Община Святого Георгия. 1 серия Соломатина Татьяна
– Надо же! Я-то думал, что наш Андрей Прокофьевич – скотина бесчувственная! А он, вишь, про игрушку девчонкину распорядился… – вдруг опомнившись, что разболтался с незнакомцем, явно из богатеев: – Только вы ему – ни-ни!
– Так вы ж хорошее о нём сказали! – улыбнулся Белозерский. – Да и не вожу я знакомств с полицмейстером, – он трижды поплевал через левое плечо.
Они вместе рассмеялись, как, бывает, смеются здоровые молодые люди, запросто, без причины, всего лишь от переполняющей их доброй энергии.
Ещё через несколько часов мучений схватки у Алёны Огурцовой сделались потужного характера. Надо отметить, что Александр Николаевич все эти часы провёл рядом с роженицей, даже покурить не выходил. И ничем более не тревожился: ни своим честолюбием, ни планами по завоеванию мира и княгини Данзайр. Да, именно в такой последовательности, поскольку завоевать Веру Игнатьевну он считал возможным только так: положив прежде завоёванный мир к её прекрасным ногам. Но сейчас для ординатора Белозерского не существовало никого, кроме роженицы Огурцовой.
Периодически заходившая Матрёна Ивановна исподтишка кидала на него одобрительные ласковые взгляды, сама на себя сердясь за них. Но, будучи человеком справедливым, не отдавать должное его акушерскому таланту она не могла. Как этот молодой барчук находил нужные слова, жесты, как он сумел в итоге сделать то, что не удалось бы сделать ей самой, а Матрёна числилась одной из самых грамотных и одарённых в бабичьем деле. Он проводил Алёну кругами ада умелей Вергилия, ведшего Данте.
И вот уже роженица лежит на спине, согнув ноги в коленях, взмокшая, обессиленная, но не бесчувственная, а настроенная на финальное сражение, грамотно ведомая Белозерским, будто подпитывавшаяся от него эманациями. Она не стесняется студентов. Не до того. Во всём свете для неё существует сейчас только голос врача. Матрёне в очередной раз осталось только подивиться, откуда в этом молодом человеке те интонации, на которые способна разве женщина.
– Подыши, милая, – тепло заговаривал он Алёну. И она вместо того, чтобы кричать, окончательно изматывая себя, послушно дышала, глядя ему в глаза. – Вот так, Алёнушка, вот так. Как начнётся – не голоси, – продолжал он заправской деревенской повитухой. – А вся туда уйди! Туда, родная, а не в щёки! Ни одна баба ещё через рот не родила!
О чудо! Изнемогшая роженица прыснула, и студенты стыдливо улыбнулись не бог весть какой шутке, но неожиданно уместной, приятной и успокаивающей.
– Помоги дитяти! Он тоже кричать хочет, да не может – работает! Вместе вам будет легче. Вдвоём-то грести всегда сподручней, если, конечно, не неумёхи на вёслах. А ты, Алёнушка, на воде выросла, какая же ты неумёха?! Покажи сыну пример!
Матрёна Ивановна сверкнула глазом и хотела съехидничать, как не раз уже ехидничала, когда молодой ординатор делал прогнозы. Но этот прохвост ни разу не ошибся с полом новорождённого! Будто насквозь видел, ведьмак! Ох, не зря он на Бабьи каши[8] родился! Невесёлая та ёлка для его отца была. Старшая сестра милосердия тряхнула головой. Отдавать должное врачу она была готова, но любить Сашку Белозерского?! Увольте!
Студенты изо всех сил пытались выглядеть опытными, но роды их, очевидно, пугали. Они очень напряглись, когда Александр Николаевич, всё время державший руку на животе роженицы, обратился к ней:
– Начинается, Алёна. Толкай его на меня изо всех сил! Он старается! Как любой человек, он жаждет жить!
Огурцова собрала всю волю в кулак и изо всех сил начала тужиться на чудовищную боль там, внизу, как учил её доктор. Только так можно было преодолеть её – не избегая, а идя на неё. Роды – действительно битва в некотором роде, как и всё в природе. Это тоже говорил этот замечательный доктор, немногим старше её, но каким он ей казался мудрым и опытным, будто отец, о котором она всю жизнь мечтала. Не просто хороший, но сильный. Не просто добрый, но поддержка и опора. Не просто образованный, но умеющий передать знание! Таким будет для их сына её обожаемый муж, Огурцов. Он выбросит из головы всю чушь, потому что когда у тебя есть ребёнок, то быть родителем – это прежде всего! Её Огурцов – чистый человек, они воспитают сына…
Эти мысли помогали ей в финальной волне чудовищной боли, на которую она смело пошла и…
– Поздравляю вас, мамаша! – торжественно возвестил Александр Николаевич, показывая ей… – Я же говорил: мальчик! Крепкий мальчишка, килограмма на три потянет! На конфигурацию головки внимания не обращай, это быстро пройдёт, это он старательно на свет двигался!
