Левый берег Стикса Валетов Ян

— А теперь — паста! — Сказал Франц, устраиваясь в кресле и потирая руки. — Знаешь ли ты, герр Краснофф, что такое паста? Нет! Не знаешь! Паста — это чудо, это не пошлый макарон, не ваша русская лапша! Это маленькое итальянское чудо! И главное в нем — соус! Ах, какой соус делает здешний шеф Альбертини! Я даже завидую тебе! Сегодня, ты будешь есть это впервые!

— Я, пожалуй, тоже отлучусь, перед таким торжественным событием, — сказал Краснов, вставая.

— Еще вина? — спросил Франц ему вслед.

— Пожалуй, — через плечо ответил Костя, проходя между столиками.

Краем глаза он заметил, что Турок встал и пошел вслед за ним, на ходу застегивая верхнюю пуговицу спортивного однобортного пиджака.

К туалетам вел недлинный коридор, отделанный полутораметровыми панелями темного дерева. В отличие от зала, где царил полумрак, тут было достаточно светло, и Костя даже прищурился в первый момент. В конце коридора, из дверей слева, показался Глоба, на ходу вытирающий руки носовым клетчатым платком. Он увидел Краснова, идущего навстречу, и к удивлению Кости, как-то подобрался, словно собираясь броситься назад, в мужскую комнату, но тут же с расслабленной улыбкой, двинулся навстречу, одновременно опуская руку без платка в правый карман. В другой момент Краснов не уловил бы некоторой странностив жесте и в выражении лица Андрона Сергеевича, но сейчас…

Продолжая идти и выдавив из себя улыбку, он вдруг понял, что эта странность и нырнувшая в боковой карман рука, нет, не за пистолетом, в кармане явно не было ничего тяжелого, связаны с событиями сегодняшнего дня. И Дитер был прав в своих предположениях.

Они поравнялись. Словно в замедленной съемке Костя видел, как Глоба что-то нащупывает в кармане. Что-то размерами с зажигалку или спичечный коробок, не более. Если есть на свете запах опасности, то именно он ударил Косте в ноздри, перекрывая стерильность кондиционированного воздуха и запахи ароматизаторов. Адреналин хлынул в кровь холодной обжигающей струей, сердце отбило ритм метрономом.

Он взялся за ручку двери и, боковым зрением, отметил, что в конце коридора, между распахивающимися створками, возник Турок. Глоба оглянулся на Краснова через плечо, кося испуганным глазом. Костя распахнул дверь, делая шаг вперед, и услышал из кабинок слева от входа писк пейджера. Дальняя от умывальников дверь в кабинку туалета распахнулась, и оттуда выступил, одетый в синий рабочий комбинезон человек, в черной «омоновке» на голове. В правой его руке Краснов увидел матово поблескивающий пистолет с длинным цилиндром глушителя на стволе.

— Стоять! — сказал человек негромко, по-русски, направляя оружие на Костю. — Руки за голову, и к стене!

Краснов замер.

— Не бзди, салага! Солдат ребенка не обидит! — Сказал человек весело. — Волну не гони, не рыпайся и ничего не будет! Руки за голову! Шевели копытами!

Пейджер продолжал орать у него в нагрудном кармане.

— Вот, блядь! — весело выругался он, и, переложив пистолет в левую руку, полез к себе за пазуху. — Все, что не поручишь этой интеллигенции сраной, все похерят. Еще б позже маяк дал. Хорошо, что ты хоть ссать не начал, терпила.

Костя спиной почувствовал, как начала открываться дверь сзади него, плавно поворачиваясь на хорошо смазанных петлях. Человек в «омоновке», занятый орущим в кармане пейджером, не видел этого, а когда уловил движение, то Турок уже шагнул в комнату и, за те доли секунды, что были отведены на действие, успел и оценить обстановку, и начать работать.

Пистолет с таким же длинным, как и у противника, глушителем, вероятно, был подвешен у него под пиджаком рукоятью вниз и он одним движением — вынимая оружие и отталкивая замешкавшегося Краснова с линии огня — выиграл у оппонента ту четверть секунды, котрая спасает жизнь. Или губит её. Человеку в маске, поднимавшему пистолет левой рукой, именно доли секунды для спасения и не хватило.

Под ухом Краснова раздался хлопок.

Пуля калибром 9 миллиметров, выпущенная из короткоствольного нарезного оружия с дистанции в четыре с половиной метра оказывает сильное останавливающее действие. Особенно, если попадает в голову. Человек в «омоновке», так и не успев поднять оружие, врезался спиной в двери кабинок и, сломанной куклой, рухнул на пол. Отстрелянная гильза, звякнув о фаянс умывальника, запрыгала по керамическому полу.

Время снова набрало обычный ход. Было тихо. Из-под головы лежащего выползла тёмная струя крови, почти черная на белом кафеле. Потом упавший конвульсивно задергал ногами и захрипел. Турок сделал шаг вперед и выстрелил еще раз, целясь в затылок. Пуля с чавканьем ударила в основание черепа. Конвульсии прекратились.

— Уходим, — сказал Турок, поворачиваясь к Краснову. — Быстро. Истерики не будет?

Он говорил по-русски с акцентом, очень твердо выговаривая согласные и, несмотря на шок от происходящего, Костя понял, что перед ним не турок или араб, а болгарин.

— Не будет, — сказал Краснов.

— Проходи в зал. И на выход.

— Понял.

Они вышли в коридор быстрым шагом.

В зале Глоба усаживался за столик. Увидев Краснова, идущего к нему вместе с вооруженным Турком, он стал по цвету напоминать мраморную колонну, возле которой сидел, но бежать не пытался.

