ремни. Сергей Иванович только глянул искоса и ничего не сказал. Было не до того. Завершив разворот, он заходил на посадку над бетонкой. Наверное, в хорошую погоду, при нормальной видимости и без порывов бокового ветра Сергей Иванович приземлился бы играючи и с улыбкой, но сейчас — лицо у него застыло, как маска, и назвать такую гримасу улыбкой не смог бы ни один, даже самый большой оптимист.

Защелкнув пряжку ремня, Виталий посмотрел через лобовое стекло и сам похолодел. Самолет снижался над дорогой, чуть боком, чтобы уменьшить снос и, судя по всему, при маневре пилот ориентировался по приборам и по верхушкам деревьев, растущих в отдалении — больше смотреть было не на что. Виталий и сам умел пилотировать самолет — учили когда-то, в прошлой жизни, и учили неплохо, но на такое приземление он не решился бы никогда. Дело было не в трусости дилетанта, а, скорее, в отрицательном опыте знающего человека. И это пугало гораздо больше, так как цена ошибки была очень хорошо известна. А совершить эту единственную и последнюю ошибку было проще простого.

Тридцать метров, двадцать, десять, пять… «Кукурузник» коснулся бетона неуклюже, словно подстреленная ворона, подпрыгнул, опять ударился колесами о землю. Виталий посмотрел на перекошенную физиономию Сергея Ивановича, которая начала принимать нормальное, человеческое выражение, но, почти в тоже мгновение, лицо его исказилось совершенно пещерным, ужасом. Он уловил происходящее, еще не повернув головы — боковым зрением. Из-за пелены дождя на них надвигался, гудя сигналом и мигая фарами, огромный трак. И было до него, от силы метров, сорок.

— БЛЯЯЯЯЯЯ! — закричал неожиданно тонким, пронзительным голосом Сергей Иванович, рванув на себя штурвал так, что будь конструкция чуть похлипче, то вырвал бы с корнем. «Кукурузник» неохотно приподнял нос. Фары грузовика надвигались со скоростью и неотвратимостью курьерского поезда.

В таких ситуациях, обычное для всего сущего понятие инерции, становится роковым фактором. Приказ был отдан, исполнительные механизмы сработали — натянулись тросы, заставляя опуститься рули, дроссельная заслонка повернулась, позволяя бензину хлынуть в камеру сгорания, воздушный поток уперся в опущенные закрылки, подхватывая самолет. Но на все это было нужно время. А его не было. Совсем. Нос «кукурузника» только начал задираться вверх, а расстояние до несущейся навстречу машины было уже двадцать с небольшим метров. Виталий услышал свой вопль, словно со стороны — он не ругался матом, просто кричал — истошно, на одной ноте. Мотор взревел на пределе возможности, самолет подпрыгнул на ухабе и пошел вверх, мучительно медленно преодолевая земное тяготение. Виталий закрыл глаза, ожидая неизбежного столкновения.

Левое колесо шасси «кукурузника» скользнуло по выпуклому, как бритый лоб, обтекателю кабины многоколесного камеона «Вольво», пронеслось над самой крышей прицепа и, только преодолев еще десяток метров, самолет просел вниз, почти до земли. Произойди это на полсекунды ранее — и все кончилось бы тем, что они завершили бы полет в кузове грузовика, но этого не случилось. Кто-то увидел бы в этом случайность, кто-то — руку провидения. Виталий просто подумал, что, наверное, их время еще не пришло. И мысленно поблагодарил Бога, уже второй раз за этот очень длинный день.

Но эта благодарность была несвоевременна. А вот опоздала она или была произнесена раньше времени — кто разберет. Сергей Иванович сбросил газ, колеса ударились о бетонку так, что что-то внизу, в шасси, хрустнуло. Вслед за этим опустился нос, Виталия болтнуло вперед, ремни натянулись, но головой до приборной доски он все-таки не достал — зато прикусил язык так, что рот мгновенно наполнился соленой, густой кровью. Их несло по мокрому бетону, неровно, почти боком, с большой скоростью — бешено вращался винт, вспарывая пропитанный водой, вязкий воздух. Впереди показалась припаркованная в кармане, красная «альфа-ромео». Она вырастала на глазах и «кукурузник», несмотря на отчаянные попытки пилота затормозить, несся на нее, как андалузский бык, на замершего в испуге тореадора. Дверцы «альфы» распахнулись, выпуская водителя и пассажира.

— Ох, и вмажемся мы в них сейчас, в лобовую, до полного слияния, — подумал Виталий. — Будет доставка грузов на дом. Особенно круто получится — если это не те, которые нас ждут.

Самолет начал разворачиваться вправо, занося хвост поперек дороги, но поступательного движения не прекратил. Виталий прикинул траекторию заноса и понял, что они въедут в «альфу» хвостовой частью фюзеляжа, что, в общем-то, картину лучше не делало. Двое, выскочивших из машины на мгновения замерли, наверное, пораженные зрелищем надвигающегося на них самолета, но, спустя несколько секунд, метнулись к обочине со всей возможной резвостью.

Двигатель умолк. Внезапно обрушившаяся тишина ударила по ушам больнее, чем рев мотора. Стал слышен визг покрышек по мокрому бетону, плачь Дашки из салона и стук капель дождя по лобовому стеклу кабины. Самолет сделал «козла», описывая хвостовым оперением круг в воздухе. Их швырнуло из стороны в сторону, хвост опустился и, прокатившись еще чуть-чуть, машина замерла в неподвижности. Перед лобовым стеклом медленно прошла лопасть винта — словно стрелка гигантских часов. Прямо перед ними стояла «альфа», от обочины к самолету бежали двое мужчин.

Виталий почувствовал, как по спине, вдоль хребта, к ягодицам, сбегают струйки холодного пота. Ноги были ватные. И в туалет хотелось нестерпимо.

Справа раздавались хлюпающие звуки. Виталий обернулся. Сергей Иванович пил водку прямо из горлышка бутылки, которую извлек неизвестно откуда с ловкостью факира, жадно, чуть не давясь. Кадык у него, прямо-таки, ходил ходуном.

— Эй, Серега! — сказал Виталий тихо. — Летун! Ты чего?

Пилот скосил на него глаз, но пить не перестал.

— Ты это заканчивай. Нам еще обратно лететь.

Сергей Иванович сделал еще глоток и, оторвавшись от горлышка, сказал, утирая рот рукавом, совершенно спокойно и беззлобно.

— Иди в жопу, всадник без головы! Достал поучениями. На, лучше, хлебни…

Спорить Виталию совсем не хотелось. Он взял бутылку и влил в горло несколько глотков обжигающей дешевой водки, пахнущей плохим спиртом. И заперхал, брызгая кровью из прокушенного языка. Но легче все-таки стало.

— Ты как? — спросил пилот.

— Бывало лучше.

— Не обосрался?

— Кажется, нет.

— И я — кажется, нет. Но точно не уверен.

— Классная посадка.