Алёна Огурцова не видела никакой таинственной конфигурации головки, о которой говорил врач, выкладывая ей на живот дитя, её дитя! Это он про смешную маленькую головушку, похожую на покрытый пухом мокрый огурец? Так всё правильно, Огурцов родился! Алёну накрыло такой волной пронзительной нежности, невероятного счастья, что она даже не заметила, что боль ушла. В этом мире просто не могло существовать боли и страдания! Разве все эти люди вокруг не радуются крику её дитяти, разве их не накрыло облаком, которым стали сама Алёна, её сын, их любовь…
Белозерский кивнул, улыбнулся, погладил Алёну по мокрой щеке – она плакала от счастья, как и положено.
– Да-да, это всегда так! Вон, смотри! – шепнул он Алёне, скосив глаза на старшую сестру милосердия. Разумеется, он знал, что суровая Матрёна Ивановна втихомолку утирает уголки глаз.
– Снова угадал, шельма! – проворчала она. – Мальчик! Радуйся! – обратилась Матрёна Ивановна к Огурцовой. – Всё им проще, чем девкам. Как ты уже сама почувствовала! Сынишку Сашкой назови. В честь доктора. Он у нас баловень судьбы, и рука лёгкая. Другие тебя тут кромсать собирались…
Белозерский признательно поклонился Матрёне Ивановне. Сам не ожидал от неё похвалы и признания. Чуть глаза на мокром месте не очутились. Пришлось срочно вспомнить, что он тут не просто с врачебной, а ещё и с педагогической миссией, и обратить внимание студентов на дитя, искавшее материнскую грудь:
– При узком тазе, господа студенты, между периодами раскрытия и изгнания добавляется ещё и период конфигурации, когда головка приспособляется к форме таза, формируется до известной степени. Задняя теменная кость заходит под переднюю. Самой верной тактикой является выжидательная, и лучше всего, когда в этот период, особо болезненный и болезненный продолжительно, с роженицей есть кто-то, способный успокоить её, провести сквозь мучения, именно поэтому повивальные бабки так часто читают молитвы, цель которых…
В этот момент отошёл послед, Матрёна Ивановна перерезала пуповину и, взяв плаценту с оболочками с белья, переместила её в таз. Вот тут-то и грохнулся на пол Астахов, мужественно державшийся из последних сил и успевший похвалить себя за то, что перенёс роды. Пусть и зажмурившись. Но вид кровавого осклизлого месива с синюшным канатом, оканчивавшимся разрезанными сосудами…
– Это что ж такое, господа?! – удивлённо посмотрел на студентов Белозерский. – Роды были самыми обыкновенными, период конфигурации не такая уж редкость. Что ж вы такие чувствительные!
Ася хлопотала у Астахова, поднося ему пробку от флакона с нашатырём.
– Ой, мой Огурцов, когда раздавленную колесом лягушку видит, кулём валится. Такой легкоранимый! – рассмеялась счастливая родильница. И тут же нахмурилась. – Неужели ещё не приходил?
– Вы адрес дайте, я сбегаю! – с поспешной готовностью отозвалась Ася. Ей более прочих было неловко находиться здесь, когда мужчина работает руками там, где… где Ася не могла представить ничего. Это было тем чудовищней, что Александр Николаевич казался ей таким возвышенным, таким эфирным… Мужские органы, гной, прочие части тел пациенток её не смущали, и она никак не связывала их напрямую с прекрасным ординатором Белозерским. Но при родах, ведомых им персонально, она присутствовала впервые, и это её поразило. Он стал для неё глубже, чувственней, крепче. Это её невероятно испугало. И это же стало причиной того, что её влечение к нему проявилось сильнее. Ей казалось – в том, что он делал, есть нечто порочное, и это порочное лишь крепче привязывало её к нему.
– Погодите бегать! Разрывы есть небольшие, необходимо ушить. Вам надо учиться, Анна Львовна!
– Успеет научиться! – вмешалась Матрёна Ивановна, увидав Асино состояние, которое она прочитала как невозможность ассистировать мужчине в такой женской области, в прямом смысле женской, анатомически и физиологически. – Беги уже!
Ася с огромным облегчением покинула палату, не в силах разобраться с тем огромным, что обрушилось на её девственное неразвитое восприятие.
Из парадной, где квартировала чета Огурцовых, выскочил встревоженный дворник, пересёк двор и выбежал в арку. Развешивающая бельё баба даже не оглянулась. Было понятно, что побежал за городовым. Или кто-то кого-то зарезал по пьянке, или так – и ножа не понадобилось – спился до смерти, такая уж тут публика. И точно, вскоре дворник вернулся с городовым. У городового лик был привычно сурово-обречённым, а дворник что-то торопливо и встревоженно рассказывал, чрезмерно жестикулируя. Типичная картинка.
В тёмном коридорчике убогой квартирки Огурцовых городовой обо что-то споткнулся, чертыхнулся, а дворник завершал своё повествование:
– Гляжу – дверь не заперта. Толкнул…
Вместе они прошли в комнату. На полу лежал Огурцов, точь-в-точь как при визите Концевича. Разве труп повосковел, и пена на губах засохла.
– Ну и вот!
Подытожив, дворник развёл руками, перекрестился. Городовой тоже перекрестился, затем подошёл к телу, нагнулся, пощупал, приметил скромное обручальное кольцо.
– Да он уж закоченел! Супруга где?
– Так рожать пошла! Того дня… Или раньше. Я и поднимался справиться, очень уж милая барышня, да и оба они, всегда по имени-отчеству, вежливые, в праздник – не обидят, хотя сами беднее церковных мышей. А тут – такое!
Городовой принюхался к синим губам в сухих хлопьях.
– Синильная кислота. Самоубивец. Поветрие у них такое нынче. Дня не проходит. То в ресторации две девицы уксусной эссенции с мёдом нахлебались. То недавно прям анекдотический случай. Сельский учитель приехал в Петербург, пображничал с более удачливыми однокорытниками, а по месту службы вернуться не захотел. Ну и кинулся в воду. В кармане записку нашли, как водится, это они любят! – городовой уже приметил сложенный лист бумаги на столе. – Написал, значит, этот сельский учитель, мол, не в силах я после счастливых дней жизни в центре культуры снова вернуться для жалкого прозябания, лучше уж счастливая смерть, чем беспросветная жизнь! Вот такие, брат, истории выеденного яйца. А мнят себя мыслителями, не меньше. Глянем, что наш жилец усочинил… когда ещё был жилец! – городовой развернул записку.
– Так… Что тут… «Нет средств к существованию. Не вижу выхода. Жизнь бессмысленна». Тьфу ты! Бессмысленна! Тут нет средств – в деревню бы поехал, как-то уж прокормился бы. Вона, и место сельского учителя вакантно! – он коротко хохотнул. – Так родила баба-то его? – озабоченно, со всей искренностью спросил он у дворника.
– Я почём знаю?!
– Так справиться надо и… не сообщать, что ли… пока. Есть у неё родня?
– Не-а, сирота.
– Тьфу ты, господи! Вот ведь, и тут клин! Может, её в сельские учительницы, а? И что – что ребёночек? Так он законный. Она вдова, всё честь по чести. Я бы похлопотал. Она из образованных?
– А как же! Всё с книжкой, хоть трава не расти!
Вдруг оба они замерли, инстинктивно почувствовав присутствие кого-то третьего. Разом обернулись – и увидели на пороге комнаты юную девушку в лёгком пальто, накинутом поверх формы сестры милосердия. Зажав ладонями рот, она изо всех сил старалась не закричать. Она только что присутствовала при рождении сына уже мёртвого человека, это добило её окончательно, и она лишилась чувств.
– И это сестра милосердия! – пробурчал городовой. – Учителя топятся, чиновники травятся, сёстры милосердия в обмороки падают! Страстно все желают посвятить себя выеденному яйцу! – повторил он, как припечатал. – Ну, давай сестру милосердия в чувство приводить. Может, она как раз про роды и прибежала… Будем надеяться, нормально всё, так я уж тогда за вдову замолвлю словечко, тот учитель, идиот, как раз на моём участке утопился, так у меня все адреса есть, им позарез учитель нужен, но никто не хочет в глухомань.
В том, что Василий Петрович – а это был он, – не оставит заботой юную вдову с ребёнком, можно было не сомневаться. Такой это был человек. Он бы и сам давно уехал в ту самую глушь. Но что-то его удерживало здесь. И это была вовсе не цивилизация, гори она вместе со всем этим культурным центром! Его удерживали здесь все эти ужасные люди вроде калеки Георгия, беспризорника Егорки, тьмы и тьмы прочих, как совсем конченных, так и с надеждой. Вот эта надежда – как чахотка – держала. И ещё то, что он не считал Устав благочиния всего лишь буквой. В полицию пошёл, потому что дух Устава благочиния был и его нравственным духом, составляя основу его личности.