Краснов вперился взглядом ему в глаза. Судя по всему, выражение лица у Кости было нехорошее, и Глоба, только что солидный и вальяжный, на глазах начал уменьшаться в размерах, как пробитый воздушный шарик.

— Сейчас сползет под стол, — подумал Краснов. — И правильно. Порву на части, Иуду.

Франц, увидев, как бледнеет собеседник, оглянулся и по его взгляду Краснов понял, что фон Бильдхоффен сообразил, что дело неладно и прокачивает ситуацию. Черт его знает, чему их там, в Гарварде, учили, но в этот момент Франц мало напоминал «ботаника» попавшего в передрягу.

Худощавый, завидя Краснова и Турка, с грацией танцора скользнул между столиками им навстречу, не выпуская из-под наблюдения вход в зал.

Краснов остановился перед Глобой и, опираясь рукой на столик, наклонился так низко, что почти коснулся лбом его лица.

Андрон Сергеевич был не просто напуган. Он был смертельно напуган. Так, что глаза лезли из орбит.

— Ну? — сказал Костя. — Что, коллега, не срослось?

— К — к-к-констан… — выдавил из себя Глоба.

— Что в кармане? Быстро на стол!

Глоба исполнил команду с рвением новобранца. На скатерть упал черный прямоугольник с кнопкой посередине.

— Что же ты, падаль, делаешь?… — ласково произнес Краснов, чувствуя, что гнев поднимается изнутри, как пена, закрывая глаза красной пеленой. — Кто тебе приказал, а?

В это время, сообразивший, что происходит что-то нехорошее, Катенькин вскочил, было, с места, и тут же сел от резкого окрика Турка:

— Сидеть!

— Кто. Тебе. Приказал. — Повторил Краснов.

Теперь уже все в зале заметили происходящее. И двоих охранников, стоящих с оружием в руках, и нависшего над Глобой Краснова. В зале стало неожиданно тихо, как по команде умолкли разговоры, движение прекратилось, и все стало очень напоминать детскую игру «Замри». Только под издевательский аккомпанемент классической фортепианной музыки.

— Оч-ч-чень интересант! — сказал Франц громко, откидываясь на спинку кресла. — Неожиданность. Финал. Герр Андрон, я бы на вашем месте сказать. Или вы любите боль?

Глоба скосил глаза на пульт, лежащий перед ним на столе, потом снова посмотрел в лицо Краснову и взгляд у него стал бессмысленным, как у птицы.

— Константин Николаевич, честное слово…. Я, Константин Николаевич… Меня… Я….

Говорят, что профессионалы охраны действуют настолько быстро, что охраняемые не успевают даже понять, что происходит. За этот вечер Краснов имел счастье убедиться в этом дважды. Он не успел даже охнуть, как пол больно ударил его в правый бок. Рядом о паркет грянулся Франц, не переменив удивленного выражения лица на более подходящее к случаю.

И, в тот же момент, на их стол обрушился свинцовый вихрь, сметающий все на своем пути. Грохот автоматных очередей и отчаянный визг попавших под шквальный огонь людей заполнил зал до краев. Зазвенела разбиваемая посуда.

Приподняв голову, Краснов увидел Турка, припавшего на одно колено. На вытянутых руках он держал свой пистолет и вел беглый огонь по невидимой для Кости мишени. Меду столиками, с ловкостью ящерицы, полз Худощавый.

Рядом, привалившись спиной к опрокинутому столу и подкатив глаза, сидел Глоба. Плечо его было окровавлено и он, сжимая его рукой, дышал мелко, с повизгиваниями. Почувствовав на себе взгляд Краснова, Глоба открыл глаза, вздрогнул всем телом и, неожиданно резво вскочив на ноги, в раскорячку, как краб, бросился к выходу. Костя метнулся, было, за ним, но Франц, вцепившись в него мертвой хваткой, повалил его на пол и страшным голосом заорал в ухо:

— Лежи, дурак! Куда?!!

Костя попытался вырваться, но Франц держал крепко и, пущенная невидимым стрелком очередь, лишь выбила щепу из перевернутого стола, не зацепив никого из них.

За дальней колонной, ближе к входу, внезапно возник Худощавый и, выгнувшись замысловато, отставив под углом руку, открыл огонь из странной формы пистолета, с изогнутым «рожком» магазина под стволом. Звук выстрелов его оружия был неожиданно громким и звонким. У входных портьер кто-то пронзительно закричал, а потом заматерился по-русски. Мимо пробежал Турок с окровавленным, перекошенным лицом, стреляя на бегу и удивительно ловко перепрыгивая через опрокинутую мебель. Рот у него был оскален совершенно не по-человечески.

Что-то с грохотом обрушилось. Замигал свет. Опять застрочил автомат, заклацал пистолет Худощавого. Кто-то заверещал, как подраненный заяц. И тут же все смолкло. Стало слышно, как льется на пол струя вина из разбитой бутылки. И стоны…

Сзади заворочался и сел Франц. Выглядел он совершенно не респектабельно. Впрочем, сложно было выглядеть лучше, имея на костюме все, что несколькими минутами раньше стояло на столе.

— O, Maine Got, — простонал он — Holly shit! Unfucking believable!

И выплюнул на ладонь зуб.

— Новый фарфор, Костя! Совершенно новый фарфор! — пожаловался он.

Костя встал, хрустя битым стеклом.

Вокруг него, словно полураздавленные насекомые, копошились люди, пытавшиеся подняться на ноги. Но, подняться на ноги, было суждено, увы, не всем. Свинец прошелся по залу плотной стеной. В воздухе висел едкий пороховой дым, заглушавший своей вонью запах пролитой крови. За спиной Кости, навзрыд, заплакала женщина.

Он сделал несколько шагов вперед и едва не наступил на лежавшего навзничь Глобу. Очередь угодила ему в грудь и в живот. Он еще дышал, но с присвистом — на губах вскипали кровавые пузыри. Костя присел рядом, но в этот момент Глоба затих, вытянулся, запрокидывая голову, и кровь его хлынула из приоткрытого рта на паркет густой темной струёй. Спрашивать было не с кого. Любитель заграничных вояжей свои земные путешествия закончил.

— После сытного обеда, предательства и минутного ужаса, — подумал Краснов отстраненно.

Чувства человеческой жалости к убитому не возникло, и это не казалось странным. А вот к утерянной информации…

Чуть дальше, у стены лежал человек со смешной фамилией Катенькин. Ему повезло больше — он был жив, но без сознания. Одна пуля прошла через предплечье, вторая прошила икру правой ноги, скорее всего, раздробив кость. Но он был жив и Костя мысленно этому порадовался, сожалея, что плохо думал о парне.

В шаге от Катенькина, привалившись спиной к стене, сидел официант, раненый в живот. Он смотрел перед собой широко открытыми от боли глазами и шумно дышал. У входа, опустив оружие к земле, над телами двух киллеров, стояли Турок и Худощавый, оба раненые, но еще не чувствующие этого в горячке боя. Костя подошел еще ближе и посмотрел на стрелявших.

Один из них, высокий худощавый мужчина лет сорока, убитый выстрелом в горло, был одет в такой же комбинезон, как и тот весельчак, что остался лежать в туалете. Второй был, чуть моложе возрастом, тоже коротко, по-военному, стриженый, в обычной гражданской одежде. Он так и не выпустил из рук «Калашников» и, лежа на спине, напоминал солдата, стоящего в почетном карауле. На серой ветровке, застегнутой под горло, были видны три отверстия от попавших в грудь пуль.

— Надо уходить, — прошепелявил сзади Франц. — Я останусь. А тебе надо ехать. Дай паспорт.

Костя посмотрел на Франца с недоумением.

— Дай паспорт, — повторил тот. — Так надо.

— Хорошо.

Фон Бильдхоффен обвел взглядом побоище, царившее в зале. Раненых, насмерть перепуганных, убитых и повернувшись к Косте, сказал:

— Дитер ошибся. Вы, русские, совершенно сумасшедшие. Дикари с автоматами. Ему надо было не помогать тебе. Или помогать, но не так.

Краснов молчал. Франц сплюнул кровью и посмотрел Косте в глаза.

— Быстро уезжай. Ничему не удивляйся. Все, что надо, тебе расскажут. Удачи. Камен, — сказал он, обращаясь к Турку, и очень быстро заговорил по-немецки.

Тот кивал головой, зажав рукой полуоторванное пулей ухо.

Через две минуты «Мерседес», за рулем которого сидел Худощавый, стремительно уходил в сторону от центра Берлина, увозя Краснова в неизвестность, подальше от приближающихся полицейских сирен.

Один из переделанных нашими отечественными шутниками от бизнеса законов Мерфи гласит: «Если дела идут плохо — не печалься. Они пойдут ещё хуже». На самом деле, вариаций может быть бесконечное множество и желание шутить на эту тему пройдет не скоро.

В стране победившего абсурда, где законы могут меняться раз в месяц, а обещание правительства однозначно означает, что вскоре произойдет нечто совершенно противоположное, гениальный Мерфи своих законов не издал бы. Не потому, что не смог создать — конечно, смог бы. Просто писал бы их каждый день, а потом переделывал, в соответствии с изменениями. И так — бесконечное число раз.

Гельфер, не терявший чувство юмора даже в периоды временных сложностей в работе, которые грозили стать постоянными, изрек свою версию закона Мерфи, как раз перед выборами.

— Знаешь, Костик, — сказал он, потягиваясь в кресле — дело шло к полуночи, и спать хотелось ужасно. — Если дела идут хорошо, можешь не сомневаться, скоро они пойдут плохо.

И, действительно, у него были все основания так говорить. Давление на банк, последние несколько месяцев, ощущалось достаточно сильно. Неприятности были и у Тоцкого, и в кредитном управлении, и у отцов-учредителей. Вольница, похоже, заканчивалась. Родина призывала своих героев поделиться.

Если проблемы Андрея, с его «черным» бизнесом и постоянной игрой в «кошки-мышки» с силовиками и бандитами, были, в общем-то, ожидаемы и объяснимы, то проблемы кредитного управления навалились, как снежный ком. Проблему видели и до того, но даже самые худшие прогнозы оказались оптимистическими. Невозврат кредитов был настолько прибыльным бизнесом, что играть в эту игру, ставшую, воистину, народной, принялись правоохранители, бандиты и обычные бизнесмены.

Схема была проста, как грабли и имела две основные разновидности — криминальную и …. тоже криминальную. Различались они, как водится, возможностями и умом тех, кто проводил их в жизнь. По «тупой» схеме, полученный кредит обналичивался через фирмы-однодневки и растаскивался по карманам. На упавшие «с неба» деньги покупались машины, квартиры, золото и шикарная, но недолгая жизнь украинского Креза. Потом похмельного, но довольного кредитора находили и сажали. При этом, правда нечасто, часть не пропитых им денег возвращалась в банк.

Иногда выяснялось, что сам кредитор — обычный «лох», а кредит ушел к совершенно другим людям, которых и трогать-то опасно, не то, что требовать с них какие-то деньги. В этом случае была вероятность, что «лох» отправился кормить рыбу в городской акватории или работает бетонной колонной на строящемся объекте и концы, в прямом и переносном смысле, исчезали в воде.

В случае подхода к проблеме скорого обогащения за чужой счет с умом, все делалось намного изящнее. Взятые деньги, проконвертировавшись по совершенно «левому» контракту, отправлялись за рубежи родины навсегда. За ним отправлялся на постоянное место жительства и сам кредитор. Разумеется, поиски его в таком случае были безрезультатными, конечно, если страна для жительства была выбрана правильная. Зачастую, исполнителю операции доставался только некоторый процент от украденных денег, а основная сумма, там же, за рубежом, «пилилась» идеологами сделки, гражданами нелишенными патриотизма, которые пределы Украины покидать не собирались.

Самые же практичные делали так, чтобы и волки были сыты, и овцы целы. В их схеме, помимо жажды обогащения, присутствовало некоторое знание экономики и трезвый расчет. Суть расчета лучше всего отображала первая часть известной народной поговорки «Лучше сорок раз по разу …».

В схеме присутствовали и «левый» контракт, и «выгон» денег за границу, но учитывалась инфляция, чье победное шествие по стране продолжалось. Контракт не выполнялся, что было ненаказуемо, деньги в страну, по причине срыва контракта, возвращались, что поощрялось. Разница, образовавшаяся за три месяца, зависала на оффшорной «прокладке». Оставшаяся валюта продавалась на бирже по коммерческому курсу, и превращалась в страшное количество ежедневно и ежечасно инфлирующих карбованцев. Банк получал свое, с процентами, что было приятно банку, а организаторы оставляли в кармане процентов 60 от взятой в долг суммы. Но в валюте. И на зарубежных счетах. Ну что такое 360 процентов годовых, если инфляция достигает 50 процентов в месяц? И досыта, и без греха.…Причем, хоть сорок раз по разу — не придерешься. Ни тебе товара, ни хлопот с его продажей, ни налогов и нарушений текущего законодательства. Куда там Нью-Йоркской бирже!

Но статистика наука точная, и на одного умного приходится, как минимум, десять дураков. Служба безопасности, в это время только набиравшаяся силы и опыта, сбивалась с ног. Клерки кредитного отдела истощили все душевные силы в борьбе с искушениями в виде взяток, предлагаемых несознательными гражданами, а секретарши не могли справиться с лишним весом из-за многотонных шоколадных подношений.

Для любого банка кредитный портфель — это жизнь. Конечно, существует еще тысяча и один способ заработка денег с помощью финансовой структуры. Но банк и кредиты — понятие неразрывное. По большому счету, банк для того и создается, чтобы давать деньги в рост, под проценты. Но, к сожалению, есть еще такое понятие, как риски. И риски по кредитам перекрывали все разумные пределы.

Нужен залог? Естественно! Но откуда у предпринимателя то, что можно взять в залог? Кредит должен быть «коротким»? Понятно и ежу! Но кому нужен «короткий» кредит? Страхование? Превосходно! А что можно получить со страховой компании в случае невозврата? Да то же, что и с мертвого осла. Что же делать? Работать!

— И этот кошмар называется банковская деятельность! — сетовал Гельфер.

— И это ты называешь кошмаром? — огрызался Тоцкий, у которого под Житомиром попали в тяжелую автомобильную аварию два курьера с семьюстами тысячами долларов наличными, а Шестое управление устроило налет на конвертационный центр, после того, как благосклонно приняло ежемесячный взнос за «крышу». — Ты еще кошмара не видел. Балансы, дебеты, кредиты… Наивный!

И вылетал за двери, на ходу отдавая распоряжения своим добрым молодцам.

— Мне даже интересно, как долго система продержится в таком виде? — Гельфер подергал себя за ус. — Это не система. Это хаос. Скажу больше — это бардак. Это даже не бардак — ни в одном порядочном бардаке не будет такого бардака.

— Ты когда-нибудь был в бардаке? — насмешничал Калинин. Гельфер слыл настолько прекрасным семьянином, что Тоцкий публично заявлял, что и в браке Артур остался девственником. — Ты радуйся. Ты на этом хаосе деньги зарабатываешь?

— Инфаркт я на этом всем зарабатываю, — ныл Артур. — Это афера!

И он был близок к истине. Это и была афера, только государственного масштаба. В стране, где официально никогда не было ни бедных, ни богатых, где организация кооператива считалась признаком чрезвычайной предприимчивости, а воровство — единственным способом обогащения, шло первоначальное накопление капитала. И в этой стране уже были и бедные, и богатые. Только, на тот момент, мало кто об этом знал.

Костя хорошо понимал, что сутью новой системы и есть видимое отсутствие системы. Как иначе отгрызть от жизни свой кусок? Но этот хаос, на самом деле, сложный, саморегулирующийся механизм, отсеивающий и беспощадно сминающий слабых и неприспособленных. Этот хаос не знает жалости. Он не прощает ошибок. У него свои антитела — в золотых цепях, кожаных куртках и турецких «адиках». И в мундирах при погонах, под которыми те же золотые цепи. И эти «фаги» сжирают все, до чего могут дотянуться — жадных, слабых, совершивших ошибку и просто оказавшихся рядом.

Поэтому главная цель — выжить. Удержаться. Не утонуть в этом мутном потоке. А, по возможности, лавируя, ухватить свой кусок. И не превратиться в мутантов, которые, нацепив красные пиджаки, нарезали круги вокруг банка днями и ночами, включая выходные дни и общенародные праздники.

Тигр умер. Наступило время шакалов. Но самые удачливые и умные из них, со временем, презрев законы эволюции, превратятся в тигров. Только тигров будет много и борьба за вершину горы вступит в новую фазу.

— Ты упрощаешь. — Говорила Диана, сидя напротив него поздно ночью, на их кухоньке, когда Марк уже давно спал и видел третий сон. Костя часто ужинал после полуночи — раньше он домой не попадал. — Ты все упрощаешь, мой умный муж. У Алена Рене был когда-то такой фильм… «Мой американский дядюшка», кажется. Видел?

— Не помню, малыш. Я после десяти вечера уже ничего не помню.

— Сейчас вспомнишь, если видел. Там люди, их жизнь, сравниваются с действиями крыс, на которых проводят эксперименты. На уровне основных рефлексов. Вспомнил?

— Очень смутно. Что-то читал, кажется. Такие эксперименты и сравнения раньше были очень популярны. Ну и?

— Если честно, то, на первый взгляд, очень похоже, что Рене прав, когда сравнивает людей с животными. Выходишь — просто ошарашенный. Если не задумываться и не пытаться противоречить. — Она прищурилась и хитро посмотрела на него, ожидая встречного вопроса. Костя, естественно, игру поддержал.

— А если пытаться?

— Тогда — у людей все гораздо сложнее. Хотя суть — та же. Инстинкт самосохранения, инстинкт размножения…

— Тогда в чем различие?

— В сфере эмоциональной. Отбрось её — и все наши действия чисто рефлекторны. Без нее — мы животные — и всё!

— Понимаешь, Ди, я каждый день сталкиваюсь исключительно с рефлекторной схемой. Идет борьба за выживание. Цель — власть, деньги, еда, выпивка, хороший секс. Вот все, что интересует людей. Власть — всегда на первом месте. Остальное — тасуй, как хочешь. Рефлексы, просто рефлексы! Причем всего хочется так сильно, что даже рефлекс самосохранения отступает. Помнишь, в детстве были картинки-шарады — найди десять отличий? Я не найду. Крысы, шакалы, обезьяны — назови, как угодно. Разница, наверное, тут ты права — в эмоциональной сфере. Только самой сферы-то — нет. И не предвидится.

— А ты? Твоя компания? Тоже на уровне рефлексов?

— Сейчас? Наверное — да. Мне некогда задумываться. Я в гонке. И Артур. И Миша. И Андрюша. Нам нужны безошибочные рефлексы. На терзания нет ни сил, ни времени. Мы — машина для производства денег. Инструмент для скупки предприятий. Прачечная. Мы обязаны быть предельно функциональны.

— Ты — и машина. Я думала, что это несовместимо. Разве я за машину выходила замуж?

— Считай, что у меня раздвоение личности. Для тебя и Марика я не машина. У крыс бывают раздвоения личностей? Что там говорил твой Рене по этому поводу?

Он подошел к окну. Набережная была полутемной. За полосой бетона угадывался Днепр, недавно взломавший зимний лед. Прорезав полумрак фарами, по дороге проехала машина. Диана подошла сзади и обняла его, прижавшись к спине Кости всем телом. Несколько минут они стояли молча, глядя в ночь за стеклами.

— У крыс нет личности, Костя. И у шакалов нет. И у тигров, хоть они могучие и смелые. Только у человека.

— Значит, я пока еще человек.

— Ты мой самый лучший человек. Ты сомневаешься, переживаешь, боишься, в конце концов.

— Есть только две вещи в мире, которых я боюсь, Ди. Потерять вас. И потерять себя.

Он повернулся к ней лицом и посмотрел в глаза. Это был взгляд прежнего Краснова. Того, которого она полюбила почти семь лет назад.

— Значит, — сказала Диана, — страхов у тебя добавится.

— Почему?

— Ты что, совсем ничего не замечаешь?

— Нет, — казал Краснов с недоумением. — А в чем дело?

— Господи, Боже мой, — подумала Диана, — ну, почему мужчины никогда не могут хотя бы немного подумать о чем-то, кроме своих проблем?

— Дело в том, мой обожаемый муж, что мы уже десять недель ждем второго ребенка.

На то, что бы выносить и родить ребенка надо 9 месяцев. Иногда — меньше. Иногда — чуть больше. На то, чтобы убить человека, нужно несколько секунд. Этому можно не учиться, хотя этому учат. Без специальных знаний, это может быть сделано неэффективно, но на конечный результат, все таки, не повлияет. Убить может каждый. Осознанно, случайно, в порыве гнева, в состоянии аффекта. И каждый, конечно, может быть убитым — как кому повезет. У людей прошедших специальную подготовку, шансов умереть по чужой воле значительно меньше. Но никто из них не застрахован от случайности.

Тот, кого Диана окрестила Болеком, был профессионалом. За плечами у этого парня была одна война, один региональный конфликт, служба в милиции и безопасности «СВ Банка». Он был человеком бесконечно преданным лично господину Лукьяненко, недалеким и малообразованным. В жизни его интересовал только спорт и, иногда, женщины. Лучше — проститутки, хлопот меньше. И, чтобы не платить. Не платить он научился еще в ППС. Зачем? Власть ни за что не платит.

Он любил свою мать, хотя видел редко. Почему-то, вспоминая ее, он всегда представлял себе её руки. Большие, теплые и красные от стирки. И запах хозяйственного мыла. И вкус вареников с вишнями и домашнего кваса. Слово «мама» означало слово «дом». Постель с пуховым одеялом. Старый холодильник с пожелтевшей от времени эмалью. Дощатые полы со скрипом.

К отцу относился равнодушно — что с него возьмешь. Работяга. Завод, пивная, дом, опять завод. Не жизнь — каторга. Лошади так не живут. Он почти не вспоминал о нем. Незачем.

Убивать он не любил. Но приказ, есть приказ. Надо — сделаем. Жалости не испытывал. Отвращения тоже. Это в первый раз, застрелив юношу-моджахеда в свои неполные 19 лет, он блевал за стеной сакли до боли, до желчи.

Тогда он успел первым. Был — даже не переулок, так, проход между двумя мазанками. Красная с желтым пыль, удушающая жара. И этот пацан с древней английской винтовкой «Спрингфилд». Два метра расстояния и ни секунды на размышление. Ему повезло — короткий «АК-74» более удобен в ограниченном пространстве, чем тяжелый, неповоротливый карабин. Когда мозг выплеснулся на стену серой кашей, он даже не понял, что успел выстрелить.

Бой был коротким. Ночью ему снился убитый. Он стонал и метался во сне, пугая соседей по казарме. Потом он убивал еще. Но такое с ним было первый и последний раз. Спал он теперь крепко и без сновидений. И воспоминания его не беспокоили. Что поделаешь — такая работа.

А разве ж сегодня — это работа? Баба с детишками, толстый придурок с усами, как у казака на пачке сигарет. Ну и хули, что она жена управляющего? Олег приказал — будет сделано. Работа непыльная — сиди, стереги. Скажут прибить — сделаем. Скажет трахнуть — трахнем. Не вопрос. По пятерке баксов — за три дня работы. Да за пять штук я воробья в поле лопатой загоняю. Мне в Карабахе платили 700 баксов в месяц. Так там приходилось жопу под пули ставить! А тут — пятерка ни за что. А потом — на две недельки к морю. Кайф! С телками. Шашлыки. Только не бараньи. Я терпеть не могу баранину. Говно. Пусть черножопые жрут. Пять — шесть кусков ароматной свинины, зажаренной до розовой корочки. С колечками лука. Он зачмокал губами во сне.

И умер.

Он еще сидел в кресле, перед работающим телевизором, уронив голову на грудь, как спящий, но из ушей и носа вытекали струйки крови.

Карпенко Николай Васильевич, по кличке Рыба, сержант запаса, двадцати семи лет от роду, свои счеты с жизнью закончил окончательно.

Она убила его одним ударом бейсбольной биты, который получился очень сильным и удачным, наверное, от отчаяния и страха.

Труднее всего было решиться. Она замерла, с занесенным над его головой оружием, не в силах бросить его вниз, на коротко стриженый затылок. Но, Болеку снились продажные девки и шашлык, он вздохнул и заворочался, в предвкушении. И Диана испугалась, что он проснется и всему плану придет конец. Обмотанная кухонным полотенцем бита скользнула вниз, и Господь подарил сержанту Карпенко легкую смерть взамен бессмысленной жизни. Звук удара был глухим, словно на ковер упала книга.

Диана медленно опустилась на колени. Её вырвало, несмотря на то, что она зажала рот рукой. Рвота была слишком обильной, чтобы сдержаться — хлынуло и через нос, и между пальцами. Несколько секунд она была на грани обморока, но, опершись головой на подлокотник кресла, в котором лежал труп, она, с трудом восстановив дыхание, беззвучно заплакала. И ей сразу стало легче.

Она понимала, что с этого момента счет пошел на минуты. Те, кто отдыхал внизу, глядя телевизор, те, кто караулил подъезды к дому, в любой момент могли подняться в верхний холл, просто, чтобы поболтать, скоротать время во время ночного дежурства. Снизу, с кухни, доносились голоса охранников. Громко работал телевизор — кажется, показывали футбол. Пять, десять, пятнадцать минут — сколько у них есть?

— Господи, — подумала Диана, — прости меня за то, что я сделала. Прости и помоги.

Преодолевая отвращение, она откинула полу пиджака Болека и проверила карманы.

Удостоверение, бумажник из плохой кожи, ключи, сигареты, разовая зажигалка. Из подмышечной кобуры она достала тяжелый пистолет. Все. Ни рации, ни запасной обоймы, ни телефона. Внизу кто-то засмеялся в полголоса, перекрывая шум трансляции, и Диана вздрогнула всем телом. Все.

Беззвучно, как тень, она скользнула в детскую и аккуратно закрыла за собой дверь. Повернула ключ в скважине — какое счастье, что они не забрали ключи, все-таки лишние несколько минут. Теперь — стул в дверную ручку, и вперед.

В свете ночника она увидела широко открытые глаза Марика — огромные от испуга на мертвенно бледном лице. Спящая Дашка, свернувшаяся клубочком на кровати. Сидящий на полу Гельфер, похожий на брошенного, на ковре у дивана плюшевого мишку. Белая змея, из связанных большими узлами простыней, у балконной двери. Темнота за окнами, дышащая запахами леса и реки. И запахом страха.

— Мама, — выговорил Марик тихонько, — руки… Мама…

Диана посмотрела на свои кисти. Правая рука, в которой был зажат пистолет, была покрыта глянцевой, черной в полумраке, пленкой крови. Еще одно пятно расплылось по рукаву ветровки.

— Быстро, — сказала Диана, свистящим шепотом. — Нет времени. Сынок, ты первый.

Простыни скользнули вниз. За ними, забросив за спину арбалет, исчез Марик. Диана присела на корточки рядом с Артуром.

— Арт, надо спускаться.

Гельфер поднял на нее глаза, в которых была боль, был страх и отчаяние. Но не было надежды. Никакой.

— Он мертв, — подумала Диана. — Он уже мертв. Боже мой, Арт, ты уже не веришь в то, что сможешь выжить.

— Я попробую, — проговорил он, не отрывая от нее взгляда. — Если… — он сглотнул, и начал фразу сначала. — Если что случиться… Со мной, Диана… Если, что-то случиться, позаботьтесь о Машеньке и детях.

— Кончай умирать, — сказала Диана твердо, и сжала его плечи изо всех сил. — Ты еще жив, Артур! Пока ты жив — ты можешь бороться. Некогда болтать. Я передаю Дашку Марку, спускаюсь. За мной ты. Сможешь?

— Я отдохнул, — он улыбнулся невесело. — Попробую.

Диана подняла на руки сонную дочь, быстро обвязала ее, упряжью, сымпровизированной из банных полотенец, упряжью, и спустила Дашку в темноту под балконом, прямо на руки Марику.

Набросив на плечи лямки рюкзачка, шагнула через перила и, охватив материю руками и коленями, проклиная мысленно свои слабые руки, спустилась на клумбу. Предплечья заболели мгновенно, словно руки пытались выдернуть из суставов. Марик держал Дашку на руках, и она спала, положив похожую на одуванчик, кудрявую головку, на плечо брата. Диана невольно улыбнулась — настолько умилительна была поза детей. Но и настолько же неуместна — здесь и сейчас.

Через перила балкона грузно перевалился Гельфер, сдавленно покряхтывая от натуги, начал спуск, но не удержался и рухнул вниз мешком, метров с двух. Мягкий газон принял его тело почти беззвучно, во всяком случае, звук громко работающего телевизора перекрыл звук удара о землю, но она явственно услышала в тишине хруст рвущихся связок. Или сломавшейся кости — с таким звуком могла сломаться нетолстая ветка. Гельфер не закричал. Трудно представить себе, как он сдержался, боль, наверное, была страшная, но он не издал ни звука. Диана склонилась над ним, и увидела в неверном ночном освещении, что побелевшее лицо Арта покрыто крупной испариной, словно дождевыми каплями. Из закушенной нижней губы вниз, по подбородку, побежали две черных струйки крови.

— Открой глаза, открой глаза, — зашептала Диана ему в ухо, — Арт, миленький, я тебя прошу, открой глаза…

Но когда он попытался это сделать, Диана чуть не закричала от страха. Под поднявшимися веками в темноте блеснули два бельма. Гельфер был на грани потери сознания, и, судя по закатившимся глазам, было бы лучше, что бы он его потерял.

Он выдохнул, почти не слышно, подбородок его задрожал.

— За что? — подумала Диана. — За что его так?

Она, почему-то, именно в этот момент, представила себе Артура, идущего по центральному проходу зала театра на Таганке, в спектакли которого Арт безумно влюблен еще со школьных лет и не пропускал ни одной премьеры с «семьдесят лохматого года». Такого толстого, неуклюжего, но, все равно, элегантного в своем сером костюме и сверкающих черных туфлях. Узнаваемого публикой театрала-завсегдатая, будущего мецената. Со своей фирменной улыбкой под рыжими усами. С круглыми, чуть навыкате глазами. Как он идет, кивая направо и налево, раздавая улыбки, благожелательный и вальяжный. Хрупкую Машеньку Гельфер, и Аркадия с Наташкой, рыжих, словно солнышко, идущих сзади него. И, неожиданно ясно, поняла, что все это уже было. И любовь к театру, и любовь к жене, и любовь к детям. Теперь уже — только было. В прошедшем времени. Вчера. И все кончилось. В тот момент, когда к нему подошел человек с добродушным лицом молодого Харона и пригласил пройти с ним, проследовать, мать его так, с ним, для выяснения некоторых вопросов.

Всего на минуточку, как обычно. Всего лишь навсегда.

— Надо вставать, Арт, — тихонько проговорила она. — Надо идти.

Как же тяжело лгать. Как же тяжело говорить то, во что не веришь. Надо бы просто сказать: «Прощай, Арт». И на этом — все. Ей не дотащить Гельфера до реки. Ей не дотащить его даже до пляжа.

Она попыталась приподнять его, но безуспешно. В тишине было слышно, как орет телевизор на первом этаже. А лес был безмолвен, только один раз пронзительно вскрикнула какая-то ночная птица.

Диана, пригибаясь, выглянула из-за угла. На подъездной дорожке, между горящими в полнакала матовыми шарами светильников, вышагивала долговязая фигура часового. Свет, лившийся из окон первого этажа, создавал резкую тень между освещенной и неосвещенной частью участка и, если не шуметь, то, пользуясь темнотой, можно было добраться до пляжа незамеченными. Но без Гельфера.

Диана оглянулась на детей, почти невидимых в густой тени дерева, на лежащего навзничь Артура и приняла решение окончательно.

Гельфер, приподняв голову, ждал ее возвращения.

— Артур, — начала она.

— Помолчи, Ди.

— Я…

— Послушай меня, пожалуйста. Мне трудно говорить.

Диана замолчала. Артур перевел дыхание и продолжил.

— Ты сейчас уйдешь. С детьми.

Если он и ждал, что она будет противоречить, то ничем не показал этого.

— Оставишь мне пистолет.

Он попытался привстать на локте и тихонько застонал. Левая нога Гельфера лежала под неестественным углом к корпусу, сломанная в колене.

— Ты только помоги мне добраться до угла дома. Если.… Если они увидят, что вас нет, они выйдут… Много я не обещаю, но одного — двух я подстрелю. По крайней мере, я задержу их. На некоторое время.

Она молчала. Что можно было сказать?

— Ты передай, пожалуйста, и Маньке, и детям, что я их очень люблю.

Он остался лежать, в густой тени полувековой сосны, в десяти метрах от крыльца дома, опираясь спиной на шершавый, липкий от смолы, ствол. Она отдала ему пистолет и поцеловала колючую от отросшей щетины щеку. Он придержал ее за руку, совсем легко, касанием, почему-то, холодной и сухой ладони и, прикрыв глаза припухшими, ставшими похожими на черепашьи, веками, проговорил одними губами:

— Спасибо, — потом пушистые, рыжие ресницы поднялись, и он посмотрел на нее своим обычным, совиным взглядом круглых, внимательных глаз. — Это, оказывается, совсем не страшно, Ди. Глупо, заканчивать дорогу так, но совсем не страшно. В постели было бы страшнее.

— Там предохранитель… — зачем-то сказала Диана.

— Я умею стрелять. Уходи. Постарайтесь выжить. — Он улыбнулся одним углом рта. — Будет обидно, если все зря…

Он переложил пистолет в правую руку.

— Прощай, Арт, — сказала Диана и скользнула в темноту, подхватив на руки дочь.

Одетый во все темное Марк бесшумно двигался сбоку, в метре от нее и чуть впереди. Диана почувствовала, что лицо у нее совершенно мокрое от слез, хотя она не понимала, что плачет. Та, вторая женщина, внутри нее, рыдала навзрыд, а она, сосредоточенная и целеустремленная, не имела такой возможности. Хотя, как хотелось, Боже мой, как хотелось, зарыдать в голос. Некрасиво, по-бабьи, размазывая тушь. И смыть с рук, засохшую уже, кровь.

Потом. Все потом.

Под ногами зашуршал песок. Они взяли влево, ближе к кустам — там начиналась тропинка вдоль берега, и оттуда можно было переправиться на другую сторону, оставаясь невидимыми из дома — обзор перекрывала старая, рассохшаяся ветла, склонившаяся к самой воде. И тут Марк резко остановился, настолько резко, что Диана чуть не налетела на него, и медленно-медленно присел.

Сквозь удары сердца, звучавшие в голове, как барабаны, Диана услышала звук падающей в воду струи. А еще через несколько секунд, когда глаза привыкли к темноте, на фоне черной, глянцевой поверхности реки, различила у самой кромки воды, как раз у ветлы, куда они стремились дойти, черный силуэт человека.

Он мочился в воду, и именно этот звук — к их счастью, услышал Марк. Еще несколько метров — и они бы налетели на него с разбегу. Но и сейчас ситуация была немногим лучше. Если человек повернется, то их шансы быть обнаруженными будут 50 на 50. Звук бьющейся о воду струи стал чуть тише, потом прервался несколько раз и затих. Человек у воды несколько раз характерно передернул плечами. Звук закрывающейся «молнии». Мужчина, посвистывая, пошел вдоль берега, подсвечивая себе фонарем.

И тут Диана увидела, что Марк, припав на колено, держит его на прицеле арбалета. Молча, почти не шевелясь, разворачивая корпус, как учил его Костя, вслед за перемещающейся вдоль кромки реки, фигурой. Охранник остановился, сунул фонарик подмышку. Щелкнула зажигалка, и в темноте затлел огонек сигареты. Теперь Диана различала профиль сына — склоненная к легкому прикладу, голова — серый силуэт на черном фоне. Она поняла, что не видит выражения его лица, и, мысленно, поблагодарила судьбу за это. Ей, почему-то, совсем не хотелось запомнить его таким. Марк ждал. Еще пять-шесть шагов и они, оставаясь невидимыми, скользнут в заросли, на узкую неприметную тропку. Шаг. Еще шаг. Спина часового исчезала в сумраке безлунной ночи. Дашка у нее на груди дышала глубоко и спокойно, словно лежала в своей кроватке, уткнувшись носом в подушку и выпятив вперед, чуть капризно, губки.

— Ну, — подумала Диана, — давай же, иди. Иди, сукин сын!

Но он обернулся, не дойдя до камышей на той стороне пляжа, и двинулся в их сторону, напевая что-то себе под нос. Луч фонаря скользнул по кустам в полутора метрах от них. Плясал в воздухе, надвигаясь, огонек сигареты. Дистанция сократилась до десятка метров. Сердце билось у Дианы в горле. Но двигаться, до той поры пока был хоть один шанс не выдать себя, было нельзя. Восемь метров. Луч фонаря белым пятном скользит по песку. Шесть. В мире не осталось ничего, кроме шуршащего звука песка под ногами идущего, гудения комаров и плеска воды. Свет упал на них внезапно. Замер. Тонко тренькнула тетива. И это был единственный звук, прервавший гармонию ночи.

Луч медленно опустился на песок. Потом фонарик с глухим стуком упал охраннику под ноги. Человек остался стоять и сигарета в его губах, по-прежнему, горела в ночи маленькой красной звездочкой. А, еще через секунду, он, кучей тряпья, осел на землю. Сначала подогнулись ноги, а потом тело медленно и беззвучно завалилось на бок. Так падает тряпичная кукла. Так складывается марионетка, брошенная кукловодом. Так падает труп. Живой человек не может так упасть. И, еще до того, как луч лежащего фонаря упал на лицо человека, Диана знала, что он мертв. В желтом, от подсевших батарей, электрическом свете она узнала убитого. Это был Лёлек, на тридцать минут переживший своего напарника — Болека. Он тоже умер мгновенно. Из его правой глазницы торчало оперение короткого арбалетного болта. Диана с ужасом посмотрела на сына. Он по-прежнему стоял на одном колене, опустив арбалет.

— Сынок, — выдавила из себя Диана и сама не узнала своего голоса.

— Я в порядке, мам, — прошептал он.

Она слышала, что он не в порядке. Совсем не в порядке.

Он качнулся и упал лицом в песок. Руки Дианы были заняты Дашкой, она неуклюже села рядом с сыном. Он лежал, дрожа всем телом, как от лихорадки — то ли плакал, то ли истерически смеялся — но при этом, не издавая ни звука.