Я все исправлю. Тонкое искусство примирения Лернер Харриет
Не знаю, как Летти удалось обратиться к дочери так открыто, сняв все защитные барьеры. Она не стала говорить, что считает это насилие собственной виной, не стала называть себя плохой матерью. Но, оказавшись под градом обвинений, она сумела по-настоящему услышать дочь и предложить ей всю свою любовь.
Летти вовсе не пыталась отрицать гнев дочери и фокусироваться на собственных страданиях. Она не предлагала дочери успокаивать и защищать себя. Она извинилась за свою роль в этой ужасной истории, и извинение ее было искренним и целительным и для нее самой, и для ее дочери.
Целительная сила извинения Летти заключалась еще и в том, что оно было кратким, безо всяких дополнений. Она не стала говорить: «Мне очень жаль, но ты должна помнить, что я ничего не знала», или: «Мне очень жаль, но твой отец был слабым человеком. Он не мог отвечать за себя», или: «Мне жаль, но это произошло очень давно, и теперь нам нужно оставить это в прошлом и жить дальше». Она не сказала даже: «Надеюсь, ты простишь меня». Конечно, Летти надеялась, что Ким ее простит. Но истинное извинение не включает в себя просьб – даже о прощении.
«Мне жаль» – это лишь первый шаг
Летти заслужила орден мужества за искреннее извинение перед Ким. Когда мы встретились на следующей неделе, она выразила надежду, что этот разговор положит конец боли прошлого. Всем нам хочется, чтобы самые эмоционально болезненные проблемы можно было решить за один разговор, но, к сожалению, так не бывает.
На следующем сеансе я узнала, что после окончания курса семейной терапии, когда Ким было тринадцать, разговор о сексуальном насилии так и не состоялся. Молчание Летти объяснялось ее стремлением не травмировать дочь. Но ее нежелание вторгаться в личную жизнь Ким или бередить рану привело к тому, что она невольно оставила дочь наедине с худшим событием в ее жизни. Когда люди страдают, как страдала Ким, их страдание зачастую усугубляется: во-первых, потому что они пережили болезненное событие; во-вторых, потому что самый важный в их жизни человек не хочет об этом знать и говорить.
Через несколько сеансов Летти рассказала мне о субботнем походе в кино и совместном ужине по ее инициативе через неделю после похорон отца Ким. Летти выбрала фильм, не зная, что в нем есть сцена, в которой насилуют девочку-подростка. Когда Летти и Ким ужинали вместе и обсуждали кино, ни одна из них не упомянула о сексуальном насилии.
– Напомнила ли вам сцена насилия то, что произошло с Ким в вашей семье? – спросила я.
– Конечно, я не могла об этом не подумать, – ответила Летти. – Уверена, что и Ким подумала об этом. А разве могло быть иначе? Из кино она вышла в мрачном настроении. Похоже, я сделала неудачный выбор.
– Вам не хотелось поговорить об этом? – поинтересовалась я. Ведь обе женщины после фильма думали об одном.
– Нет, – покачала головой Летти. – В тот вечер я хотела отдохнуть и расслабиться вместе с дочерью. Но я ошиблась с выбором фильма. Я не хотела усугублять ситуацию, поднимая тему сексуального насилия. Если бы Ким хотела поговорить об этом, она бы сама начала разговор.
Сцена сексуального насилия в фильме стала поводом затронуть болезненную для обеих женщин тему. Учитывая ее популярность в средствах массовой информации, таких поводов и раньше возникало бесчисленное множество. Но фильм был первой возможностью поговорить о насилии после смерти отца Ким, однако разговора не последовало, и это привело к отдалению дочери от Летти.
Что произошло бы, если бы после фильма Летти повела себя иначе? Представим, что она обратилась бы к дочери с той же открытостью, какую продемонстрировала в своем извинении. Она могла сказать что-то вроде:
– Ким, мне очень жаль, что я выбрала этот фильм. Мне хотелось, чтобы мы хорошо провели время. Я не хочу омрачать наш вечер и не знаю, что сказать. Просто хочу, чтобы ты знала: когда я смотрела сцену насилия, то думала только о том, что сделал с тобой твой отец. Мне было очень больно. Ты должна знать, что я люблю тебя, и ты не одинока в своей боли.
Как повела бы себя Ким? Конечно, она испытала бы сильные эмоции. Но, скорее всего, она ответила бы кратко: «Я не хочу говорить об этом», или: «Забудь. Не думай об этом». Субботний вечер – не лучшее время для обсуждения сложных проблем, которые не обсуждались с тех пор, как Ким было двенадцать. Такой разговор непросто вести даже при самых благоприятных обстоятельствах.
Но какой была бы долгосрочная реакция Ким? Я представила, какое влияние оказали бы слова матери в перспективе. Ким могла бы почувствовать определенную благодарность за то, что мать обратилась к ней именно так.
Продолжение разговора
Когда я предложила Летти подумать, где после ее мужественного извинения мог бы продолжиться их разговор с дочерью, она дала мне вполне предсказуемый ответ:
– Я буду ждать, когда Ким сама заговорит об этом. Я буду следовать за ней в этом вопросе.
Мы почти всегда предоставляем страдающей стороне право возобновить разговор о болезненном или травматическом событии прошлого. Наше поведение продиктовано лучшими намерениями. Но так быть не должно. Эта ответственность ложится на плечи страдающей стороны, потому что мы сами перекладываем ее.
В ходе нашего разговора Летти начала понимать, что нужно поговорить с Ким, чтобы закрепить значимость сеанса, на котором присутствовала ее дочь. Полное молчание – это форма дистанцирования. Или, по крайней мере, упущенная возможность.
Поэтому, выходя от меня, Летти преисполнилась решимости позвонить Ким. И она сделала это. Она поблагодарила дочь за то, что та согласилась прийти на сеанс, а потом добавила:
– Я думала о том, что все эти годы никогда не спрашивала тебя, как ты пережила сексуальное насилие, как это повлияло на твое взросление, какие тревоги и гнев все еще живут в твоей душе. Тот фильм, что мы смотрели после смерти отца, тяжело на меня подействовал, но я не нашла в себе сил заговорить об этом во время ужина.
– Неважно, – ответила Ким. – Я не хотела говорить об этом.
– Для меня это важно. Я хочу, чтобы мы с тобой могли говорить обо всем, что важно для нас.
– Не вижу смысла, – отрезала Ким.
– Надеюсь, мы сможем поговорить позже, – согласилась Летти.
Никто не хочет быть навязчивым и копаться в прошлом, если другой человек сам не поднимает этой темы. Но прошлое уже было разворошено. Я посоветовала Летти самой начать разговор, руководствуясь собственной интуицией. Главная ее задача заключалась в том, чтобы поддерживать коммуникацию открытой. Тогда со временем разговор мог бы состояться. Не нужно зацикливаться на сексуальном насилии и не нужно торопить события.