Ночью Нева темна. Опершись на парапет, Дмитрий Петрович всматривался в воды, казавшиеся бездонными. Но бездна не страшила господина Концевича. Он был не из пугливых. Ординатор курил, безразлично глядя в равнодушную воду, и услыхав шаги, не вздрогнул, не повернулся. Он ждал этого человека. Такая уверенная поступь не могла принадлежать никому другому, даже окажись кто другой здесь в помойное время.
– Слаб кишкой оказался, – холодно сказал Концевич. – Не выдержал, что, целясь в отца, и в девчонку попал. Но дело сделано.
Он вынул из кармана пальто предсмертную записку Огурцова и протянул её в темноту. Через несколько мгновений записка вернулась к Концевичу. Он чиркнул спичкой. Наблюдая занявшееся пламя, он услышал звук удаляющихся шагов и снова головы не повернул. Догорающий клочок Дмитрий Петрович бросил в реку. Затем взял с парапета пухлый конверт с ассигнациями. Концевич положил конверт во внутренний карман пальто.
– Вот и твоя премия, Огурцов. Мне больше достанется.
Он опять посмотрел в воду, на секунду будто бы опечалившись. Это могло показаться своеобразной панихидой по ушедшему товарищу. Но более всего на свете Концевич не терпел сожалений. Не понимал, не испытывал и потому не терпел. Он бросил окурок следом за сгоревшей предсмертной запиской мелкого почтового чиновника Огурцова и прогулочным шагом пошёл по набережной, приходя в хорошее настроение.
Глава XV
Утром к парадной аллее клиники подъехала дорогая бричка, очевидно собственность вышедшей дамы, одетой с той безупречной простотой, что предполагает средства более чем достаточные. Дама быстро пошла по аллее, а кучер, чуть тронув лошадку, подал в сторону, ожидать возвращения хозяйки. Очевидно, что университетская клиника не была тем местом, где подобным дамам оказывается помощь. Но она, взволнованная, почти бежала, хотя и с достоинством. Лет она была около сорока, причём довольно трудно было установить, с какой стороны. В ней чувствовались сила, и опыт, и цельность много повидавшего человека, способного не растерять себя в любых обстоятельствах.
Войдя в клинику, дама несколько умерила прыть. Она отдавала себе отчёт в том, что среди нуждающихся – не только в медицинской помощи – она выглядит неуместно. Подойдя к сестре милосердия, осматривающей распухший палец у малолетнего подмастерья сапожника, ничуть не скривив нос, напротив, улыбнувшись парню просто и открыто, тихо сказала:
– Мне необходимо видеть господина Белозерского.
– Он занят.
– Скоро ли освободится?
– Он в операционной, ассистирует профессору. Но у нас есть другие доктора, и тоже очень хорошие.
– Благодарю, но я обожду.
Дама помедлила несколько мгновений, наблюдая за молоденькой неопытной сестрой милосердия.
– Это гнойный панариций. Надо вскрыть. Отведите мальчика к доктору.
Сестра милосердия пожала плечами, но тем не менее послушалась. Хотя, признаться, она собиралась назначить мальчишке примочки и отпустить восвояси. Но дама говорила с такой уверенностью, к тому же совсем не обидно, что сестра решила подстраховаться. Хотя сегодня на амбулаторном приёме сидел ординатор Концевич, который не любил, чтобы его беспокоили по пустякам, но гнойный панариций – это не пустяк, к тому же повод поставить на место этого напыщенного господина, считающего сестёр неспособными трёх слов связать! Пусть знает, что и сестра осведомлена о том, что такое панариций. К тому же она знала! Просто забыла. Бывает.
Дама несколько нервически курсировала по аллее от входа до ворот и обратно, когда из клиники вышел Белозерский. Увидав её, радостно побежал, как мальчишка, узревший любимую тётушку.
– Лариса Алексеевна! Сказали: меня ищет обворожительная женщина! И – так и есть!
– Саша, не до шуток!
Они обнялись наскоро, Белозерский заметил, что Лариса Алексеевна крайне встревожена.
– Саша, ты мне очень нужен в заведении.
– Присылай ко мне, по обыкновению…
– Срочно! Немедленно! Надеюсь, ещё не поздно! Стала бы я… компрометировать!
Белозерский рассмеялся совершенно искренне.
– Вот уж где-где, но здесь ты меня точно никак не скомпрометируешь. Здесь нет клиентов твоего оазиса. Пациентам, да и врачам нашей клиники, твой оазис не карману! – он резко оборвался и продолжил другим тоном. – Не говоря уже о том, что ты нигде и никогда не можешь меня скомпрометировать…
– Саша, перестань нести чушь, мне не до любезностей, поехали! Ситуация внештатная. Девочка из моих бывших. Приволоклась ко мне. Ну, к кому же ещё, дьявол! Избитая. На сносях. Кровища из причинного места.
– Лар, в больницу надо! – Белозерский понизил голос, но сказал настойчиво, требовательно.
– Тут она если и не помрёт, так за ней околоточный явится. Она любовника ночью зарезала. Пошевеливайся!
Через полчаса Белозерский сидел на краю диванчика в гостиной Ларисы Алексеевны, владелицы публичного дома для богатых господ. Квартира Ларисы Алексеевны находилась тут же – на третьем этаже заведения, в дальнем крыле, и кардинально отличалась убранством от прочих интерьеров трёхэтажного особнячка. Не зная, чем она занимается, не находись эта квартира здесь, Ларису Алексеевну запросто можно было бы принять за вдову мелкого лесопромышленника, нераздельно унаследовавшую небольшой капиталец да маленькое дело на полном ходу, коим сама и управляла.
На строгом диванчике распростёрлась девка, опустившаяся на самое дно, грязная, избитая, со свежими гематомами и кровоподтёками, а равно и с фингалами, демонстрирующими все стадии превращения оксигемоглобина в гемоглобин, затем последовательно в метгемоглобин, вердохромоген, биливердин и билирубин. Что говорило о том, что били её часто и регулярно, тут не надо было ходить за заключением к Бернгарду Августовичу Кёрберу, основателю русского института судебной медицины, и к его брату Эрнсту Фридриху Эдуарду Кёрберу, изучавшему гемоглобин для нужд именно судебной медицины. До Эрнста было уже и не добраться – он давно погиб на Кавказе, ещё в 1869 году, получил врачебное назначение в военное ведомство. Докторскую по гемоглобину, впрочем, успел написать. И Бернгард Августович, и поныне здравствующий, устал напоминать, что работы о гемоглобине не его, но брата. В общем, лишь бы на благо науке. Каждый раз, когда Саша Белозерский горячо жалел, что не попал на Русско-японскую войну, Василий Андреевич вытаскивал из своей набитой всяким хламом памяти факт о выдающемся русском враче Эрнсте Фридрихе Кёрбере, который погиб настолько рано, что даже его работа приписывается другому русскому врачу, Бернгарду Кёрберу.
Истерзанная девка была в сознании. И пульс её не вызывал у Белозерского особой тревоги. Он тщательно изучил его на предмет асимметрии, но нет. Что не могло не радовать. От шока она далеко. Хотя шок – дело такое. Сейчас далеко – через мгновение поздно.
– Как зовут?
– Стеша, – хрипло выдавила девка.
– Стеша, заголи живот. Лара, подай стетоскоп.
Лариса Алексеевна достала из докторского саквояжа Белозерского стетоскоп и опытным движением вложила его в руку. Белозерский приставил инструмент к надлобковой области, долго и тщательно выслушивал сердцебиение плода. Надо отметить, что дыхание он задержал исключительно потому, что выслушать хотел максимально тщательно. Врач должен быть небрезглив! И внимателен!
Выслушав, привычным движением попытался отправить его в карман халата, но обнаружил, что в сюртуке. Ну да! Он вспомнил, где он. Отдал стетоскоп Ларисе.
– Ритм не держит. Тоны глухие. Отмучивается.
– Я умираю? – безразлично спросила Стеша. Это испугало Белозерского.
– Не ты! Дитя… Плод!
– Слава богу! – выдохнула Стеша с облегчением.
– Тьфу ты, дура несчастная! – прикрикнула на неё Лариса Алексеевна, перекрестившись. Затем повернулась к углу с иконами и перекрестилась ещё раз. Уже более осмысленно, а не ритуально, как чаще всего крестятся, одновременно ещё и через левое плечо трижды сплюнув.
– Господи, прости её! – попросила она и отвесила красному углу поясной поклон.
– Лара, мне нужна водка. Объясни ей, как на осмотр…
– Да знает она! – с раздражением перебила Лариса.
Обработав руки, Белозерский произвёл внутреннее акушерское исследование, после чего снова обильно омыл их в водке.
– Поперечное положение плода, начавшаяся отслойка плаценты. Плодоразрушающая нужна моментально! Иначе – кровавый водопад.
Лариса Алексеевна кивнула, ей не надо было объяснять, что всё это значит.
– На диванчике не прооперируешь.
Хозяйка специфического заведения не выглядела напуганной, напротив, вид имела собранный и решительный.
– Саша, это – стол! – констатировала она твёрдо и властно, выкинув указующий перст на шедевр мебельного искусства из мастерских Абрамцево.
Белозерский колебался. Лариса понимала, что его пугает вовсе не мысль о том, что он осквернит работу выдающихся мастеров.
– Я помогу!
Подойдя к столу, она решительно смела с него все бумаги и приборы. Этот жест и торжественный грохот рухнувшего на пол мраморного письменного прибора отчего-то убедили Белозерского. На самом деле, конечно же, подруга взяла его на профессиональную гордость. Он почувствовал лёгкий укол в эго: ещё одна женщина решительней и опытней его. Это было невыносимо. Требовалось срочно доказать обратное. Не им, это бы ладно – себе!
– Что-то бабы взялись мною командовать! – проворчал он себе под нос. После чего взял несчастную проститутку на руки и отнёс на стол.
Тем временем по направлению к заведению Ларисы Алексеевны лёгким шагом шла не кто иная, как княгиня Данзайр собственной персоной. В мужском платье и так глубоко надвинув шляпу, что даже цветочница, к которой она подошла выбрать букет, поначалу одарила её самой обольстительной улыбкой «для мужчин». Вера Игнатьевна расхохоталась, и цветочница заимела вид настолько смущённый и нелепый, что получила сверхщедрую плату. Затем Вера подкралась в самой хулиганской манере к Авдею, стоявшему неподалёку от дверей в ожидании клиентов, и хлопнула его по широкой кучерской спине.
– Приметил, приметил я вас, барыня!
Авдей спокойно повернулся, и те, кто его знал, могли бы сказать, что он рад видеть княгиню. Или те, кто верят в то, что псы улыбаются, – и при этом улыбку не путают с оскалом.
– А я вот живая! – смеялась Вера, тиская Авдея, как маленькая племянница любимого дядюшку. Прохожие недоумённо оглядывались, вероятно размышляя, что могло быть общего у молодого господина щёгольской наружности с простолюдином людоедской внешности. Встреть последнего ночью в тёмном переулке – неприятностей не миновать, хоть бы живым уйти!
– Знаю! – пророкотал Авдей, и это было похоже на ворчание северокавказского волкодава, пугающее тех, кто не знаком с этой породой. Да и кто знаком, не скажет наверняка: рад тебе прирождённый убийца или сейчас в яремную вену вцепится. – Что ж я, газет не читаю?!
При этом Авдей не слез с козел, Вера крутилась вокруг него, но княжеский герб с неё не осыпался.
– Идите, распугаете мне клиента!
Вера поцеловала его в щёку и спросила:
– Можно?
– Валяйте!
Она спрыгнула и, достав из кармана наилучший сахар-рафинад, направилась к лошадиной морде. Дворник заведения, наблюдавший эту сцену, чуть ли не до смерти перепугался. Авдей никому не разрешал приближаться к своей кобыле. Куда уж угощать. Дворник был новенький. Он не знал причудливых переплетений судеб этих двоих. И того, что встретить однажды ночью в тёмном переулке Авдея было для Веры благословением божьим. А позже – и она спасла его, в той самой гостиной хозяйки борделя, хотя и не на столе, на столе Авдей бы не уместился.
Лошадь покосилась на хозяина. Авдей кивнул. Она, пытаясь сохранять равнодушную мину, потому как наши животные похожи на нас или очень хотят походить, схрумкала сахар с Вериной руки. Кобыла Авдея характер имела живой, эмпатичный, или же в переводе с греческого: страстный, – и потому после ткнулась мордой Вере в лицо. В это мгновение из-под личины Авдея показался его истинный лик. Вера Игнатьевна этого не видела, но ей не надо было видеть, чтобы знать.
Потрепав лошадку по холке, она направилась прямиком ко входу в заведение, на дверях которого стояла юная девица, из чистеньких, одета без вызывающей развязности, а то и откровенного скотства заведений дешёвых, что сути дела не меняло. Бордель и есть бордель. Увидав женщину в мужском костюме, девица не высказала ни малейших признаков удивления, разве что лёгкое презрение. Такова особенность падших женщин, они ко всему и вся относятся с презрением, и чем дольше и глубже они падают, тем тяжелее и одновременно боязливее это презрение. Эта была из начинающих.
Подойдя, Вера приподняла шляпу.
– Здрасссьте! – процедила девица, почуяв, как это умеют все проститутки, что это не клиент.
– И тебе не хворать! – приветливо произнесла княгиня. – Из новеньких? Давно сюда не заглядывала. Чего ж не в фабричные?
– Будто их мало е…т!
Девица с такой лихостью произнесла короткое бранное слово, означающее половой акт, что Вера Игнатьевна расхохоталась.
– Всё с тобой ясно!
– Ой, что вам ясно? Понимали бы чего! У меня сестрица старшая на фабрику пошла, так её мастер забесплатно имеет, когда пожелает. И даже шоколаду ей за это не полагается. Только сифилис!
– И тебе сифилис положат, дай срок. Это пока ты свежачок-с…
– Не про вашу честь! – процедила девица, не зная, чем ещё уязвить наглую весёлую тётку.
– Так точно, благодарю покорно! – Вера отвесила девице ироничный поклон. – Хозяйка на месте?
С девки моментально слетела спесь, она начала подобострастно суетиться.
– Госпожа хорошая, если вам чего специального надо, мы и без Ларисы Алексеевны разыщем лучшего сорта, в лучшем виде. А хотите – и меня!
– Из сапфического, детка, меня интересует разве стих!
Усмехнувшись, Вера подвинула девицу и вошла в заведение. Та метнулась за ней, что-то лопоча, опасаясь не Веры, но хозяйки.
В квартире Ларисы Алексеевны Стеша лежала на столе в гостиной, согнув ноги в коленях. Эта несчастная баба так привыкла к страданию, что не стонала. Белозерский в очередной раз сделал про себя заметку, что чувствительность к боли не настолько физиологическое состояние, коим его полагают даже величайшие умы. К страданию, как и ко всему другому, можно приучить. Сказать по правде, госпожа Огурцова чисто физиологически же испытывала куда меньшую боль от безусловно тяжких, но всё-таки эффективных схваток. Ибо её плод конфигурировался, продвигался, работа осуществлялась. Здесь же схватки были воистину мученические, поскольку не были ни на гран эффективными. Плод лежал поперёк, и вытолкнуть его полому мышечному органу – матке – не представлялось никакой возможности. Оттого орган сокращался всё сильнее, ибо его задача сейчас только в том и состояла: изгнать плод. Но Стеша не кричала, не маялась. Возможно, она была настолько измотана, что уже не могла. Вероятно, это была – как её для себя называл Белозерский – биохимическая усталость.
Он живо интересовался всем новым в науке, и чем новее, тем лучше. Новейшая наука – биохимия – вызывала в нём яростную страсть. И не менее яростную зависть к немцу Карлу Нейбергу, который, вишь, «ввёл термин в научную среду». Уже употребляли это словечко! Все давно знают, что нет биологии без химии и наоборот. Вот он, Александр Николаевич Белозерский, возьмёт и введёт в среду термин «биохимическая усталость». Завтра же пойдёт и запатентует! Или не торопиться? Серьёзно обдумать, провести серию наблюдений и написать работу о том, что нравственные страдания ни в какое сравнение не идут со страданиями физическими. Впрочем, если истоки нравственного страдания…
– Саша! Инструменты готовы!
– А? Да! Хорошо! – Белозерский осмотрел акушерский инструментарий, мастерски разложенный на накрытом чистым полотенцем табурете, по правую руку от него. – Кокаин достань из саквояжа. Морфинистка? – он кивнул на Стешу.
– Разумеется! – ответила Лариса Алексеевна. – Потому и выгнала. За то и промышляет. И себе, и «коту». Не принесла – вот и избил. На такое, – она указала на возвышающийся Стешин живот, – немного любителей.
– Тогда побольше дозу.
Лариса одарила Белозерского красноречивым взглядом. Естественно, она это знала.
– Доктор! – прохрипела Стеша. – Доктор! Ему… больно не будет? – она положила руку на живот.
– Раньше думать надо было! – зло отозвалась Лариса Алексеевна, возясь с кокаином.
Белозерский грозно зыркнул на неё.
– Нет, Стеша, – как можно ласковее сказал он.
– Правду говорите или врёте?
– Не знаю, Стеша.
– Чего не знаете?
– Правду говорю или вру.
Лариса Алексеевна всхлипнула и все силы мобилизовала, чтобы не дать себе разрыдаться. По щеке Стеши скатилась слеза. Она сама не сразу поняла, что это. Казалось, плакать она разучилась.
Вера Игнатьевна отлично ориентировалась в заведении и сейчас решительно шла коридором третьего этажа. За ней семенила девица, нервно лебезя.
– Не велено беспокоить! Что ж вы меня не слушаете совсем, дама хорошая! Лариса Алексеевна наказала…
– Ну не выпорет же она тебя!
Вера подошла к двери, рванула её на себя. Против обыкновения дверь оказалась запертой.
– Что за чёрт?!
Вера оглянулась на побелевшую девицу.
– Что тут происходит?!
Та лишь мотала хорошенькой головкой, да так, что казалось, этот орган, призванный у иных лиц как женского, так и мужского пола только головные уборы носить, сейчас отвалится.
Вера постучала. Постучала громче. Требовательней. Стала колотить в дверь.
Водный раствор кокаина, введенный в прямую кишку, подействовал, Стеша обмякла. Лариса Алексеевна придерживала ноги, Белозерский собирался приступить к работе, но оглушительный грохот заставил их подпрыгнуть. Стешины ноги безвольно разъехались.
– Наказала же: нет меня! Что за дьявол! Я мигом. Разберусь. Без меня не начинай! И вообще, чего ты прыгаешь?! Ладно, я! У тебя тут шимоза над ухом разорвись – ты глазом повести не должен! А если железо в матке?!
– Так не было ещё!
– Всегда веди себя так, будто оно там, акушер хренов!
Он бы ответил, но Лариса Алексеевна вынеслась из гостиной. Да и что ответишь, если она права.
– Я вам задам! – ворчала Лариса, подойдя к двери. Приоткрыв её чуть, она высунулась, грозно шипя:
– Разве я не ясно выразилась…
Она наткнулась на Веру.
– Здравствуй, Лара! – произнесла княгиня. – Я не могу понять, что ты испытываешь. Радость? Облегчение? Беспокойство?
– Всё сразу!
Приоткрыв дверь пошире, ровно настолько, чтобы втащить Веру в квартиру, она приказала девице:
– Ни для кого!
Лариса Алексеевна заперла дверь на замок, после чего дала волю чувствам. Она горячо обняла княгиню, приговаривая:
– Господи, Вера Игнатьевна! Верка, боже! Как я рада! Родная моя!
Княгиня обнимала хозяйку борделя не менее горячо.
– Лялька! Лариса Алексеевна!
– Девочка любимая!
– Лялька!
Наобнимавшись, они троекратно расцеловались. Вера, отодвинув подругу, спросила её:
– Ляля! А какого ты шепчешь?!
Вера всмотрелась в лицо Ларисы внимательней. Посуровела. Всунула ей букет – для неё и покупала, – и широким решительным мужским шагом пошла в комнаты. Лариса, прихватив юбки, побежала за ней.
– Вера Игнатьевна, я очень тебя прошу…
Белозерский как раз завершал контрольное акушерское исследование, когда в гостиную вошла Вера. Он ожидал увидеть кого угодно, от чёрта лысого до полицмейстера, но только не её.
– Княгиня!
Он уронил правую ногу Стеши и весь обратился навстречу Вере, протянув обе руки, причём ладонь правой по запястье была в крови и выделениях из родовых путей проститутки.
– Профессионал! – саркастически припечатала Вера Игнатьевна.
Его бросило в краску. Опростаться перед Ларой – ладно! Но перед женщиной, которую он собирался завоевать, прежде покорив мир!..
Он метнулся к Стеше, согнул ей ногу в колене, снова поворотился к Вере – нижняя конечность пациентки опять безвольно распрямилась. Вера в несколько мгновений оценила ситуацию, пока Белозерский вёл себя, как очумевший от радости цуцик, будь у него хвост, он бы отвалился сейчас.
– Княгиня! Я только о вас и думал! Сама судьба сводит нас!
Вера сняла пиджак, закатала рукава рубашки, кивнула Ларисе на графин с водкой.
– Обработать!
Пока Лариса поливала ей на руки, Вера ответила Белозерскому:
– Сама судьба, угу! Такая шутница! То на уличной бойне свидание устроит, то рандеву в борделе! А ты, калоша старая, – она гневно глянула на Ларису, – ты зачем мальчишку под монастырь подводишь?!
– Я не мальчишка! – выкрикнул Белозерский.
Но на него дамы не обращали внимания. Лариса ответила подруге. С горечью. С надрывом. С отчаянием. И с угрызениями совести.
– Вера Игнатьевна, а куда мне её?!
– В больницу!
– Верка, так зарезала она своего «кота»!
– Об этом в клинике голосить не обязательно. А если эта девка тут, у тебя, концы отдаст? То считай ты в этого юнца, – княгиня кивнула в сторону Белозерского, – собственноручно нож воткнула!
– Я не юнец!
Вера обработала руки, подошла к спящей Стеше, проверила пульс. Скомандовала Белозерскому и Ларисе Алексеевне:
– Ноги ей в коленях согнули, развели.
Она выполнила внутреннее акушерское. Ситуация была ясна. Вера села на табурет, где прежде сидел Белозерский, глянула на инструментарий. Одобрительно или, может, иронично – кто ж её поймёт! – хмыкнула.
– Ишь ты! Напёрсток Блонда[9] имеется! Какой предусмотрительный малыш!
– Я не малыш!
Но Вера уже потеряла интерес ко всему, что не касалось текущей операции. Она надела на большой палец инструмент для манипуляции, крайне травмирующей прежде всего душу оператора. Развернулась к углу с иконами. Так, в напёрстке, и перекрестилась.
Читать бесплатно другие книги:
