Община Святого Георгия. 1 серия Соломатина Татьяна

Белозерский ревниво нахмурил брови. Он не хотел отпускать нового друга к какому-то неизвестному человеку, тем более к такому: «не скажу, что любим». Но не скажу, что и нет?

– Вот же сразу видно собственника! – расхохоталась Вера. – Этот человек никак не помешает нашей дружбе. Как не помешает ей, например, Василий Андреевич. Не дай бог, не зовите его и не провожайте! Уйду непарадным входом. Я влюбилась в вашего батлера с первого взгляда, но его…

– … бывает слишком много!

Вера снова поцеловала его в щёку и сказала:

– Буду захаживать запросто!

Она быстро вышла, и очень хорошо, потому что зрелый мужчина положения господина Белозерского не может и не должен демонстрировать мальчишеский восторг ни в коем случае, никому и никогда. Исключая разве победу в сете тенниса. Теннису Николай Александрович учился в клубе самого Артура Давыдовича Макферсона! Сперва, конечно, Сашку отдал. Сынишка в третьем году даже участвовал в Первом чемпионате Санкт-Петербурга на кортах Крестовского лаун-теннис клуба. Потом и сам Николай Александрович втянулся. Жаль, участвовать в состязаниях ни разу не решился, всё-таки солидный человек! Сашка в Стокгольм в том году мог поехать, на международный турнир, но у него экзамены были. Особы царской крови отставили важные дела и участвовали, а он, дурак, вишь, экзамены лекарские отодвинуть не захотел!

Вере удалось проскользнуть чёрным ходом незамеченной, что в доме, где правил Василий Андреевич, было теоретически невозможно, но практически удалось. В тот момент, когда княгиня кралась задами, в парадную дверь трезвонили и одновременно колотили, по всей вероятности ногами, с такой силой и страстью, что вся прислуга ринулась туда. Но открывать не торопилась, ожидая своего повелителя.

– Что такое?! – возмутился дворецкий, открывая дверь по обыкновению с достоинством.

– Где она? – вместо приветствия воскликнул профессор Хохлов.

– Доброй ночи, Алексей Фёдорович. Позвольте, я доложу…

– Извольте-позвольте! Ох, оставьте уже!

Бесцеремонно отодвинув Василия, Хохлов понёсся наверх, перепрыгивая через две ступени. Будь это не профессор, давно известный в семействе, Василий Андреевич немедля кинулся бы за ним и зафиксировал со всем должным почтением, но гнаться эдаким манером за Алексеем Фёдоровичем на виду у прислуги Василий Андреевич не мог себе позволить.

– Брысь! Дел нет?! – рявкнул он на всех.

И вот когда стайка разлетелась, тут уж он припустил следом за профессором, беря и по три ступени сходу. В длинном коридоре они сперва сравнялись, а затем Василий Андреевич вырвался вперёд и со всей возможной в данной ситуации вежливостью выкрикнул:

– В курительную!

Обошёл Алексея Фёдоровича с солидным преимуществом, успел добежать первым и, распахнув двери, торжественно, хотя и с одышкой, объявил:

– Профессор Хохлов Алексей Фёдорович изволили… с поздним визитом!

Никто бы не смог заподозрить Василия в укоризне.

Старший Белозерский головы не повернул. Он пребывал в благостном расположении духа, в беспредметной мечтательности, какая бывает в детстве после славно проведенного дня на речке, в лесу, на природе – в общем, когда весь день все были счастливы, и ничем не омрачённым вечером дитя ложится в постель и просит нянюшку и боженьку, чтобы так было всегда. Но поскольку он был не дитя, то попросту расположился в кресле у камина, вытянув длинные ноги, с бокалом коньяка и, попыхивая отменной сигарой, созерцал огонь. Да, он действительно был способен сам подкинуть дров. И Василий Андреевич сообразил, что сейчас не тот момент, чтобы пенять хозяину.

– Где она?

Профессора явно заклинило на неразрешённом уравнении. Николай Александрович, не уточняя, ибо кого же любой нынче может искать, кроме неё! – с лёгким сожалением, в котором счастья и мечтания было куда больше сетования, ответил:

– Ушла!

И, обратив взор на Хохлова, он с детской страстью ожидания обещанного чуда, по-товарищески свободно уверил:

– Но обещала захаживать запросто!

Обессиленный Хохлов резко сник и, еле дойдя до дивана, упал именно на то место, где минутами прежде сидела Вера, и судорожно всхлипнул, пытаясь подавить рыдания.

– Я старый дурак, Николай Александрович! Я старый беспомощный трусливый дурак!

Белозерский поднялся с кресла, но Василий уже опередил его, поднося профессору бокал коньяку. Николай Александрович, присев рядом, принял бокал у дворецкого и стал поить Алексея Фёдоровича, как маленького.

– Хлебните, мой дорогой! Вот так, славно! Сейчас чуток оправитесь, и мы разыщем княгиню. Я с Мадагаскара сырьё получаю, так чтобы я в Питере человека не нашёл?!

Купец был настойчив и влил в профессора изрядную дозу коньяку. Целебная жидкость легла на нервы и усталость, и Хохлов всё-таки разрыдался на широкой груди Николая Александровича.

Василий Андреевич, отправившийся за закусками, бормотал по дороге со всем сочувствием к Алексею Фёдоровичу:

– Послушаешь – не человек, а зверь! Присмотришься – взбунтовавшийся голубь.

Обернулся он скоро, хозяин уже кое-как унял профессора. Николай Александрович понятия не имел, что в его доме оперировали племянницу Хохлова, и в первое мгновение был этим фраппирован. Но тут же ясно осознал, что был прав, отвалив сыну более чем щедро на обустройство операционной в особняке. Иначе неизвестно, была бы девчонка жива или нет. Не будь незаконной Сашкиной клиники, не встреть он Веру…

Николай Александрович увлекался математикой, в юности жаждал пойти по сей стезе, но семейный бизнес есть семейный бизнес. И математика ему не помеха. Он посещал в своё время лекции Пафнутия Львовича Чебышёва, обожал его работу «О простых числах» и любил себя занять на досуге – в основном в дальних поездках – теорией чисел, теорией вероятности, теорией приближения функций, математическим анализом. Всем тем, что тщится алгеброй гармонию поверить, так что случайности случайными давно не считал.

– Вы закусите, Алексей Фёдорович! Поспите немного. Я сейчас протелефонирую…

– Нет-нет-нет! – с новой страстью возразил Хохлов. – Не надо никому звонить! Вера Игнатьевна – поднадзорная! Только прибыла. Может, ещё не отметилась, где положено. Где там поднадзорные отмечаются?…

Николай Александрович с секунду таращился на Алексея Фёдоровича.

– Милюков соорудил какую-то партию! – разъяснил профессор. – Я не силён! Некогда мне в этом!.. Знаю, что человек неординарный, хотя и в тюрьме сидел. Не понимаю, за что такого в тюрьму можно сочинить?

– Глубокоуважаемый Павел Николаевич всё больше по заграницам, чем по казематам, насколько я знаю! – усмехнулся Белозерский. – И ничего нового он не удумал, девиз на его стяге потёрт, его бы уж давно следовало воплотить. При всём его центризме, в Милюкове очень много концентрированного честолюбия, это для политика славно. На эдаком агар-агаре хороший мармелад можно справить, если без контаминаций!

Хохлов махнул рукой и немедленно взял кусок сыра с тарелки, будто для этого и жест. Устал он от безнадёжной пустой отмашки, но никакой другой жестикуляции так сегодня на ум и не пришло. А чего на ум не пришло, того и телу не прикажешь!

– В гробу я видал всю эту политику. А эта дурында в неё полезла на кой-то!

– Сдаётся мне, Алексей Фёдорович, что после опыта на войне, после отчётов, нелицеприятно отразивших… После того, что я читал в газетах в её адрес…

Профессор бросил на Белозерского мученический взгляд. Он и правда всего лишь хотел делать своё дело, и делать его хорошо. Ничего более. Но и не менее.

– Я к тому, что она не могла иначе. Не вступи она в эту партию, получается, просто словесами воздух сотрясла – а вы что хотите с этим, то и делайте. Так что Вера Игнатьевна, с какой стороны ни глянь, – герой. Что за ерунда, женщин во враги империи зачислять! Вы отдохните, а у меня источники и кроме полиции имеются.

– Не надо, Николай Александрович! Глупо было бегать по городу. Это я разгонял ту субстанцию, о которой толкует Кёлликер. Иные люди больше склонны к выбросу оной в надпочечные вены. Спасибо за беседу и… – он кивнул на столик с пустым бокалом и закусками, – теперь мне надо в клинику и домой, – профессор печально усмехнулся.

До физического бессилия ему было, по всей очевидности, далеко, да и надпочечная субстанция подстёгивала. Находиться в покое он попросту не мог.

– Хотя, что я в клинике сейчас?! Что дома скажу? Девочки, всё хорошо. Сонечке прострелили грудку, разорвав лёгочный ствол, но вы не беспокойтесь, мимо пробегала княгиня Данзайр!

– Даже от горькой шутки – прок! – сказал Николай Александрович. И с детским любопытством выпалил: – Правда ли, что княгиня спасла жизнь наследника японского трона? – он подал знак Василию, и тот налил хозяину и гостю.

– Вера-то? Да, правда. Дважды. Отбив у наших озверевших – и было от чего! – унтеров и прооперировав под огнём. Принц называет её «княгиней милосердия с руками, дарующими жизнь». Всё пытается её щедро отблагодарить, но она из всего только какую-то важную ритуальную тряпицу приняла. Ох! – Хохлов окунул лицо в ладони и не то пробурчал, не то умолил: – Дарующими жизнь. Будем надеяться, будем надеяться!

– Её бы в герои империи надо. А её, вишь, во враги!

– Это бывает одно и то же, друг мой. За Веру!

Хохлов поднял бокал, но вошедшая горничная что-то нашептала Василию Андреевичу, и тот протрубил:

– Профессор! Из клиники звонили. Ваша племянница пришла в себя, состояние значительно улучшилось.

– Улу…

Хохлов выронил бокал. Тот бесшумно упал на мягкий ковёр. Следом рухнул профессор.

– Пороть бы тебя! – заорал Николай Александрович на Василия Андреевича.

Оба бросились к Хохлову, но тот уже пришёл в чувство, ибо спланировал аккурат носом в расплескавшийся коньяк.

– Улучшилось! Я… мне… Срочно в клинику!

Он резво подскочил с ковра и ринулся на выход. Вспомнил, что забыл попрощаться, обернулся от дверей.

– Спасибо! Я теперь, получается, тоже её ондзин. Похлеще принца! Ему-то самому жизнь была спасена. Для меня спасено то, что дороже моей жизни! А я утром Веру Игнатьевну фактически за порог выставил.

– Кто? Кому? Кого?

Но профессора уже не было в дверном проёме.

– Японская императорская династия – ондзин княгини. В неоплатном долгу перед ней и её потомками. Пока не иссякнут оба рода. Профессор страдает, что он с Верой Игнатьевной некрасиво поступил! – пояснил хозяину Василий Андреевич.

– Ты беги, проводи.

– Господин Хохлов пешком прибежали.

– Так вели запрячь, умник! – разозлился на ни в чём не повинного дворецкого Николай Александрович.

– Уже давно запряжены, ожидают, – произнёс тот, протирая ковёр. – Кто ж его одного отпустит в рассвет? Самое помойное время.

В голосе преданного батлера не было ни нотки обиды или ехидства, но хозяин знал, что тот обиделся и ехидничает. Потому подошёл к нему и поцеловал в макушку…

Тем самым помойным временем Георгий подкатил к одному из самых помойных мест. Из полуоткрытых дверей трактира несло скисшим пивом и потом. Остановившись у входа, Георгий некоторое время боролся с собой. Достал из-за пазухи кресты, долго смотрел на них. Затем, быстро сунув обратно, с деревянным лицом, на котором не отражалось ничего, двинул вовнутрь.

Вера нашла на месте Георгия только мальчишку-газетчика, спавшего как котёнок. Была бы шапка побольше – он бы весь в неё клубком завернулся. Едва разлепив глаза, он хамовато пробурчал спросонья:

– Тебе чего, дядь?

Поёжился и окончательно проснулся.

– А! Это ты, тёть!

– Где безногий?

– Георгий-то? Так утопнул!

– Как утопнул?!

– Известно, как! Поглядел, поглядел в воду – и бултых! Если в воду долго глядеть, завсегда охота утопнуть, потому в воду долго глядеть не надо. Я, к примеру, долго в воду не гляжу, потому что за мной никто не глядит, пока я в воду гляжу. Так я уж как-то сам понимаю, куда глядеть, а куда не глядеть.

– Вот, чёрт!

– Ты, тёть, не чертыхайся! Он когда утопнул, я Василя Петровича позвал, городового. Он его и вытащил. Так что живёхонький, потому что если за человеком глядеть…

Вера громко расхохоталась, а юный любитель прикладной философии получил подзатыльник, хотя и шуточный. За ним ему в ладошку прилетел двугривенный.

– И где утопленник?

– Полтинник дашь, отведу!

– Эй!

– Так то за то! – малец ловко подкинул двугривенный.

– Ладно, веди. Коммерсант!

– А полтинник?!

– Будет дело, будет и полтинник.

– По рукам!

Пацанёнок плюнул на ладошку куда больше требуемого, но тётенька и эту проверку на вшивость прошла достойно. Откуда мальчишке знать, в каких средах человеческого организма ей приходилось буквально купаться.

Он понёсся в сторону переулков так, что только пятки сверкали. Что ж, пришлось княгине и здесь не опозориться. Довольно скоро они слаженно прибыли к трактиру.

– Гони полтинник! Дальше не пойду!

– Чего так?

– Мамка не велела ходить! Я и не хожу. Точно там он! Я за полтинник надувать не буду.

– А за сколько будешь?

– За рубль! Серебром!

Вместо полтинника мальчишка-газетчик получил рубль серебром. Думал было скатать губу да отчураться, подумаешь! Но скоро холода, а на серебряный рубль можно доброй обувки справить и из зимы живым в весну выйти.

Вера спустилась в полуподвал. Малец прильнул к крохотному грязному окошку. Мальчишка был не из тех, кто позволяет себе привязываться к кому бы то ни было. Он был скорее как бездомный щенок-подросток, знавший только жестокость и бесприютность. Такому руку протянешь – тяпнет. Тем удивительнее было высказанное им с сожалением, которого никто из тех, кто его знал, не мог бы от него ожидать:

– Эх, хана тебе, тётенька! Здесь мою мамку и зарезали!

В трактире дым стоял коромыслом. Точнее, смрадный угар, слагавшийся из испарений давно немытых тел, большей частью нездоровых, а также дешёвого хлебного вина, отвратительного пива, и даже характерный запах кустарного опия можно было уловить. На заплёванном полу поскользнулся пьяный в стельку мелкий чиновник в истёртом форменном мундире морского ведомства, уронил фуражку и пытался поймать её, потому как посетители с гоготом принялись её гонять. Вера ловко приняла подачу, поймав фуражку на носок ботинка, и вручила бедолаге. Не поблагодарив, тот схватил головной убор и, натянув, поспешил на выход. Судя по маневрам, лоция заведения в рифах его сознания была похлеще Северной Двины.

Надо заметить, княгиня Данзайр была чужда сословных предрассудков вовсе не из-за прогрессивных взглядов на «подлую буржуазию» или неизбежно вырождающихся потомственных аристократов. Это те, первые, «с топором под мостом», были витальные. Заниматься отъёмом чужих земель, устанавливать и укреплять там свою власть – это держит в тонусе. А в ряду поколений уже наблюдается упадок жизнеспособности, пассивность, вялость, застой. В том числе крови. Да, в рядах аристократии развелось слишком много кровных родственников. Впрочем, иная публика дешёвых трактиров тоже, по всей очевидности, продукт инбридинга, скрещивания близкородственных форм. Причина одна на всех: нажитое должно оставаться в роду, и не важно, две ли это худые коровы или двадцать два роскошных дворца. Собственность. Эфемерный по сути, но краеугольный по факту камень человеческой породы.

На Веру не обратили особого внимания. Щеголеватые молодые люди без средств были здесь не редкость. В задней комнате курили опий и шла игра. Щеголеватые молодые люди со средствами предпочитали заведения почище. Хотя, в отличие от публичных домов, это было вне закона.

Княгиня присела за грязный столик, к ней подошёл половой.

– Чего изволите? – поинтересовался он таким тоном, каким повздорившие мужики друг друга на бабью радость шлют.

– Безногого не видал?

Вера сунула ему монету.

– Это за каждого или оптом?

Она ухмыльнулась. Какие времена, такие и нравы.

– Четыре креста.

Монета исчезла, половой мотнул нечёсаной сальной гривой в сторону задних комнат.

– В кости режется.

В неимоверно грязном помещении от дыма выедало глаза, а обоняние прекращало существовать как понятие, ибо не могущий его утратить на время по приказу мозга вряд ли бы выжил. Здесь концентрированно существовало только одно: азарт. Азарт нищих был ничуть не меньшим по накалу, нежели азарт феодалов, захватывающих земли, или же азарт капиталистов, захватывающих рынки. Это страстное болезненное предвосхищение успеха, горячечное состояние. Жажда, будучи никем, стать всем, поймав за хвост удачу, эту диковинную птицу, которую никто не видел, но все точно знают: она есть!

В азарте нищих страсти больше, как больше аппетита в воистину голодном, а не стоящем на пути изысканного гедонизма. Для опустившихся на самое дно людей, собравшихся в этой комнате, азарт заменял всё, вернее, подменил собой всё. Они шли сюда, казалось бы, разными дорогами. Но по факту, если кто-то, идя разными дорогами, оказывается в одном и том же месте, значит и дорога была одна, даже если причины могли казаться разными. Кое-кто из них прежде был высококвалифицированным рабочим и мог бы сейчас стоять у доменной печи. Кого-то били с малолетства, и, став взрослым, он точно так же поступал со своими малолетними. Роднило их одно: эти люди были азартны. Ведь что такое азарт как не отсутствие воли?

И азартными нищими, и азартными олигархами правит полное расстройство волевой сферы. И какая разница, в чём именно это выражается. И об ином промышленнике можно, пожалуй, сказать, что он «человек железной воли». Это же можно сказать и о простом крестьянине, который занимается своим делом. И о рабочем. И о ком угодно, кем правит разум, а не азарт – болезнь разума. Алкающие же всё более утончённых, а то и откровенно извращённых развлечений во дворцах абсолютно ничем не отличаются от пропитой толпы оборванцев. И те и другие преступно больны отсутствием воли, которой не могут управлять самостоятельно, без функции жестокого внешнего контроля. За то и платят богачи, отправляющиеся на похудательные курорты. За то, чтобы им не давали жрать. Потому что не жрать сами они уже не могут. Они не могут нажраться. И чем те лучше этих? А эти чем хуже тех?

Подобные соображения вертелись у Веры в голове, пока она осваивалась в атмосфере нечистой комнаты. На неё и тут никто не обратил внимания: за низким, чёрным от грязи столом шла игра в кости. Георгий поставил на кон свои кресты.

– Твои хоть? – равнодушно вопросил бросающий.

– Тебе что?! Серебро, золото! – с горечью выдавил Георгий.

Здесь действительно не имело значения, свои кресты или краденые. Имела вес только степень вовлечённости в азарт, и чем большую ценность для игрока представляет его ставка, с тем большей вероятностью она не сыграет. Это один из краеугольных механизмов полёта птицы удачи. Правильнее, пролёта её мимо того, кто настолько безволен, что делает игровой ставкой самое ценное для него. Бросающий почуял, что кресты для калеки важнее жизни, а значит будет весело тем особым садистическим весельем, которое присуще азарту, да и всем извращениям человеческим. Он взял их с деланным сомнением, чтобы рассмотреть поближе.

– Поди, фальшивые?

Георгия бросило в краску, но он сдержался. Бросающий пренебрежительно швырнул кресты на кон, встряхнул стаканчик и выбросил кости.

Георгий проиграл.

Княгиня любила эффектные выходы. Когда ты сам бесконечно азартный игрок, остаётся или погибнуть, или жестоко контролировать себя. Но сцена – это совсем другой вид игры, а сцена жизни – это сражение. Сражение – единственный путь воина.

Вера подошла к столу, сгребла кресты, положила в карман, властно кинув Георгию:

– Идём!

Воцарилась зловещая тишина. В месте, где никогда не бывает тихо, но может стать громче.

– Мужик, ты чего?! – обомлел бросающий, уставившись на княгиню. – Э! Да ты баба! Баба в штанах! – расхохотался он. – Крестики хочешь? Так они мои. Со мной пойдёшь, – продолжал он, ощупывая княгиню сальным взглядом, – твои будут. На что тебе калека сдался?! У меня и ноги есть. И другой прибор имеется!

Вера Игнатьевна смотрела на бросающего пристально, но совершенно спокойно. От такого взгляда тому становилось не по себе. Но более всего – от совершенного бездействия странной «бабы в штанах». Очевидно, она не боялась, но и не нарывалась истерически, как это бывает с женщинами любых сословий, уж он-то повидал, дай боже! Невозможно было считать, что она чувствует, и что ещё невероятнее: казалось, она не чувствует ничего. Бросающий отменно читал людей. Её – не мог разглядеть. Она была как чистый лист, как чистое оконное стекло. Таких он давно не видел, потому и подзабыл свойства чистоты.

Кругом похабно загоготали в ответ на грязную шутку бросающего, хотя сам он не смеялся больше. Георгий низко опустил голову и едва слышно пробормотал сквозь стыд, боль и горечь:

– Простите, Вера Игнатьевна. Уходите. Моя жизнь – конченная.

Она наклонилась, подняла его тележку, грубо и резко всунула ему в сильные большие руки.

– Ты мне свою жизнь проиграл. Когда она будет кончена – я решаю!

Княгиня вновь обратила взор на бросающего:

– Он весь, сам, со всеми своими потрохами – моя собственность. Моя ставка. Да только понимаешь ли, в чём дело – я не играю.

– Почему? – тот не знал, зачем спросил. Стоило сделать уже хоть что-то, чтобы паства не почуяла слабины, не вышла из-под повиновения. Но даже ехидного или дерзкого тона у него не вышло. Это был искренний интерес, в чём-то похожий на обыкновенное человеческое любопытство.

Вера усмехнулась, склонилась и прошептала ему в самое ухо:

– Потому что я слишком азартна!

Кто-то из оборванцев выкрикнул:

– Какая страстная барышня! Из господ, не иначе!

Чья-то рука начала обшаривать её ягодицу. Вот этого княгиня и ждала, потому и нагибалась. Иначе отсюда не выйти. Только с шиком!

Решивший причаститься господского тела получил мощнейший хук с разворота, да такой силы, что свалился на спину, из носа хлынула кровь. И началась такая куча мала, что любо-дорого!

Свора пыталась давить Веру численным преимуществом. Прижавшийся к стене бросающий с немым восхищением на грани мистического ужаса наблюдал, как молодая женщина сражается в какой-то странной манере, которую и дракой-то назвать нельзя. Она будто и не шевелилась вовсе, но при этом исполняла энергический ритуальный танец, и превышающие её численностью, весом и физической силой мужчины падали один за другим как подкошенные: кто, схватившись за выбитую в суставе стопу, кто, задыхаясь от резкого тычка в грудь. Оживший Георгий лихо помогал, молотя упавших тележкой без разбора.

В какой-то момент, воспользовавшись неразберихой и оторопью главаря вертепа, Вера и Георгий выскочили в предрассветный морок. Стоит отметить, калека был не менее шустёр, нежели княгиня. Он нёсся на своей тележке не хуже, нежели она на своих двоих. Из переулка инвалид выкатился первым. Вера залихватски свистнула, к ним подъехала пролётка, и протянутая Георгию рука была отвергнута, но без обиды, без позы, без того, что паче гордыни. В товарищеской манере лихого арьергарда.

– Трогай! – крикнула Вера.

Они с Георгием расхохотались, и даже обыкновенно крайне чуткий извозчик не приметил, как кто-то вскочил на запятки и затаился, привычно скрутившись пружиной.

Квартира Веры Игнатьевны располагалась в великолепном доходном доме и находилась в собственности. В своё время матушка получила гнёздышко в дар от владельца и ещё при жизни оформила на единственную дочь. Отец Веры этого не знал. Жизнь его жены и так нельзя было назвать безоблачной, узнай он о тайном романе, она могла бы покинуть юдоль земных печалей значительно раньше, а господь и так не был слишком щедр к ней. Славно, что мать всё провернула вовремя и втайне. Отец Веру из завещания давно вычеркнул. И изменять своего решения не собирался. Да и как можно что-то изменить, если ни он, ни дочь давным-давно знать друг друга не желали.

Миновав арку, двор и оказавшись в парадной, Вера неожиданно сделала Георгию знак откатиться чуть в сторонку, замереть и хранить молчание. Сама же, громко потопав для вида, затаилась у дверей. Ждать потребовалось недолго. От силы минуту спустя дверь неслышно приоткрылась, и в проём протиснулась юркая фигурка мальчишки-газетчика. Вера тут же цапнула его за шиворот.

– Так как звать?

– Егором! – буркнул мальчишка.

– Другое дело!

Георгий отлично справлялся с широкими мраморными ступенями, а Егор вдруг утратил залихватскую наглость и чувствовал себя весьма скованно.

– Добро пожаловать в мою гарсоньерку! – широким жестом пригласила княгиня калеку и беспризорника, отперев двери.

Георгий преспокойно закатился, виртуозно взяв порог, а мальчишка-газетчик застыл в нерешительности.

– Нет, тётя! Я этим не промышляю. Мне знаешь сколько разов авансы делали эдакие коки с соком?! Да только мне такое нужно, как горчица после ужина! Я баб люблю! – последнее он разъяснил ломающимся баском.

Вера расхохоталась.

– Коки с соком мы, значит, знаем, а гарсоньерку мы не знаем! Ну-ну!

– Знаем, знаем! Потому и говорим, – мальчишка охотно поименовал себя во множественном числе, – что таким не интересуемся. Квартирами эдакими холостяцкими! Самый там процветает порок! – важно сказал он, по всей очевидности процитировав газету.

– Читать умеешь, – обрадовалась Вера.

– А то! – важно сказал Егорка. – Мамка, пока не спилась, учительницей была. Ну, то есть была, пока я не родился. Когда уж меня заметно стало у неё в животе, со службы попёрли, соответственно, и с казённой квартирки. Уж помыкались мы с ней, ой!

Она ещё уроки давала, потом уж и полы мыть пошла, меня читать совсем маленьким научила, чтобы я не плакал без неё, пока занята. А пото-о-о-ом! – он махнул рукой, но за всей бравадой вперемешку с горьким житейским опытом сквозила любовь к матери и тоска по ней, которую он изо всех сил маскировал.

– Заходи, умник! – Вера улыбнулась, дала ему подзатыльник, и он залетел в квартиру.

Через четверть часа они втроём сидели за столом в гостиной, простой и элегантной, где и Георгий, и мальчишка-газетчик чувствовали себя несколько не в своих тарелках, хотя княгиня была донельзя проста. Да ещё и лицо её разукрасили пластыри на ссадинах, полученных в драке. На столе были чай, печенье и конфеты.

– С фуражом не очень. Только приехала. Даже не знаю, можно ли это есть, давнишнее.

– Да можно! – Егор жадно смотрел на угощение, но не брал, пока не пригласят. Заявил, что воспитанный парень – лопни, но держи фасон!

– И не такое едали, Ваше высокоблагородие! – заверил Георгий.

– Тогда рубай без церемоний! – скомандовала Вера.

Егора два раза уговаривать не пришлось.

– И ты давай, – кивнула Вера Георгию.

Тот несмело взял конфету.

– Ешь-ешь! Завтра чего-нибудь более съедобного прикуплю. А пока ешь и рассказывай, каково оно, полному георгиевскому кавалеру славу по трактирам на кон ставить! Чтобы и мальчишка твою историю послушал! Причастился боевой славы!

Она так рявкнула, что Георгий от страха выронил конфету.

– Так это… как ноги потерял… – начал лепетать он растерянно.

Княгиня гневно перебила, глядя ему прямо в глаза:

– Как ноги потерял – знаю! Сама отрезала! Я тебя спрашиваю, как ты честь смеешь терять?! Что это за бирюльки?! Утопленник хренов! «В следующий вечер Германн явился опять у стола»! – с сарказмом произнесла она последнее.

Георгий, сидевший во фрунт, вытаращив глаза на Веру – как подчинённый на старшего по званию, молчал.

– Это из «Пиковой дамы»! – пояснил ему мальчишка с набитым ртом.

– Чаем запивай, не то слипнется! – прикрикнула на него Вера. – И под руку не лезь!

Егор пожал плечами, но предпочёл промолчать и более не высовываться. Как минимум, пока конфеты с печеньем не закончатся. Нечего болтать, когда есть что пожевать. Неизвестно, когда снова доведётся.

Много времени рассказ Георгия не занял. Вера и сама знала его историю. Это была общая история покалеченных недавней войной русских солдат. Уж слишком много их принесло проклятое побоище «нового типа», где раскалённый металл, взвиваясь фейерверками, людей горстями валит. Империя оказалась не готова к таковому потоку «нахлебников». Семьи их разрушались, бабам детей поднимать. Пахарь и работник нужен здоровый. Вот и уходили бабы от калек. А кто не уходил, потому что справных мужиков очень мало было после войны, так отправляли инвалидов в город Христа ради просить, всё не семье обуза.

Георгию было проще, он хоть детьми не обзавёлся, а баба его ещё до войны в другую губернию махнула, на ярмарке познакомившись с горячим жителем юга российской окраины. И то слава богу. Работы безногому не найти. В государственном приюте совсем не сахар, горше, чем на улице. Вот и начал просить. Сперва стыдно было, да и позже не перестало, но водкой можно многое заглушить, стыд быстро сдаётся, в отличие от гордыни. А гордыня без стыда – всё одно что баба без мужика. Тяжело ей, если крепкая – не ломается, но надрывается, надрывается, надрывается… Пока совсем не надорвётся и не раздавит саму жизнь человеческую. Жизнь-то, может, и останется как биологический факт. Человеческое из факта вычитается.

Георгий, разумеется, не изъяснялся так кудряво, это у Веры Игнатьевны соображения бродили под его нехитрый рассказ.

– После и из общины инвалидов за пьянку выгнали. С тех пор на улице. И выхода не вижу, даже жизни себя лишить не смог, позорище!

Георгий опустил голову. Мальчишка тревожно глянул на Веру, мол, не сдавай, что я городового позвал! Уж столько боли было в повествовании Георгия, что славный пацан на секунду помыслил, что, может, зря он Василия Петровича кликнул. Мамка, хотя и числила себя атеисткой, в церковь ходила, и иконка дома была. Она вообще была существом крайне добродушным, но манерами и суждениями резка и неряшлива, то её бросало в мистику, в сеансы спиритические, то в кружки всякие. Она себе социалиста нашла, у которого нос всё время в белом был, так уж под его рассказы о справедливости и на панель двинула.

– Вот и всё, Вера Игнатьевна!

Княгиня вздохнула и оглядела гостей. И Егорка, несгибаемый мальчишка, заслуживший уважение всех нищих калек и беспризорников на набережной, вдруг заревел. Как маленький. Стал размазывать острыми кулачками слёзы по щекам.

– Ну вот! Только этого нам не хватало.

Вера встала, подошла к нему, прижала его голову к себе, подержала недолго, поцеловала в макушку.

– Иди умойся! Ванная комната в конце коридора. Ещё лучше – помойся весь. Иначе я тебе не в комнатах постелю, как приличному, а в коридоре тряпку кину, как псу помоечному!

Глаза Егора загорелись, он вскочил и отправился исполнять. Он очень любил ощущение телесной чистоты. За что в начале своей беспризорной карьеры подвергался осмеянию, но такой в нём был нерв, такая ярость, что убедительнее иной физической силы. И коллеги по несчастью довольно скоро стали уважать свободный выбор Егора – тратиться на баню вместо того, чтобы тратиться на «казёнку». Егор не пил. Что тоже делало его исключением, потому что малолетние сироты выпивали будь здоров, иных чистых господ могли легко за пояс заткнуть, хотя доблести в том не было никакой. Ещё Егор любил книги. Но позволить себе не мог. Очень дорого. Иногда заглядывал в книжные лавки Гостиного двора, но получал от приказчиков пинка под зад, что и было понятно: встречают по одёжке и с проводами не затягивают.

Вера подошла к буфету, раскрыла его и достала пыльную бутылку отменного коньяка. Взяла два бокала, дунула в них, скорее для проформы. Пыли Вера Игнатьевна не боялась. Отправиться мыть бокалы – упустить важный момент, утратить настроение. В воспитательных практиках это бывает бесценным – момент.

Разлив коньяк, один бокал она подала Георгию, сев рядом с ним. Он вытаращился на коньяк ничуть не меньше, чем таращился на неё во время грозных окриков, к которым она резко переходила от ласкового тона. И так же легко возвращалась обратно.

– Я даю – можно! – Вера Игнатьевна правильно поняла его страх, здесь не надо было быть семи пядей во лбу. – И сколько я даю!.. За упокой твоей прежней жизни!

Они отпили, помолчали.

– Вы-то сами как?

– Никак. На войне было всё равно: баба я, взгляды мои, – княгиня сделала ещё глоток. – Я принесу бельё, постелю тебе и мальчишке. Надо поспать. Слишком долгие сутки. Мне завтра… То есть уже сегодня ещё кое-где непременно требуется отметиться. Так что спать, спать. Допивай.

Вера опрокинула оставшийся коньяк залпом.

– Мирное время, Вера Игнатьевна? – с горькой иронией спросил Георгий, бывший гораздо чувствительней и гораздо умнее, чем могло показаться.

– Мирное время! – кивнула Вера.

Роднило этих, казалось, совсем разных людей гораздо большее, нежели разъединяло. Их навеки связала война.

Глава XI

Хохлов сидел рядом с племянницей, и всё, на что он был способен сейчас, – целовать её крохотную ручку. Он едва держался, чтобы не заплакать. Матрёна Ивановна и Ася замерли позади профессора, готовые броситься исполнять любое указание по первому едва уловимому жесту. Кравченко стоял с мрачным видом. Белозерский слегка приплясывал от возбуждения, как жеребец, ожидающий похвалы от хозяина за бравое поведение в бою. Концевич по обыкновению вёл себя равнодушноотстранённо, и непонятно было, считает ли он подобную мину профессиональной или же совершенно презирает какие бы то ни было страсти и проявление чувств в принципе.

– Мама скоро будут? – слабо прошептала девочка.

– Скоро, Сонюшка, скоро! Маме запрягают лошадок, – бессовестно лгал профессор, так и не решившийся сообщить своим о серьёзности ранения.

Страницы: «« « 23456789 » ... »»