Одно ведет к другому
Задача Летти была сложной, словно балансирование на канате, но ей удалось сохранить равновесие. Она не стала давить на Ким и вынуждать ее к разговору, но в то же время и не вернулась к прежнему молчанию. Летти нашла иные способы общения с дочерью. При любой возможности она стала задавать Ким фактические (а не эмоционально окрашенные) вопросы: «Знала ли о сексуальном насилии твоя лучшая подруга Линда? И что она сказала? Были ли другие люди, которым ты доверяла настолько, чтобы рассказать об этом?»
Летти осознала собственную роль в этой болезненной истории и глубоко сожалела об этом.
– Ким, – сказала она, – после смерти твоего отца я постоянно думаю о том, что ни разу не спросила тебя о сексуальном насилии после завершения курса семейной терапии. Я не заговаривала с тобой об этом, хотя постоянно думала. Мне казалось, что если ты не говоришь об этом, то и мне не следует. Это была ошибка. Я оставила тебя наедине с трагедией. Мне так жаль.
– Не стоит извиняться снова, – ответила Ким. – Достаточно.
– Но я не извиняюсь. Я просто хочу, чтобы ты знала, что я готова выслушать тебя, когда ты будешь готова – и захочешь.
Через несколько месяцев мать и дочь вернулись к болезненному разговору. Летти казалось, что дочь ее не понимает. Тяжелее всего ей было слышать, когда Ким говорила о браке родителей.
– Ты осталась с отцом, даже зная, что он сделал со мной, – сказала Ким однажды за обедом. – Но ты развелась с ним, когда мне было семнадцать, из-за супружеской измены. Значит, его измена была для тебя важнее насилия над собственной дочерью? Так?
Летти ничего не могла сказать. Слова застряли у нее в горле.
– Ты просто никогда не думала о насилии, – негодовала Ким. – Вы с отцом взяли и оставили это в прошлом. А я не могу! Это случилось со мной!
Этот разговор не состоялся бы, если бы Летти не открыла коммуникацию. А ведь мало кто решился бы подвергнуть себя новым обвинениям – вот почему мы так часто стараемся максимально оттянуть неприятный разговор. Заговорить на подобную тему можно лишь в том случае, если мы уверены, что со всем справимся, а наша самооценка достаточно высока, чтобы не бояться стыда.
Летти держалась даже в период страданий. Она честно поговорила с дочерью, объяснила, что ее нежелание прощать измену и отказ от семейной терапии перед подачей документов на развод были связаны именно с сексуальным насилием. Измена послужила причиной развода, потому что стала последней каплей после насилия над дочерью. Летти сказала Ким, что никогда не забывала о том, что с ней случилось. Эти воспоминания жили в ее душе всегда. Она призналась дочери, что после этого у них с ее отцом не было сексуальных отношений, а сама она постоянно думала о разводе.
Летти сказала, что не оправдывает себя, не может в полной мере объяснить собственные поступки – даже себе самой. Но она абсолютно твердо заявила, что никогда в жизни не сравнивала супружескую неверность с сексуальным насилием, которому Ким подверглась в детстве.
– Я не могу подобрать слов, чтобы выразить, как раскаиваюсь, что оставила тебя наедине с происшедшим, – сказала Летти. – Я хотела бы повернуть время вспять и все изменить. Могу ли я что-то сделать?
– Не можешь, – отрезала Ким, но потом, смягчившись, добавила: – Но, по крайней мере, у меня теперь снова есть мать.
Глава десятая
«Нужно простить» и другая ложь, которая портит нам жизнь
Мы с коллегой обсуждали книгу афроамериканской поэтессы Клодии Рэнкин «Гражданин», посвященную теме расизма в белой Америке. Вот как она описывает общение с белым психотерапевтом.
Новый психотерапевт специализируется по душевным травмам. Записаться к ней можно только по телефону. В ее доме есть боковая калитка, которая ведет ко входу для пациентов. Проходишь по дорожке, окруженной высокими травами и розмарином, к калитке. Калитка заперта. Дверной звонок – маленький диск. Решительно нажимаешь. Когда дверь, наконец, открывается, видишь женщину, которая начинает орать во все горло: «Убирайся из моего дома! Что ты делаешь в моем дворе?»
Кажется, что дар речи обрел раненый доберман-пинчер или немецкая овчарка. И хотя ты отступаешь на пару шагов, но все же объясняешь, что тебе назначено. «Назначено?!» – осекается женщина. Умолкает. Все умолкает. «О да, – говорит она сквозь зубы. – О да, верно. Извините».
Извините… Мне так жаль, так жаль.
Это очень тяжелое чтение. Слова «извините, мне так жаль» до абсурдности неадекватны, даже если сказаны искренне. Психотерапевт не может ничего исправить. Доверие, которое должно было стать основой отношений с пациентом, безвозвратно утрачено.
– Думаю, автору было трудно простить психотерапевта, – сказал мой коллега.
Наш разговор с темы расизма плавно перешел на тему прощения.
– А почему она должна прощать? – удивилась я.
– Ей нужно простить, – объяснил коллега, – потому что без прощения нет мира и исцеления. – Он помолчал, потом добавил: – Мне кажется, самая тяжелая часть моей работы – учить клиентов прощению. Им нужно научиться не забывать, но прощать, даже если они решают никогда больше не встречаться с обидчиком.
Мой коллега и дальше продолжал превозносить дар прощения как величайшую добродетель, высшую форму любви, жизненно необходимую для ментального и физического благополучия. Он сказал то, что я в тот же день прочитала в Facebook: «Простить – значит освободить узника из тюрьмы и обнаружить, что этот узник – ты сам». Только прощение, по его словам, может освободить страдающего человека от привязки к собственному гневу и ненависти.
Подобные идеи продиктованы лучшими намерениями, но они таят в себе серьезный вред. И я с ними не согласна. Я не считаю, что прощение – это единственный путь к жизни, не окрашенной горечью и ненавистью. Я не считаю тех, кто не может простить обидчика, не принесшего искренних извинений, менее духовно развитыми людьми с эмоциональными и физическими проблемами. И той же точки зрения придерживается психолог Дженис Абрамс Спринг. Ее книги – превосходный контраргумент традиционным культурным представлениям и клише касательно добродетельности и необходимости прощения. Спринг пишет, что прощение – это бесценный дар. Стремление к преждевременному и поверхностному миру может дорого обойтись.
Однако мне известно, что идеи моего коллеги весьма распространены среди экспертов по прощению, религиозных лидеров, а также в массовой культуре. Но в литературе нет единого мнения о том, что такое прощение. Мои исследования этой проблемы показывают, что единого определения не существует. Более того, многие пути к исцелению не требуют прощения. Давайте же сначала договоримся о терминах – или хотя бы попытаемся.
Что такое прощение?
Многие приходят к психотерапевту в поисках облегчения боли, связанной с давним или недавним прошлым. Человек, который причинил эту боль, не заслужил прощения ни простыми словами «я был неправ, извини», ни долгим процессом, подобным тому, через который прошли Летти и Ким.
Фраза типа «я хочу простить своего отца» может показаться очень простой, но для каждого человека она имеет свой смысл. Поэтому я всегда задаю множество вопросов, чтобы понять смысл этого слова для конкретного человека, обратившегося ко мне за помощью. Когда разговор продолжается достаточно долго и когда я слушаю клиента достаточно внимательно, то часто узнаю, что многие люди говорят вовсе не о прощении, хотя пользуются именно этим словом.
Они говорят о желании избавиться от гнева, горечи, обиды и боли. Им хочется чувствовать себя «хорошими людьми», а не злобными, мстительными типами, которые только и мечтают, чтобы лучший друг, обманувший их доверие или распустивший сплетни за их спиной, пострадал от какого-нибудь ужасного несчастья. В таких случаях фраза «я хочу простить» переводится как «я хочу оставить это в прошлом и обрести душевный покой».
Другие стремятся простить нераскаявшихся обидчиков в самом высоком духовном смысле слова. Прощение является ключевой частью их религиозных убеждений или основой взглядов на мир. Но многие просто хотят избавиться от груза гнева и обиды. Их состояние гораздо лучше описывают слова «облегчение», «отстраненность», «движение дальше» или «желание отпустить».
Тяжкий груз: дзен-притча об умении отпустить
Вот классическая история дзен, которая существует во множестве вариантов. Это один из моих любимых.
Два странствующих монаха пришли в город и увидели, как молодая женщина не может выйти из своего паланкина. Из-за дождя образовались глубокие лужи, и она не могла выйти, не испачкав своего шелкового одеяния. Она сидела в паланкине и страшно злилась на своих носильщиков. А им некуда было положить ее вещи, поэтому они не могли помочь ей преодолеть лужи.
Молодой монах посмотрел на женщину, ничего не сказал и пошел дальше. Старый монах быстро подхватил женщину, перенес ее через лужи и поставил на другой стороне улицы. Женщина не поблагодарила монаха, а просто отмахнулась и ушла.
Монахи продолжили путь, и молодой всю дорогу дулся и злился. Через несколько часов терпение его лопнуло, и он произнес: «Та женщина в городе была эгоистичной и грубой, а ты посадил ее себе на спину и перенес через лужи! Она тебя даже не поблагодарила!»
«Я оставил эту женщину несколько часов назад, – ответил старый монах. – Почему же ты все еще несешь ее?»
Умение отпустить, как это сделал старый монах, не означает ни прощения, ни забвения, ни обеления дурного поведения другого человека. С буддистской точки зрения суть прощения – это умение отпустить. Но для того чтобы отпустить, вовсе не обязательно прощать какие-то поступки. Сомневаюсь, чтобы старый монах думал о «прощении». Он просто не стал воспринимать грубость женщины на личном уровне, не стал страдать и переживать из-за этого, не стал желать ей зла или каких-то кар небесных.
Умение отпустить – это умение защититься от разъедающего влияния злобы. Хронический гнев и горечь рассеивают нашу энергию и пагубно влияют на творческое начало, не говоря уже о том, что эти чувства способны испортить самый хороший день. Если непродуктивный гнев удерживает нас в прошлом, мы не можем в полной мере жить настоящим и двигаться в будущее с оптимизмом и радостью. Этим такой гнев отличается от гнева здорового, который сохраняет достоинство и цельность личности. Непродуктивный гнев будит нас в три часа ночи, заставляет думать о прошлых и настоящих обидах и фантазировать об отмщении. И это делает нас несчастными.
Конечно же, реальные жизненные ситуации, которые заставляют нас страдать, не так просты, как притча о двух монахах. Легче забыть о грубости незнакомого человека, чем отключиться от непростительного поступка того, кому мы доверяли и на кого могли положиться. Но переживаем ли мы мелкую обиду или серьезное предательство, мы не обязаны прощать действия обидчика, чтобы обрести душевный покой. Нам нужно просто снизить эмоциональный накал переживаний, а это происходит со временем. Нам нужно принять реальность: обидчик может быть недоступен, может не раскаиваться в своих действиях, может быть давно мертв. И только от нас зависит, будем ли мы и дальше нести груз обиды или избавимся от него.
Отпустить непросто, но прощение вовсе не обязательно, если обидчик не сделал ничего, чтобы его заслужить. К исцелению ведут разные пути.
Прощение для каждого свое
Как-то раз я наткнулась на замечательные слова одной из моих любимых писательниц, Энн Ламотт: «Один из самых важных даров духовной веры – прощение. Я неохотно открыла этот дар много лет назад и лечила им множество обид. А потом сочувствие к другому человеку стало для меня почти рефлексом». Прекрасные слова, с которыми я полностью согласна. Но сочувствие – это не прощение, и для сочувствия прощение необязательно.
Многое из написанного о необходимости прощения основывается на подмене понятия «умение отпустить» понятием «прощение». Если вы читали о том, что неумение прощать вредно для благополучия человека, то можете быть уверены, что речь шла об ином: для здоровья вреден хронический непродуктивный гнев и горечь. Часто говорят, что нужно развивать в себе сочувствие – даже к тем, кто нанес нам обиду и причинил боль. С этим трудно спорить. Но сочувствие вовсе не требует всепрощения.
Что означает прощение для вас?
Я опросила более ста человек, чтобы понять, что для них означает термин «прощение». Я спрашивала, как люди понимают, что простили кого-либо, какие сигналы и знаки говорят о полном прощении или о процессе прощения. И я просила привести конкретные примеры. Оказалось, что, когда речь заходит о прощении, мы все говорим по-разному, полагая, что говорим об одном и том же.
Эти разговоры подтвердили то, что я наблюдала в своей клинической практике. Многие называли «прощением» умение отпустить боль и переживания со временем. Они просто перестали постоянно думать о травме, а вспоминая негативное поведение обидчика, более не испытывали сильных эмоций. Когда эти люди говорили о прощении, то упоминали, что мысли о прошлых обидах их более не беспокоят. Иногда гнев выходит на поверхность, но случается это гораздо реже и слабее, и им удается дистанцироваться от этих чувств.
Другие люди приберегают слово «прощение» для ситуаций высокого духовного наполнения. «Прощая, я окружаю обидчика любовью и светом. Я несу в сердце любовь и доброту к этому человеку и желаю ему счастья и благополучия». Я работала с людьми, обладавшими уникальной способностью прощать непростительное. Они учили и применяли в жизни радикальное прощение – любовь и сочувствие, способные преодолеть даже самые чудовищные действия и ситуации. С этой точки зрения прощение – это не просто умение отпустить эмоции ради собственного блага. Это еще и осознание боли обидчика и готовность пожелать ему счастья и блага. Не каждый способен на радикальное прощение, и не каждый к этому стремится. Люди избавляются от мучительного гнева, горечи и боли разными способами, и ни один из этих способов нельзя считать правильным или неправильным.
Что значит прощение для меня
Я редко пользуюсь этим словом – лишь в процессе открытого слушания и самоанализа. При отсутствии искренних извинений (или иной демонстрации глубокого сожаления и готовности никогда больше не повторять подобного) я не понимаю, что значит «простить» тяжелый инцидент. Я знаю, что прощение – это готовность любить обидчика и желать ему добра, но сама не способна на такое.
Для меня слово «прощение» равносильно слову «уважение». Такие чувства не возникают по приказу или требованию, их невозможно вызвать насильно или подарить без причины. В близких отношениях я согласна с психологом Дженис Абрамс Спринг: «Прощая обидчика, который не испытывает раскаяния, мы не обогащаем свою человечность. Это он восстанавливает свою человечность, когда трудится, чтобы заслужить наше прощение».
Не считайте меня человеком, неспособным на прощение. Напротив, я часто испытываю сочувствие к тем, кто обидел меня и не извинился за свои слова и поступки. Я даже могу их понять и никогда не стану указывать на нечуткость и неправильность поведения. Профессиональный и жизненный опыт научил меня воспринимать тех, кто совершил дурной поступок, более полно. Худшие их поступки и проявления нечуткости не заслоняют их личности. Я анализирую проблемы отношений, в том числе и собственные, в самой широкой перспективе. Я учу людей выявлять шаблоны, а не безоговорочно осуждать отдельные поступки.
Я хочу сказать, что не называю прощением сочувствие и принятие, которые могут возникнуть или не возникнуть у меня, когда меня чем-то обижает человек, глухой к моим словам и не понимающий, что сделал нечто такое, за что следовало бы извиниться.
Разговор с Беном
Сложность понятия «прощение» напомнила мне разговор с младшим сыном Беном, когда я работала над книгой «Танец матери». Бен тогда учился в старших классах. Его смутило название одной из глав моей книги: «Какой матери не доводилось ненавидеть своих детей». Бен считал, что я должна вычеркнуть слово «ненавидеть», потому что матери не могут ненавидеть своих детей. Он всегда любил поспорить.
В ходе разговора я поняла, что беспокоит Бена: что ненависть может победить любовь и закрепиться навсегда. Я же считала, что мы можем ненавидеть кого-то тридцать секунд, что в разуме и сердце нет ничего «высеченного в камне» и что любовь и ненависть могут сосуществовать друг с другом.
В какой-то момент разговор принял неожиданный оборот.
– А ты продолжала бы любить меня, если бы я кого-нибудь убил? – очень типичный для моего сына вопрос!
Я промолчала, и он усилил нажим:
– А если бы я убил Мэтта? Или Мэтта и папу? Ты все равно любила бы меня?
Я ответила, что даже представить себе подобного не могу.
– Если бы ты так поступил, то перестал бы быть собой.
Но Бен не отступал.
Буду ли я любить его?
Да. Да, я все равно буду любить его.
Вопросы продолжались.
Да, я буду любить его. Да, я буду навещать его в тюрьме. Да, я буду терзаться чувством вины и злиться. Да, я буду ненавидеть его. Нет, я не солгу ради него. Нет, я не прощу его. Да, я буду любить его. Да, он всегда будет частью меня самой.
Бен был доволен.
Я была рада, что он воспринял эту сложность. Я не могла представить, что прощу его. Но точно так же не представляла, что вычеркну его из своей жизни. Я не перестану любить и ненавидеть его. Когда специалисты по прощению оперируют черно-белой картиной (либо ты прощаешь обидчика, либо становишься пленником своего гнева и ненависти), они сводят сложнейшие человеческие эмоции в упрощенное дихотомическое уравнение. Даже когда мои мальчики были совсем маленькими, их картина мира была сложнее.
«Неужели ты не можешь простить его?» Слова, которые не помогают
Если вы считаете, что прощение, как и благодарность, это универсальная целительная эмоция, то наверняка призываете других людей прощать тех, кто нанес им обиду. Ваши намерения благородны, но своими действиями вы снова превращаете пострадавшую сторону в жертву.
Вспомните целительный процесс, через который прошли Летти и ее дочь Ким. Когда Ким сказала Летти: «По крайней мере, у меня снова есть мать», она простила Летти по-настоящему. Летти заслужила прощение дочери искренней готовностью слушать, признанием страданий Ким, инициативой в начале трудного разговора – и чистосердечным извинением за свои действия, причинившие страдания Ким.
Представьте, насколько другими были бы отношения, если бы Летти ответила на гнев Ким так:
– Ким, то, что сделал твой отец, было очень давно. Я тоже совершала ошибки – но мы же все люди. Не понимаю, зачем тебе копаться в прошлом и лелеять былые обиды. Неужели ты не можешь просто простить и жить дальше?
Такие слова, даже сказанные с самыми добрыми намерениями, снова вызвали бы у Ким чувство одиночества и предательства. Ее гнев еще более усилился бы и, как непрерывная река боли, омывал бы все взаимоотношения Ким с матерью. Можно только восхищаться матерью Ким, которая не стала просить у дочери прощения.
Что же нужно услышать страдающему человеку? Те, кто хранит в душе гнев и горечь, часто не получают четкого и искреннего подтверждения своих чувств сразу после предательства или негативного поступка. Ребенку или взрослому говорят, что ничего плохого на самом деле не произошло, что его чувства и восприятие ошибочны, чрезмерны или глупы. Порой нам внушают, что произошедшее было необходимо или даже произошло по нашей вине или нашему выбору и связано с нашим собственным неправильным поведением.
Чтобы исцелиться, страдающему человеку нужно услышать однозначное подтверждение неправильности произошедшего, подтверждение справедливости их собственных чувств. Говоря человеку, что он должен простить, мы заставляем его еще сильнее ощутить свою эмоциональную нестабильность и предательство. Такое происходит даже при незначительных обидах. В серьезных случаях ущерб оказывается еще более тяжелым.
Страдающему человеку меньше всего хочется слышать: «Неужели ты не можешь его простить?» Столь же вредоносны распространенные клише: «Она сделала все, что могла», «Такое случается», «Это произошло сорок лет назад». Одно дело – сказать человеку, что вы надеетесь, что он найдет способ понять свои чувства и избавиться от мучительного гнева и боли. Совсем другое – заявить, что он должен простить обидчика и победить свой гнев героическим усилием воли.
Простить чуть-чуть
Прощение часто трактуют как «все или ничего» – как беременность. Вы либо принимаете обидчика с распростертыми объятиями, либо изгоняете его навсегда, либо прощаете его, либо нет. Но вы можете простить человека на девяносто пять процентов, на два процента или в любой степени.
Когда я говорю об этом своим клиентам, они удивляются, а потом испытывают облегчение. Эта идея находит у них отклик. Проиллюстрирую на примере.
Должна ли я простить ему измену?
Роза и Сэм пришли ко мне, когда Роза обнаружила, что Сэм ей изменяет. Сэм не отрицал своей неверности. Когда Роза высказала свои чувства, он тут же прекратил отношения с другой женщиной.
Я была рада, что Роза не восприняла этот шаг как повод для развода. Измена – это не нечто ужасное, что случается только в несчастливых браках. Порой такое происходит и в счастливых семьях. Роза и Сэм жили вместе очень долго. У них было двое сыновей десяти и семи лет. Готовность Сэма пройти курс семейной терапии стала первым шагом к возможности прощения.
Восстановление брака – процесс медленный и мучительный. Роза сильно переживала, что мужчина, который поклялся ей в верности и которому она полностью доверяла, почти год обманывал ее. Измена мучительна не только сексуальным предательством. Это очень тяжелая ситуация во многих отношениях. Бесчисленные извинения Сэма и его явное раскаяние не избавляли Розу от периодических приступов ярости, депрессии, злости, дезориентации, желания узнать все детали измены. Ей казалось, что ее жизнь никогда больше не станет нормальной. Гнев и боль не могли исчезнуть сразу же, как только Сэм искренне продемонстрировал свою честность, готовность избегать соблазнов в будущем и измениться к лучшему.
Роза успокаивалась, а потом что-то вновь напоминало ей о предательстве мужа, и эмоциональный груз обрушивался на ее плечи. Ей снова и снова нужно было говорить об этом. Сэм стал блестящим слушателем. С моей помощью и с помощью книги Дженис Абрамс Спринг «После измены», которую я предложила ему прочесть, Сэм научился слушать и понимать ярость и скорбь жены. Он был готов делать это столько, сколько понадобится. Порой ему казалось, что это будет вечно.
Со временем Сэм смог почувствовать боль Розы, как это произошло с Летти и Ким. Он не стал в страхе ждать, когда Роза в миллионный раз будет рассказывать о том, как измена повлияла на ее чувства к нему, а сам стал начинать такие разговоры. Он стал спрашивать Розу о ее чувствах, рассказывал, что продолжает думать о том, как ужасно обидел ее. Он не оставил ее наедине с болью и не стал перекладывать на нее ответственность за обсуждение тяжелых проблем.
Спринг называет это переносом бдения. Она пишет, что неверный партнер часто жалуется на одержимость другого этим предательством – но ведь извинения уже были принесены. Неверный супруг хочет, чтобы жена все забыла и продолжала жить дальше. И это желание понятно. Но Спринг пишет, что если муж не сможет выслушать жену, понять ее боль, принять эту боль на себя и подтвердить справедливость этих чувств, об исцелении не может быть и речи. Книга Спринг очень помогла Сэму во время долгого и тяжелого процесса восстановления доверия. Одних лишь слов «мне жаль, пожалуйста, прости меня» недостаточно, даже если повторить их тысячу раз.
Через несколько лет после окончания терапии Сэм и Роза позвонили и попросили провести еще один сеанс – на сей раз в связи с их старшим сыном. В конце сеанса Сэм повернулся к Розе и неожиданно сменил тему. Он спросил, простила ли она его. Я поняла, что он много раз задавал жене этот вопрос, но сейчас эти слова вырвались невольно. Наша новая встреча стала жестоким напоминанием о том, что привело их в мой кабинет много лет назад.
Роза долго молчала. Казалось, она не знает, как ответить. А потом она вспомнила мои слова при расставании. Тогда я сказала, что она может простить мужа в любой степени – хоть на 99 процентов, хоть на один или не простить вовсе. Она не обязана отказываться от своего гнева, чтобы сохранить семью и испытывать любовь и сочувствие к Сэму.
– На девяносто процентов, – ответила она.
Сэм непонимающе смотрел на жену.
– Я прощаю тебя за ту измену, – сказала Роза твердо и уверенно. – Но я никогда не прощу тебя за то, что ты спал с ней в нашей постели, когда я уезжала.
Роза простила Сэма на девяносто процентов, и это позволило им развивать свой брак дальше. Сэм изо всех сил старался заслужить прощение и восстановить доверие. В определенном отношении их брак стал крепче, чем раньше. Мне показалось, что Сэм стал больше уважать жену за то, что она сохранила те десять процентов. Может быть, со временем эти проценты уменьшатся, а может быть, и нет. Роза поняла, что у нее есть право прощать не всё.
Королева затаенной обиды
Разительный контраст с теми, кто готов сразу же даровать поверхностное прощение, являют люди, практикующие радикальное непрощение. Моя тетушка Энни, старшая сестра отца, именно такова. Она прекратила со мной всякое общение, когда я не поблагодарила ее за подарок, присланный по поводу поступления в университет Висконсина. Став взрослой, я изо всех сил пыталась извиниться и восстановить нашу связь, но все мои усилия пропадали втуне.
Мои открытки и посылки возвращались невскрытыми. Я дважды пыталась позвонить ей в Лос-Анджелес, но, узнав меня, она сразу же бросала трубку. Она ответила только на приглашение на свадьбу – прислала едкое письмо с сообщением, что не приедет. Тетушка Энни не общалась и с моей сестрой Сьюзен. Прощение было ей несвойственно. Она никогда не прощала оскорблений – ни истинных, ни воображаемых.
Подобное поведение было характерно для семьи моего отца. Мы, млекопитающие, привыкли в условиях стресса либо драться, либо бежать. Тетушка Энни и другие родственники по отцовской линии всегда выбирали бегство. Бабушка Тилли не общалась ни с кем из своей семьи. К моменту своей смерти она не разговаривала даже с Энни, своей единственной дочерью. Они не разговаривали почти двадцать лет, хотя жили по соседству.
Мои родители были детьми русских евреев. Их родителям пришлось перенести огромные трудности и утраты, они были вынуждены покинуть родную страну. В семье матери родственные узы были превыше всего. Чем тяжелее были обстоятельства, тем сильнее сплачивалась эта семья.
А вот семья отца пережила тяжелые последствия эмиграции и утрат совершенно иначе. За любую провинность, реальную или мнимую, человека вычеркивали из родственного круга, словно его никогда и не было. Стоило поссориться с кем-то из родственников или чем-то его обидеть, прощения можно было не ждать. Ты просто переставал существовать для этого человека. Я долго не могла понять, что не способна сделать или сказать что-то, что заставило бы тетушку Энни снова заговорить со мной. Это было очень печально, хотя я понимала, что не должна принимать это на свой счет.
В каждой семье и культуре есть собственные традиции предложения и принятия оливковой ветви мира. Семейный терапевт Моника Макголдрик писала об ирландской традиции непрощения. Она вспоминала анекдот про ирландскую болезнь Альцгеймера («Забываешь все, кроме старых обид»). А вот в еврейской культуре прощению придается большое значение. Конечно, как при любом обобщении, из этого правила есть множество исключений. Мои родственники по отцовской линии не прощают никого и никогда. Моника, хранящая верность своим ирландским корням, – женщина очень открытая и готовая помочь людям сохранить связь, несмотря на глубокие различия. Ее книга «Ты можешь вернуться домой» помогает читателям воспринимать непростых родственников спокойно и сочувственно. Тетушка Энни выбросила бы эту книгу в мусорное ведро!
Когда после нанесенной обиды не следуют извинения, полезно вспомнить, как ваши родственники проявляют сочувствие и прощение. Такие размышления помогут вам лучше понять свою привычную реакцию на оскорбления и травмы. Немногие захотели бы быть похожими на тетушку Энни. Но мы вовсе не обязаны жать руку тем, кто причинил нам боль, и распевать вместе с ними «Аллилуйя». Крайности до добра не доводят.
Важная истина
Я много лет работала с людьми, которым было трудно разобраться в концепции прощения. За эти годы мне открылась одна истина: вы не обязаны прощать обидчика, чтобы освободиться от боли негативных эмоций. Вы можете испытывать любовь и сочувствие к обидчику, не прощая каких-то его действий или бездействия. Вы не станете менее любящим и цельным человеком, если чего-то не простите и кого-то предпочтете больше не видеть. Возможно, вы даже станете сильнее и смелее, если сохраните свой гнев на какие-то серьезные или множество несерьезных поступков.
А самое главное, никто – ни ваш психотерапевт, ни мать, ни раввин, ни священник, ни учитель, ни духовный наставник, ни лучший друг, ни специалист по отношениям – не вправе диктовать вам, должны ли вы простить или не прощать.
Глава одиннадцатая
Как обрести душевный покой после обиды
Чем меньше обидчик осознает свои негативные поступки, чем спокойнее он живет, тем сильнее гнев, горечь и боль обиженной стороны. Что же делать, если обидчик не собирается искренне извиняться, не раскаивается в своих поступках и даже не осознает своей вины? Что удерживает нас в наших страданиях, а что может освободить от них?
Всем нам хочется не страдать, но мы рефлексивно сохраняем такой образ мыслей, который не позволяет решить проблему и избавиться от негативных чувств. Жажда справедливости, чисто человеческое желание понять поведение другого человека и склонность все принимать на свой счет – вот те факторы, которые не позволяют нам спокойно жить дальше. А стимулом к этим чувствам может быть что угодно – от мелкой обиды со стороны незнакомого человека до чудовищного предательства в самых важных отношениях.
Лучший совет от моей матери
Мое детство прошло в Бруклине. Именно там я получила важнейший урок от матери. Когда кто-то говорил или делал что-то неприятное (например, грубая кассирша в супермаркете), мама всегда произносила: «Наверное, это очень несчастный человек». Эти слова не были оправданием. Это было спокойное наблюдение, из которого я извлекла полезный совет: «Не стоит принимать все на свой счет. Несчастье и неуверенность порой заставляют людей говорить глупости. Когда кто-то ведет себя неправильно и недопустимо, это его проблема – не твоя».
Мамины слова помогли мне не так остро реагировать на неприятные события, видеть в людях нечто более сложное, чем их дурные поступки, развить в себе сочувствие и искренний интерес к людям и мотивам их поступков. Такой подход помогает мне в работе психотерапевта, но за стенами кабинета я не всегда живу в соответствии со столь высоким уровнем зрелости.
Регистрация у доктора
Вспоминается недавний случай у доктора. Я обратилась к новому специалисту, поэтому мне пришлось ждать регистрации у молодой секретарши. Девушка была очень приветлива. Она постоянно улыбалась и общалась с пациентами, пока копировала их страховые полисы и выдавала анкеты для заполнения.
Она вела себя так со всеми. Кроме меня. Когда подошла моя очередь, ее поведение сразу же изменилось. Она не смотрела на меня, голос стал резким и холодным. Мне показалось, что ее подменил злой двойник. Девушка стала другим человеком. Я не понимала, почему она проявляет такую явную и необъяснимую враждебность, но ее грубость меня разозлила. Мне хотелось спросить, чем я ее обидела. Я хотела сказать: «Вы понимаете, что у людей, которых вы регистрируете, серьезные медицинские проблемы, и они до смерти боятся результатов анализов? Вам не кажется, что вы должны быть вежливы и приветливы со всеми, в том числе и со мной?» Конечно, я не стала этого говорить.
Примерно через час я оказалась на парковке медицинского кабинета. Было время обеда. Я заметила секретаршу, которая направлялась к своей машине. Она заметила меня и пошла прямо ко мне. Я была уверена, что она собирается извиниться, – мне казалось, она должна это сделать, хотя я предпочла бы ее больше не встречать.
– Доктор Лернер, – сказала девушка, глядя в землю, – я хочу сказать, что ваши книги произвели на меня глубокое впечатление. В прошлом году я прочла «Танец гнева», и эта книга изменила мою жизнь. Увидев вас в кабинете, я дар речи утратила. Наверное, я вела себя глупо. Мне просто хотелось сказать, что я счастлива встретиться с вами.
– Мне тоже приятно с вами познакомиться, – ответила я.
Мы пожали друг другу руки, и девушка направилась к своей машине. А я подумала, что эта ситуация стала для меня важным уроком.
Конечно, не каждый, кто груб с вами, является вашим тайным поклонником. Я хочу сказать, что мы постоянно неверно толкуем мотивы других людей. В отсутствие фактов мы полагаемся на собственные фантазии («Может быть, она слышала обо мне что-то дурное?», «Может, все дело в моих рваных джинсах?») или размышления («Почему люди такие бессмысленно жестокие, когда жизнь и без того тяжела?»). Мы пытаемся заняться чтением мыслей, но в этом, в отличие от интуиции, люди особого успеха не добились.
«Я просто хочу понять!»
Если извинений не последовало и разобраться с нанесенной обидой не удается, пострадавшие часто говорят мне:
«Я просто хочу понять, как он мог так со мной поступить. И тогда я забуду об этом».
«О чем только она думает? Как она может так жить? Неужели она об этом даже не вспоминает?»
«Как любящий человек может так себя вести?»
Как объяснить необъяснимое? Не просто грубость чужих людей, но дурные слова и действия тех, кто должен заботиться и защищать нас. Почему они бросили нас в полном одиночестве, не захотели ни защитить, ни спасти нас? Почему они так себя повели? С этой загадкой ребенок сталкивается порой еще до того, как научится говорить. «Это потому что я слишком хорош или слишком плох, слишком красив или слишком безобразен, слишком необычен или слишком бесполезен, слишком навязчив или не оправдываю ожидания родителей?»
Дети ищут объяснение негативному поведению членов семьи с самого раннего возраста. Часто они полагаются на собственные самоуничижительные фантазии, чтобы сохранить образ «хорошего родителя», от которого они полностью зависят. Детям свойственно острое чувство справедливости, которое сочетается со столь же сильным желанием простить тех, от кого они зависят и кого любят.
С тем же вопросом мы сталкиваемся и во взрослых отношениях. «Почему человек, который меня любит, так себя ведет?» Мы снова и снова прокручиваем в голове собственное болезненное прошлое – например, казнимся за плохой выбор друзей и партнеров. Но это не мазохистское желание повторить историю. Напротив, мы пытаемся исцелить прошлое, изменив этого человека силой любви, добра, страдания или терпением и терпимостью, достойными святого. Может быть, мы сможем изменить развязку старой истории – нужно только как следует постараться. А если и не удастся, то, по крайней мере, нам станет ясно, чем руководствовался обидчик.
«Моя мать на грани»
Сегодня люди часто пытаются понять действия самых сложных людей в своей жизни, поставив им диагноз. Мне доводилось работать с бесчисленным количеством клиентов, которые приходили ко мне, вдохновленные открытием, сулившим им облегчение. Они показывали мне книгу, на каждой странице которой встречали члена семьи. Их мать была на грани нервного срыва. Их сестра страдала нарциссическим расстройством личности.
Эти ярлыки приносят реальное облегчение. Формальные диагнозы помогают страдающей стороне избавиться от ощущения ответственности за недопустимое поведение члена семьи или за неспособность исправить его. Диагностические ярлыки вселяют также ощущение общности. Происходящее в родном доме не было постыдным и исключительным – у огромного количества людей родители, братья и сестры страдали от того же.
Страдающая сторона воспринимает диагностический ярлык как объяснение и даже оправдание негативного поведения члена семьи – так опухоль мозга объясняет неожиданные всплески агрессии. Но в действительности эти ярлыки ничего не объясняют и не оправдывают. С их помощью нельзя понять эмоциональное функционирование человека. Я убеждена, что большинство психиатрических диагнозов приносит больше вреда, чем пользы.
Но я понимаю, что формальный психиатрический диагноз обидчика уменьшает страдания другой стороны. «Так вот почему она это сделала! У нее настоящее психическое расстройство!» В старой поговорке есть доля истины: «Порой первый шаг к прощению – это понимание того, что другой человек абсолютный псих».
Гораздо полезнее диагнозов и ярлыков изучение истории жизни людей и понимание того, как тревога и стыд могут подталкивать хороших людей к дурным поступкам. Задача психолога – помочь людям расширить горизонты и более объективно понять членов собственной семьи, то есть осознать их сильные и слабые стороны. У каждого из нас они есть.
Знание истории семьи на протяжении нескольких поколений, широкие исторические перспективы, понимание шаблонов и треугольников, частью которых мы все являемся, – все это может изменить смысл поведения члена семьи. Чем дальше мы отступаем и чем шире становятся наши горизонты, тем вернее гнев сменится сочувствием, хотя это и не снимет с обидчика ответственности за его поступки. Всегда полезно видеть полную картину, даже если не собираешься прощать.
Весы справедливости
Желание понять смысл действий обидчика – это лишь часть общей картины. Тот, кто говорит «я просто хочу понять», может хотеть, чтобы нераскаявшийся обидчик страдал так же, как и он, – совершенно естественное человеческое желание.
– Я ни в чем не виновата, а страдаю именно я, – сказала мне моя клиентка Аманда.
Два года назад ее невеста Меган без предупреждения разорвала помолвку. Они очень долго ждали, пока им дадут разрешение на подобный брак, разослали приглашения, подготовка к свадьбе была в полном разгаре. Невеста объясняла свой уход пустыми клише («Я люблю тебя, но я не влюблена в тебя», «Ты заслуживаешь лучшей, чем я».) А потом она и вовсе разорвала всяческое общение. Конечно, Аманда хотела, чтобы Меган понесла наказание. Ее бывшая партнерша быстро завязала новые отношения и не вспоминала об Аманде.
Пережить неожиданные утраты очень тяжело. А тяжелее всего делается от того, что обидчик, похоже, вовсе не страдает. Аманда обратилась ко мне за помощью спустя два года, но даже за такое время она не перестала размышлять об этом событии. Конечно, терзания были не постоянными, но то одно, то другое будило мысли о прошлом. Это повторялось снова и снова, сердце Аманды болело, она погружалась в депрессию и мучилась приступами ярости.
Когда нераскаявшийся обидчик не несет ответственности, наш реактивный разум начинает терзаться сожалениями («Как мой бывший мог так поступить с нашими детьми?»). Гнев вполне оправдан, но он не ведет к эффективному решению проблемы, а настраивает нас негативно и лишает сна. Если же мы смягчаемся по отношению к объекту нашей обиды и ненависти, если наш гнев стихает, то в нашей жизни возникают новые непредвиденные проблемы. Иногда бывает проще лелеять старые обиды в полном их объеме, чем сбросить тяжкий груз боли и страданий.
«Посмотри, что ты со мной сделал!»
Иногда мы просто не готовы расстаться с собственным гневом. Нет, мы не находим извращенного наслаждения в своих обидах, хотя со временем привыкаем к боли и страданиям, закутываясь в них, как в старый теплый плед. Состояние гнева и озлобленности удобно нам и работает на нас, хотя мы можем сами этого и не сознавать.
Во-первых, наше страдание – это способ отмщения. Так мы можем показать обидчику и всему миру, как тяжело ранили нас его слова и поступки. Чтобы двигаться дальше, чтобы твердо стоять на ногах, мы отказываем обидчику в прощении, словно говоря: «Теперь со мной все в порядке, так что твое поведение не так уж сильно меня ранило».
Во-вторых, гнев по отношению к обидчику защищает другие и более важные отношения. Вы не можете простить грубость невестке, и это позволяет вам не злиться на пассивность собственного сына. Вы снимаете с него ответственность за то, как его жена относится к вам. Вы никогда не испытывали гнева на отца, хотя он всегда был высокомерен и всячески вас унижал. Но в то же время вы порвали отношения с братом, потому что он не приехал на похороны отца. Вы вините свою бывшую жену-алкоголичку за безответственность по отношению к детям, которые после развода остались с ней. Это позволяет вам не стыдиться своей неспособности защитить собственных детей, хотя вам прекрасно известно, что бывшая жена о них не заботится. Мы не можем избавиться от негативной зацикленности на человеке, если это позволяет нам защитить любимый образ другого человека или отношений, включая отношения с самими собой.
Третья причина, по которой мы не можем расстаться с гневом, заключена в том, что это чувство поддерживает связь с тем самым человеком, который нас обидел. Гнев – это форма сильной (хотя и негативной) привязанности, подобной любви. Гнев и любовь сближают нас с другим человеком – вот почему многие супруги, разведясь юридически, так и не могут развестись эмоционально. Если спустя много лет после развода вы все еще не можете говорить с бывшим супругом по телефону или находиться с ним в одной комнате, не испытывая мучительных чувств, значит, привязанность никуда не делась.
И наконец, негативный внутренний диалог подпитывает фантазию о справедливости: в один прекрасный день обидчик прозреет и поймет, что сделал. Никто сознательно не хочет поддерживать связь, которая дает обидчику такую власть над нашим эмоциональным состоянием. Однако, как показывает история Катрины, избавиться от этой надежды очень трудно.
Почему вы не можете перестать ненавидеть своего бывшего
Я трижды встречалась с Катриной, когда проводила семинар для психотерапевтов в Лос-Анджелесе. Она рассказала мне свою историю.
Катрина пятнадцать лет была замужем за мужчиной, который, добившись успеха в бизнесе, бросил ее. Всю жизнь она любила и поддерживала этого человека, пожертвовав собственной карьерой. Она посвятила себя воспитанию дочери, а он все время и силы посвящал своей компании. Два года назад он настоял на том, чтобы они переехали из Чикаго в Лос-Анджелес, где перед ним открывались блестящие перспективы. Катрина согласилась, хотя и неохотно.
Через восемь месяцев после переезда он подал документы на развод и поселился у молодой, красивой, деловой женщины, сделавшей миллионное состояние на маркетинге и рекламе. Впоследствии Катрина узнала, что муж уже несколько лет планировал переезд в Лос-Анджелес, устав от романа на расстоянии. Для развода он нанял одного из самых известных и агрессивных адвокатов, и Катрине пришлось подписать соглашение, по которому она получила гораздо меньше денег, чем могла бы.
Десятилетняя дочь Катрины Ана буквально обожала новую подружку отца и предпочитала проводить время в ее доме в Голливуд-Хиллз, где был плавательный бассейн и большой центр развлечений. Та женщина купила Ане щенка – девочка его очень любила. Ана говорила Катрине, что ей не хочется расставаться с собачкой. Боль Катрины была невыносимой.
В Лос-Анджелесе Катрина ненавидела буквально все. Ей хотелось вернуться в Чикаго, к друзьям и сестре, но из-за дочери она не могла этого сделать. Она обратилась ко мне, потому что хотела обрести смысл жизни и избавиться от гнева и ненависти по отношению к бывшему мужу. Катрина уже нашла хорошую работу, у нее появились новые друзья. Но каждый раз, когда она думала о бывшем муже – о его красивой и успешной подружке, о высоком статусе пары, об их роскошном доме, который так нравился ее дочери, о многолетнем обмане, из-за которого она оказалась в этом городе, – ее охватывала неконтролируемая ярость.
Катрина сказала, что ей хочется найти способ простить бывшего мужа и жить дальше, но она не может сделать этого по вполне понятной причине.
– Я чувствую, что меня растоптали и выбросили из жизни. Тяжелее всего, что я не могу показать миру, что он сделал со мной. – Катрина помолчала и добавила: – Может быть, это глупо, но мне хочется, чтобы он действительно избил меня. Тогда синяки и ссадины позволили бы мне подать на него в суд.
Если бы та боль, которую причинил Катрине ее бывший муж, имела физическое проявление, она могла бы обратиться в суд и там, перед адвокатами, судьями и присяжными, рассказала бы свою историю. Все увидели бы, что сделал этот человек. А его дорогой адвокат проиграл бы это дело.
Теперь Катрина жила своей фантазией. Она буквально поселилась в воображаемом зале суда. Там ее выслушали бы и поверили ей. Мужу пришлось бы признать свою жестокость, почувствовать ее боль, осознать, как он ее обидел, обманул и обокрал. Он отправился бы в тюрьму, его репутация была бы разрушена. Справедливость восторжествовала бы, и Катрина получила отмщение.
Ее бывший муж не смог бы и дальше дурачить своих друзей, свою дочь, самого себя. Катрина так живо представляла себе этот суд, что видела мельчайшие детали торжественного зала, глаза сочувствующих ей зрителей, шокированные лица присяжных, бывшего мужа, закрывающего лицо руками от стыда, фотографов из Los Angeles Times, где появилась бы статья о процессе. Катрина не раз мысленно репетировала эту сцену. Она сняла целый «фильм» с неожиданной и приятной развязкой – торжеством истины и справедливости – и постоянно крутила его в уме.
Но хотя «фильм» этот каждый раз приносил временное утешение, он же привязывал ее к ложным убеждениям, которые не шли ей на пользу. Она постоянно думала о том, что бывший муж должен понять, что сделал, а потом она сможет его простить. Эти мысли были ключами, которые, по мнению Катрины, смогут отпереть двери тесной темной камеры, где она оказалась. Но в действительности они еще прочнее запирали ее в этой темнице.
«Я не могу простить его, пока не заставлю понять, в какое положение он меня поставил и что сделал мне». Я слышала эти слова от бесчисленного множества разведенных мужчин и женщин, которые оказались в роли обманутых партнеров. Особенно острыми эти чувства были в тех случаях, когда значимые для их жизни люди не понимали и не признавали ошибочности своих действий.
Моя обратная связь
Катрина хотела услышать от меня, как ей заставить бывшего мужа осознать свой поступок. Может быть, нужно подобрать правильные слова и написать ему письмо. Или нужно заставить его выслушать ее еще раз. Или поговорить с его новой партнершей. Или даже опубликовать короткие воспоминания. Или написать статью в газету. Что ей сделать, чтобы бывший муж понял, через что ей пришлось пройти? Ведь только после этого она сможет наконец-то простить его. К чести Катрины надо сказать, что она не пошла традиционным путем и не стала пытаться перетягивать Ану на свою сторону в ущерб ее отношениям с отцом. Это большое достижение.
Катрина заслужила высокую награду за одно то, что сохранила способность жить и дышать. Каждый день она одевалась и шла на работу. Она была хорошей матерью и продолжала заботиться о дочери. Учитывая, какие тяжелые утраты и обманы ей пришлось пережить, она чувствовала себя совершенно раздавленной. Я сказала, что ее желание продемонстрировать всему миру свои чувства и подтвердить их справедливость совершенно естественно. Боль и страдания настоящего обретают над нами еще большую силу, если они подкреплены незалеченными детскими травмами.
Я сказала Катрине и то, чего слышать она не хотела: бывший муж никогда не поймет, что он ей сделал, и не изменится. Ни один специалист не сможет заставить его понять истину, ощутить чувство вины или хотя бы что-то. Она может сколько угодно мысленно прокручивать сцену суда – хоть до конца своих дней. Муж никогда не пойдет на искреннее и однозначное признание, которого она заслуживает. А ей вовсе не нужно прощать его поступки, чтобы освободиться от причиненной ей боли.
Спустя два года
Я направила Катрину к специалисту из Лос-Анджелеса. Я знала, что он прекрасно умеет слушать, а кроме того, практикует новый эффективный метод лечения, который ослабляет эмоциональное влияние травмы и приносит значительное облегчение.
Через несколько лет Катрина прислала мне электронное письмо. Она чувствовала себя гораздо лучше. Психотерапевт однозначно и недвусмысленно подтвердил ее право на испытываемые чувства. Новая терапия принесла облегчение и смягчила болезненные проявления. Психотерапевт порекомендовал ей лекарства – препараты благотворно подействовали на ее перегретую нервную систему и избавили от навязчивых мыслей. Она стала бегать по утрам, питаться здоровой пищей, гулять на свежем воздухе, ухаживать за собой. У нее улучшился сон. Все это – а также прошедшее время – пошло ей на пользу.
Катрина рассказала о двухдневном семинаре, посвященном проблеме прощения. Поскольку она все еще стремилась к прощению, это было очень разумное вложение средств. Руководитель семинара подтвердил право участников на гнев и обиду, а потом рекомендовал им семь упражнений на прощение. Он предложил им окутать образ обидчика белым светом и посылать ему лучи сочувствия, благожелательности и любви.
Катрина сказала, что с этим у нее ничего не вышло. Похоже, таланта к прощению у нее нет. Но во время семинара она открыла для себя очень многое и не жалела о потраченных деньгах.
Читать бесплатно другие книги:
