Материальный мир как архаичный локус неизвестного

…все эти мифологические картины представляют трагедию психики в отдельной части сознания, показывая человека одновременно и как нуждающегося в искуплении, и как искупителя. Первая формулировка христианская, втора – алхимическая. В первом случае человек считает, что сам нуждается в спасении, и поручает его автономной фигуре божества… во втором он берет на себя обязанность совершать спасительное действо и приписывает страдание и последующую нужду в искуплении anima mundi [душе мира], заключенной в материи^[594].

Алхимию проще всего понять как попытку получить философский камень – lapis philosophorum, – обладающий способностью превращать неблагородные металлы в золото и дарующий своему хранителю бессмертие, душевный покой и хорошее здоровье. На Западе алхимическая процедура растянулась примерно на двадцать столетий и завершилась в эпоху Ньютона. На Востоке она имела столь же длинную и сложную историю.

Невозможно понять сущность алхимической мысли или ее значение для современной психологии, не осмыслив систему понятий этой оккультной науки. Вещество, с которым работал алхимик, имело лишь отдаленное сходство с современной материей, хотя и носило то же название. Есть разные способы разделить мир на части, и они не обязательно сопоставимы. Многое из того, что алхимик считал «вещью», мы не стали бы рассматривать как характеристику объективного мира, а то, что было для него единым, для нас имеет явные различия. Существуют две основные причины такого расхождения во мнениях.

Во-первых, система понятий, используемая для анализа мира, в значительной степени проистекает из природы цели, которой в настоящее время посвящена деятельность. Цели, преследуемые алхимиком, радикально отличались от наших современных стремлений. Во многом они были гораздо более всеобъемлющими (совершенство природы) и содержали психологические формулировки (искупление испорченной материи). Поскольку алхимическая процедура была обусловлена восприятием «идеального состояния», она производила оценочные категории. Явления, возникающие в ходе целенаправленных действий, по сути, классифицируются как уместные или неуместные по отношению к некоей цели. Первые далее подразделяются на полезные (хорошие), и препятствующие (плохие). Поскольку поведение человека мотивировано и помогает управлять эмоциями, очень трудно построить систему классификации, если ее элементы лишены значимости. Это стало возможным лишь с появлением строгой эмпирической методологии. То есть донаучные системы классификации, подобные тем, что применялись в алхимической процедуре, опирались на эмоциональную оценку, даже если речь шла о материи или золоте – понятиях, которые кажутся нам знакомыми.

Во-вторых, нам кажется, что чем хуже что-то было изучено, тем шире категория, используемая для обобщения или описания. По мере продолжения исследований возникают более тонкие различия и некогда единые вещи делятся на ранее неявные составные элементы (например, явления природы). Мы больше не рассматриваем традиционные четыре стихии – огонь, воду, землю и воздух – как неразложимые элементы или даже как понятия, существующие на одном уровне анализа. Дальнейшие исследования изменили наши системы классификации: сравнительно простой материальный мир предков превратился в нечто гораздо более сложное, полезное и разнообразное. Следовательно, мы утвердились в мысли, что изначальные стихии на самом деле вовсе не были элементами (не понимая, что элемент – это инструмент и что несовершенный инструмент все же гораздо лучше, чем его отсутствие).

Подавляющее большинство критериев оценки донаучных представлений в сочетании с относительно слабой способностью находить различия породили очень обобщенные архаичные категории с современной точки зрения. Сейчас мы выделяем множество отдельных явлений в каждой из этих категорий, опираясь на многовековые исследования, которые отделяют нас от средневековых и более древних предков. Наше восприятие изменилось до такой степени, что употребление одного и того же многозначного слова стало лишь исторической случайностью. Чтобы поговорить об этом более детально, сначала нужно изучить алхимическую материю и сравнить ее с современным понятием материи.

Алхимическая материя представляла собой субстанцию, наполняющую знание, и даже более того – вещество, из которого состояло существо, постигающее знание. Этот первичный элемент был в чем-то гораздо более похож на информацию в современном смысле этого слова (или на Дао с точки зрения восточной философии). Это то, что имеет значение^[595] (что нам небезразлично, что нас волнует, что нельзя игнорировать, что информативно) или отвечает на вопрос, в чем дело? Мы получаем новые сведения, исследуя неизвестное и уделяя внимание значимым вещам, с их помощью формируем образ себя (модели поведения и схемы представления) и картину привычного мира. Пиаже писал:

Знание не рождается в субъекте или объекте; оно начинается со взаимодействия… то есть взаимного и одновременного формирования субъекта, с одной стороны, и объекта – с другой^[596].

Первичным элементом алхимии было нечто неявно существующее в мире, часто скрытое и появляющееся неожиданно. Это свойство объекта можно рассматривать как способность выходить за пределы привычных представлений и становиться чем-то другим при попадании в незнакомую ситуацию или при проведении необычного исследования. Новая вещь сначала заявляет о себе посредством переживаний, которые она вызывает. Непредсказуемые свойства ранее привычного (классифицированного) предмета или явления вызывают у наблюдателя эмоции. Это и есть проявление «духа преобразования». Человек испытывает страх или надежду и может начать исследование, чтобы определить новые свойства меняющегося объекта и затем включить их в предыдущую систему категорий. И они вновь становятся характеристиками определенного класса вещей. Преобразованная субстанция также может изменить систему восприятия, потому что теперь она рассматривается как нечто, сильно отличающееся от привычного представления о ней. (Первый случай представляет собой нормальное изменение, второй – революционное.)

Когда завершается исследование нового предмета или явления, оно приобретает определенный социально-исторический контекст и упорядочивается в соответствии с побуждением, которое появляется в нужный момент в определенной ситуации: обещанием, угрозой, удовлетворением, наказанием (или ничем из вышеперечисленного). Это верно в отношении системы классификации отдельного животного, которое не может вывести эмпирическую модель реальности, потому что не умеет общаться. Это столь же верно в отношении человека, чья способность к обобщению сделала сущность и цель классификации расплывчатыми. Что такое вещь, как не ее мотивационная важность для достижения какой-то эмоционально значимой цели? Осмысление явления (то есть определение того, как действовать в его присутствии) ограничивает побуждение, которое оно вызывает, определенной областью (чаще всего тем, что неуместно и не относится к делу). Тем не менее факт остается фактом: (бесконечно сложная) вещь всегда может оказаться за рамками представлений о ней. Трансцендентность есть свойство объекта (его опытного восприятия), которое можно использовать в деятельности человека.

Алхимики рассматривали трансцендентность объекта – то есть способность знакомого и исследованного в одном контексте становиться незнакомым и неисследованным в другом – как дух, заключенный в материю. Юнг цитирует древнего алхимика Василия Валентина:

…земля (как prima materia) – это не мертвое тело, в ней обитает дух, который суть ее жизнь и душа. Все сотворенные вещи, включая минералы, извлекают свою силу из духа земли. Этот дух есть жизнь, его питают звезды, и он дает питание всему живому, укрываемому и защищаемому в своей утробе. Через дух, полученный сверху, земля высиживает в своей утробе минералы, как мать свое нерожденное дитя. Невидимый дух подобен отражению в зеркале, неосязаем, но в то же время он суть всех субстанций, необходимых для алхимического процесса или возникающих из него^[597].

Духом, обитающим на земле, был Меркурий, хамелеон (отражение Бога в материи^[598] с алхимической точки зрения), который одновременно высвобождался алхимиками и руководил их деяниями. Он превращал исследуемую материю в нечто интересное и захватывающее, а интерес – это дух, который перемещается с места на место по мере того, как меняется и умножается знание. Это воплощение преобразования, уроборос, который существовал (и не существовал) как изначальное божество до сотворения всего сущего (до разделения мира на субъект и объект, дух и материю, известное и неизвестное), – поедающий себя змей, дракон хаоса и укоренившаяся во времени совокупность вещей в их конкретном проявлении. Образ духа Меркурия намекает на бесконечный потенциал, заключенный в каждом аспекте опыта^[599], определение, то есть классификация, которого постоянно занимала средневековое воображение:

В Средние века он [Меркурий] был объектом самых удивительных умопостроений со стороны натурфилософов: иногда он был управляющим и помогающим духом [помощником, товарищем или знакомым]; иногда – servus или cervus fugitivus (беглым рабом или оленем), увертливым, неуловимым, дразнящим гоблином, который доводил алхимиков до отчаяния и имел много атрибутов, общих с дьяволом. Например, он дракон, лев, орел, ворон, если отмечать лишь самые важные из них. В алхимической иерархии богов Меркурий является нижайшим, как prima materia, и высочайшим, как lapis philosophorum. Spiritus mercurialis [дух Меркурия], для алхимиков [он] есть их проводник (Гермес психопомп) и искуситель, он их добрая надежда и их крушение^[600].

Алхимики соединили то, что мы считаем материей, с тем, что можно считать неизвестным. Это неудивительно, так как материя, собственно, и была неизвестной для донаучного ума (и даже сегодня она хранит много тайн). Как неизвестное материя обладала притяжением – эмоциональной значимостью того, что еще не было исследовано. Из-за этого свойства новизну отождествляли с духом – чем-то, что мотивирует или направляет. Даже современная материя в условиях нашего времени может с легкостью снова превратиться в неизвестное и начать оказывать мощное воздействие на современную психику (стимулировать ее). Это происходит, когда она приобретает какое-то неожиданное свойство при попадании в новый контекст или во время более творческого исследования. Проявление аномалии – возвращение неизвестного – неизбежно привлекает все больший интерес (или, наоборот, провоцирует попытки избежать, подавить или иным образом оградить от нее привычное существование). Любой объект, исследован он или нет, сохраняет связь с тем, из чего сделаны все вещи, даже после того, как они были раз и навсегда «упакованы» и упорядочены (классифицированы теоретически).

Возьмем, к примеру, крысу, которая привыкла к клетке (исследовала ее и чувствует себя там комфортно). Если перед ней бросить небольшой предмет – скажем, железный брусок, – она сначала замрет на месте, а затем осторожно начнет его изучать. Крыса использует моторные навыки для оценки мотивационного значения нового объекта: она посмотрит на него, обнюхивает, царапнет и, возможно, погрызет. Но брусок вскоре потеряет всякую значимость для зверька, поскольку тот не умеет общаться и его возможности исследования ограничены животной природой. Этот предмет не представляет опасности, его нельзя съесть или использовать в обустройства норки… Поэтому крыса прекратит исследование и будет игнорировать брусок, свойства которого превратили его в нечто совершенно не важное. Классификация, основанная на исследовании, устранила всякое побудительное значение нового предмета – он не приобрел никакого назначения. С мифологической точки зрения это замена Великой Матери на Великого Отца, единства угрозы и обещания на определенную значимость (или ее отсутствие).

Свойства бруска, определяемые с помощью органов чувств, то есть его исследованные объективные характеристики, не вызывают у крысы никаких эмоций и потому не представляют для нее истинной важности. Такой способ мышления связан с тем, как человек приспосабливает свое поведение к обстоятельствам: как мы мыслим до создания научной методологии или когда оцениваем и действуем. Однако чем больше обобщение, тем сложнее. Homo sapiens способен замечать практически бесконечный ряд новых свойств конкретного объекта, потому что может рассматривать его с практически неограниченного количества пространственно-временных точек зрения. То есть объект является чем-то настолько сложным, что может проявлять совершенно противоречивые свойства в разных ситуациях. Железный брусок был когда-то сам по себе – предметом, качественно отличным от того, чем он является сейчас или во что превратится в будущем. На заре своего существования он рассматривался как самостоятельный объект, часть неделимого единства, предшествующего зарождению всего сущего; затем – как взаимодействие четырех основных стихий; затем – как простой водород, образовавший звезду; затем – как материя, преобразованная с помощью силы тяготения и ядерных процессов; затем – как скала на Земле; и, наконец, как нечто преобразованное человеком – история его развития обширна и далека от завершения. Преобразование объекта связано с самим понятием времени – это проявление Дао, поток бытия. Способность человека воспринимать изменяющиеся пространственно-временные промежутки превращает предмет или явление в нечто более сложное, чем его привычный образ. Такое усложнение усугубляется совершенствованием навыков исследования, также характерным для нашего вида.

Что представляет собой железный брусок для человека? Если ему придать форму – это копье, а следовательно, пища, смерть и безопасность. Если его подвесить – это маятник, ключ к измерению вращения Земли. Если его уронить – это символ притяжения и сложности устройства Вселенной. Если, проявив терпение и изобретательность, разложить его на составляющие, он превратится в молекулы и атомы – части единого вещества. Можно сформулировать вопрос точнее: что представляет собой железный брусок не для человека? Донаучный ум алхимика, размышляющий о природе prima materia – первовещества, основного составного элемента опыта, – легко улавливал намеки на бесконечную возможность материи: на безграничное значение и полезность конечного объекта и его непреходящую способность становиться неизвестным.

Когда изучается предмет или явление, его мотивационное значение ограничено (как следствие целенаправленного характера исследовательского процесса, неизбежно основанного на конкретной гипотезе: хорошо ли это для определенной функции, но не любого количества других потенциальных функций). Подразумеваемый или явно сформулированный вопрос частично определяет ответ, который дает объект, способный каким-то непредсказуемым образом выходить за рамки ограничений. Этот бесконечный потенциал символически воплощается в образе пожирающего себя змея – в изменчивом духе преобразования, который неумолимо притягивает интерес.

В то время, когда я обдумывал все это, мне приснился сон: я видел, как над водами Атлантического океана летит маленький объект. Он находился в центре четырех огромных смерчей, выстроенных в виде квадрата, разделенного на части (по одной части на смерч). Это движение регистрировал спутник, за ним с опаской наблюдали ученые, обслуживающие новейшее оборудование на метеорологических станциях, расположенных по всему миру.

Сцена сна изменилась. Некий предмет – сфера диаметром около 25 сантиметров – находился в небольшой стеклянной витрине и походил на музейный экспонат. Сама витрина стояла в маленькой комнате без окон и дверей. Президент США – символ общественного порядка – и искалеченный физик Стивен Хокинг – олицетворение научного знания (и бестелесной рациональности) – находились рядом с объектом. Один из них описал особенности помещения. Его стены толщиной в пару метров были сделаны из какого-то непроницаемого вещества (двуокиси титана?) – очень впечатляюще в контексте сна. Они были спроектированы так, чтобы постоянно удерживать сферу. Меня не было в комнате, хотя я наблюдал за происходящим как зритель в кино. Предмет в витрине казался живым. Он двигался и менял форму, как куколка или кокон на поздних стадиях развития. В какой-то момент он стал похож на трубку из пенки, а затем превратился в шар и пробил в стенах витрины и комнаты два совершенно круглых ровных отверстия. Он сделал это без каких-либо усилий, как будто барьеры, предназначенные для того, чтобы сдерживать его движения, потеряли всякое значение, как только было принято «решение».

Объектом был образ Бога – уроборос, воплощенный в материи (достаточно мощной, чтобы сопровождать четыре смерча)^[601]. Комната представляла собой систему классификации, разработанную самыми могущественными представителями социального и научного миров, чтобы сдержать таинственное явление. Трубка – это ассоциация со знаменитой картиной Магритта, на которой написано: «Это не трубка». Карта смысла – это не территория, не представление и не вещь. Способность объекта освободиться по своей воле относится к бесконечной сверхъестественности мира явлений, к его склонности неожиданно вытеснять научные и мифические представления.

Много позже (возможно, через год) мне приснился человек, подвешенный на равном удалении – на расстоянии вытянутой руки – от пола, потолка и стен комнаты кубической формы. Поверхности куба изгибались внутрь, к человеку (как будто комната была построена из пересечения шести сфер). Все они оставались одинаково далеко от человека, независимо от его действий. Если он шел вперед, куб двигался вместе с ним. Если он шел задом наперед, куб без опоздания двигался назад с той же скоростью. Сами поверхности были покрыты круговыми узорами диаметром около 10 сантиметров, вписанными в квадраты примерно такого же размера. В центре каждого круга болтался кончик змеиного хвоста. Человек мог протянуть руку в любом направлении, схватить хвост и вытащить его из воды в комнату.

Это сновидение относилось к способности человека (добровольно) притягивать будущее в настоящее. Змея, от которой виднелся один хвост, символизировала уробороса, скрыто присутствующего в мире явлений^[602]. Потенциал для возникновения чего-то нового присутствовал во всех направлениях внутри куба, куда бы человек ни посмотрел. Он мог определить, какой аспект бытия проявит себя в результате его добровольного действия.

Исследование производит/вызывает определенные явления, которые отображаются в эпизодической и семантической системах памяти. Однако его процесс руководствуется картами, в частности картой будущего, составленными в эпизодической памяти. Желаемый конец рисуется в фантазии. Двигательно-абстрактная система исследования стремится обеспечить соответствие между явлениями, возникающими в процессе деятельности, и картиной желанного будущего. Несоответствия между поведением и целью вызывают появление первичной материи мира – неизвестного, пробуждающего страх и любопытство.

Человек пытается претворить свои желания (появляющиеся в конечном счете благодаря эмоциям) в реальность. Он испытывает страдание – и учится, – когда этот процесс нарушается. Исследование считается полноценным и может быть завершено, когда достигается оптимальное текущее эмоциональное состояние: когда знание, переведенное в действие, снова придает миру райские черты. Если безопасность и счастье не наступают, исследование является или было недостаточным. В этом случае следует обратить внимание на оставшиеся тайны, которыми все еще наполнена привычная среда и которые проявляются во внутренней привлекательности вещи или ситуации (интересе к ним), извлечь скрытую в них информацию и преобразовать ее в субъективное существование и окружающий мир. Следовательно, алхимическая первичная материя представляла собой вещество, из которого появились определенные явления – субъект и объект. Кроме того, это нечто, способное на бесконечное преобразование, и, наконец, нечто «зараженное», как и неполноценный, несовершенный, падший и полный страдания материальный мир.

Анализ донаучного определения золота помогает пролить свет на актуальность, важность и смысл этого архаичного комплекса неразличимых идей. Золото как абсолютная противоположность первовещества воспринималось в конкретном мире в качестве идеала. Для древних людей золото служило средством торгового обмена (на сегодняшний день ничего не изменилось). Но ценность металла не состояла и до сих пор не состоит исключительно в его экономической полезности. В эпизодическом представлении золото всегда ассоциировалось с божеством. До развития научного мировоззрения это имело важный смысл: в отличие от других металлов и веществ, оно не тускнеет, не темнеет, не ржавеет и потому кажется бессмертным и нетленным. Оно редко встречается в природе и сияет, как солнце – очевидный источник жизни. Таким образом, определение золота включало в себя нечто аполлоническое, солнечное и божественное (в патриархально-героическом смысле, с которым мы уже знакомы). Юнг так описывает характерные предположения алхимика Михаэля Майера:

Солнце своими многими миллионами оборотов вкручивает золото в землю. Мало-помалу солнце отпечатывает свой образ на землю, и этот образ есть золото. Солнце – это образ Бога, сердце – образ солнца в человеке, так же как золото – это образ солнца в земле, и Бог познается в золоте^[603].

Свет солнца – это символ силы, превосходной ясности и сознательности, героизма и постоянства, победы над силами тьмы, распада и разложения. Древнейшие патриархальные боги и земные вожди ассоциировали животворящие свойства солнца с героическими идеалами человека, потому и монеты чеканились из золота и имели круглую форму, как у солнечного диска.

Кроме того, этот драгоценный метал был идеальной конечной целью, к которой стремится любая руда, – кульминацией прогресса. Созревая в земной утробе, обычный свинец, готовый спариваться (сочетаться) со многими другими веществами, стремится к совершенству и нетленности золота, как и непостоянный дух неизвестного, заключенный в материи. Элиаде пишет:

Если ничто не препятствует процессу созревания, любая руда со временем станет золотом. «Если бы не было внешних препятствий для исполнения замыслов природы, – писал один западный алхимик, – она всегда завершала бы то, что хотела произвести…» Вот почему мы должны смотреть на рождение несовершенных металлов как на выкидыш и уродство, которые происходят только потому, что природа сбилась с пути или встретила некое сопротивление…

В Китае, так же в Аннаме, Индии и на индийском архипелаге с давних пор верили в естественные превращения металлов. Тонкинские крестьяне говорили: «Черная бронза – мать золота». Золото естественным путем происходит из бронзы. Но эта природная трансмутация происходит только в том случае, если бронза пролежит в земле достаточно долгое время…^[604]

Алхимик считал себя акушером природы и старался воплотить в жизнь то, что она медленно пыталась породить. Следовательно, он стремился ускорить преобразование материи в нечто идеальное, то есть в золото. Элиаде продолжает:

Благородное золото – это спелый плод; другие металлы обычны, потому что они еще «не созрели». Другими словами, конечная цель природы – создание царства созревших минералов. Естественное превращение металла в золото вписано в его судьбу. Природа стремится к совершенству. Но поскольку золото является носителем высокодуховной символики (в индийских текстах неоднократно повторяется, что «золото есть бессмертие»), возникает новая мысль об алхимике как о брате и спасителе природы. Он помогает ей осуществить конечную цель, достичь идеала, который есть совершенствование ее потомства – ископаемых, животных и людей – и обретение им абсолютного бессмертия и свободы…^[605]

Алхимики жили в мире, который теоретически был искуплен жертвой Христа, по крайней мере с христианской точки зрения. Но они не чувствовали себя спасенными, не были удовлетворены нынешним, еще слишком смертным состоянием и поэтому обратили внимание на те стороны мира, которые господствующая мораль сочла недостойными изучения, порочными и презренными. Предполагая или надеясь, что все еще может измениться к лучшему, они проводили исследования (так же как мы изучаем неизвестные, новые инструменты, чтобы извлечь из них пользу). Алхимики верили, что углубленный анализ приносит искупительное знание. Они признали невыносимость настоящего и отождествили себя со все еще падшим миром. Эти ученые верили, что желанная трансмутация материи может произойти, если высвободить из нее Меркурий. То есть они скрыто признавали, что (ориентированное на интересы) исследование является ключом к (спасительному) умножению знаний о бытии.

Поступая так, алхимики сравнивали себя с героем-исследователем и бессознательно (то есть в процедуре, если не в представлении) превращались в искупительную силу. Это осложнялось тем, что они также считали себя причастными к состоянию материи, а значит, сами нуждались в спасении. То есть алхимики относили себя, по крайней мере частично, к той же категории, что и материя (к тому, что могло стать золотом, а также к тому, что помогало совершить это преобразование). В конце концов, для донаучного ума с его более общими и смешанными категориями не существует ясного различия между «вещью, над которой совершается действие» и «вещью, которая действует». Элиаде, например, описывает симпатическую магию, с помощью которой можно привить два разных растения (заставить непохожее соединиться с непохожим, если говорить более обобщенно):

Ибн Вашья – и это не единственный восточный писатель, который позволяет себе увлекаться подобными образами, – говорит о фантастических слияниях (вопреки природе) различных видов растений. К примеру, он утверждает, что если привязать ветвь лимонного дерева к лавровому или оливковому, на нем созреют крохотные лимоны размером с оливку. Но он подчеркивает, что все получится, только если дождаться слияния солнца и луны и соблюсти особый обряд. Он описывает это действо так: «Ветку должна держать очень красивая девушка, с которой постыдным и неестественным образом спаривается мужчина; во время коитуса она прививает ветку к дереву». Смысл ясен: чтобы обеспечить «неестественный» союз в растительном мире, необходим извращенный половой союз между людьми^[606].

Такие мысли – далеко не редкость. Практически каждый процесс, осуществляемый людьми до развития экспериментальной науки, – от сельского хозяйства до металлургии – сопровождался ритуалами, призванными вызвать нужное состояние ума или проиллюстрировать процедуру, необходимую для достижения желаемого результата. Это происходило потому, что действие предшествовало оформлению мысли. Таким образом, во время сева происходили ритуальные совокупления, а горняки, кузнецы и гончары совершали жертвенные обряды. Природе нужно было показать, что делать, и человек не в последнюю очередь подавал собственный пример. Церемонию могут правильно совершить лишь те, кто находится в определенном состоянии ума. Эта мысль была доведена до логического завершения во время алхимической процедуры, которая в качестве фантастического конечного состояния или желанного будущего предлагала глубокое и максимально всеобъемлющее преобразование до конечного совершенства, или искупления материи.

Чтобы гармонично сочетать разрозненные элементы, получить философский камень, превращающий неблагородные металлы в золото, и добиться совершенства от природы, человек должен был сам стать совершенным и достичь единства с самим собой. Стремление алхимика к идеалу, как и зависимость алхимической процедуры от его собственной жизни, усиливалось его отождествлением с материальным миром (то есть тем, что он относил себя к категории материи). Человек – падшее, развращенное, корыстное существо, способное к бесконечному преображению. Он причастен сущности невыносимого, но перерождающегося бытия. Следовательно, то, что влияло на трансформацию объектов, по логической необходимости имело отношение и к преобразованию его собственной жизни. Превращение первичной материи в золото в целом представляло собой искупление мира. Средством достижения этой цели был философский камень. Такое развитие теории о симпатической магии в области химии означало, что с течением времени алхимия накапливала все больше размышлений (прежде всего образных) о природе совершенства.

Современникам трудно понять, какое все это имеет значение. Психология и психиатрия – так называемые науки о сознании – посвящены, по крайней мере теоретически, эмпирической оценке и лечению психических расстройств. Но по большей части это лишь дымовая завеса. Люди всегда стремились к идеалу. Сейчас мы предпочитаем не давать ему четкого определения, потому что это помогает обойти огромное количество вопросов, которые тут же вызвали бы массу проблем, если бы были ясно поняты. Мы считаем, что здоровье есть отсутствие болезней или расстройств, и ограничиваемся этим мнением – как будто два последних понятия не соединяют в себе средневековую философию нравственности и описание, полученное опытным путем. Скрытая теория о том, что отсутствие (или максимально допустимое присутствие) тревоги возможно и даже желательно, делает усиление этого состояния чем-то нездоровым. То же самое можно сказать о депрессии, шизофрении, расстройствах личности и т. д. Далеко за ними маячит скрытый (то есть бессознательный) идеал, с которым, увы, непременно сравниваются так называемые патологические состояния. Мы не знаем, как прийти к этой высшей цели, ни в теории, ни на практике (то есть не вызывая крупных разногласий). Однако мы твердо уверены: чтобы начать необходимое лечение (и оправдать его), следует сформулировать понятие неидеального. Рано или поздно людям придется смириться с тем, что на самом деле они пытаются создать совершенного человека и четко определить, что это означает. В самом деле, как может достигнутый идеал не иметь никакого отношения к тому, что с таким трудом создавалось в течение многих столетий? Нечто похожее произошло в алхимии, по крайней мере на Западе: с наступлением эпохи христианства философский камень стал все больше отождествляться с Христом. Нет причин предполагать, что для самих алхимиков это не стало сюрпризом. Мы сейчас переживаем не менее сильное потрясение.

Чтобы сделать природу совершенной, необходимо выработать правильное отношение к ней – проводить ритуалы духовного совершенствования и стать таким же чистым, как желанный объект. Деятель был примером для природы, и в большом, и в малом. В амбициозном стремлении искупить падший материальный мир сам алхимик должен был возвеличиться. Таким образом, алхимические труды можно отчасти рассматривать как длительное рассуждение о природе идеального человека.

Эпизодическое представление в средневековом христианском мире

Наука основывается на аксиоматическом предположении, что следует обращать пристальное внимание на анализ материального или коллективно воспринимаемого чувственного мира и его преобразование. Это убеждение, впервые проявившееся в (алхимическом) воображении, давно стало частью современной мысли и ее первичным допущением, так что трудно представить себе, каким замечательным достижением было его формирование. Потребовались тысячи лет культурного развития, чтобы сформулировать два заключения: (1) существует эмпирическая реальность (независимо от побудительной значимости вещей) и (2) ее следует систематически изучать (эти идеи первоначально возникали только в развитых обществах Востока и Запада). Алхимики первыми рискнули сделать подобные выводы, но они все еще изучали материю, не основываясь на восприятии с помощью органов чувств. Юнг пишет:

… концепции «психики» в том виде, в каком мы ее понимаем сегодня, в Средние века не существовало, и даже современному образованному человеку трудно понять, что такое «реальность психе». Так что нет ничего удивительного в том, что средневековому человеку было несравненно труднее представить себе что-то, существующее между esse in re [вещественным существованием] и esse in intellectu solo [интеллектуальным существованием]. Выход был в «метафизике». Поэтому алхимик был вынужден формулировать свои якобы химические факты и метафизически^[607].

Отсутствие научной методологии – невозможность провести официальный сравнительный анализ поведенческого опыта и обобщить его – обусловливало смешение чисто опытного и субъективного, эмоционального, мифологического аспектов знания. Научная методология в первую очередь призвана отделить эмпирические факты от предположений, вызванных побуждениями. В ее отсутствие эти две области неизбежно переплетаются:

[Алхимики]… считали, что изучают неизвестный феномен материи – просто наблюдали за тем, что получится, и давали интерпретацию результатам опыта, не руководствуясь при этом конкретным планом. Когда появлялся комок какого-то странного вещества, они, не зная, что это такое, строили различные гипотезы, которые, разумеется, служили бессознательными проекциями. При этом у них отсутствовала определенная концепция или традиция. Можно утверждать, что проекции осуществлялись в алхимии в высшей степени наивно, при полном отсутствии корректировки и программы.

Представьте себе положение, в котором находился древний алхимик. Человек строил в какой-нибудь деревушке уединенную хижину и изготовлял в ней вещества, вызывающие взрыв. Вполне естественно, что все называли его колдуном. В один прекрасный день к нему приходил некий человек и говорил, что нашел странный кусок металла. Его интересовало, не купит ли алхимик у него этот кусок. Алхимик не знал стоимости металла и платил ему наугад. Затем он помещал этот кусок металла в печь и смешивал с серой или с другим веществом, чтобы посмотреть, что может произойти. Если металл оказывался свинцом и пары его вызывали серьезное отравление, он приходил к заключению, что при соприкосновении с этим веществом оно вызывает у человека недомогание, а возможно, и смерть. На этом основании он утверждал, что в свинце заключен демон. Впоследствии, выписывая рецепты, он прибавлял в примечании: «Остерегайтесь свинца, ибо в нем таится демон, способный вызывать у людей смерть и безумие». Для людей того времени такое объяснение представлялось вполне очевидным и разумным. Поэтому свинец служил прекрасным предметом для проекции деструктивных факторов. Кислоты, способные вызывать коррозию и растворять вещества, также опасны, в то же время они имеют чрезвычайно важное значение для химических операций. Если вы намереваетесь какому-либо веществу придать жидкую форму, вы можете использовать для этой цели кислотные растворы. Проекция в данном случае состоит в том, что кислота является опасным веществом, способным растворять другие вещества и в то же время позволяющим их обрабатывать. Она служит средством трансформации: вы очищаете металл и с помощью некоторых жидкостей делаете его доступным для превращения. Если рассматривать алхимию с точки зрения современной химии, можно сказать, что алхимики создали труды, не имеющие отношения к естественной науке и содержащие значительное количество проекции.

Таким образом, можно заключить, что алхимия содержит обширные сведения, полученные из сферы бессознательного, тогда как сознательная психика вела алхимический поиск, не придерживаясь определенной программы^[608].

Алхимия процветала почти две тысячи лет и исчезла только в конце XVIII столетия. Она развивалась (по крайней мере, в Средние века) как движение, компенсирующее абсолютизм христианства с его утверждениями о конечности реальности и ценности духа, которое считало уже известным все, что стоит знать, и называло материальный мир греховным.

Для средневекового ума тело, то есть чувственный, физический мир, материя, являлись безнравственными, испорченными и находились во власти демонических, неизвестных сил. История о том, как змей и Ева сговорились о низвержении человечества на грешную землю, рассказанная в книге Бытия, отчасти обеспечила мифологическую основу для таких представлений. Привлекательность материального мира (стремление к чувственным удовольствиям и преходящему, а не духовному богатству) также угрожала разрушить отождествление с Церковью. Более того, осознание бесконечных страданий человека подрывало догматы церкви и затрудняло восприятие действий Христа как конечного искупления, которое они в теории гарантировали. В результате церковные власти не без оснований (по крайней мере, с точки зрения сохранения традиции) видели угрозу в контакте с матриархальным преступным миром материи (то есть с неизвестным).

Алхимическое увлечение материей развивалось в противовес раннехристианской оценке духовного и познанного (в противоположность области известного). Подавление чувственного мира и одновременное утверждение абсолютного знания означало отказ или отрицание аномального эмоционального опыта, а следовательно, и ценности таких переживаний. Одержимость материей возникла как следствие этой утраты и превратилась в стремление получить нечто отвергнутое и неведомое – притягательный запретный плод.

Наблюдая за непонятными явлениями, алхимик прибегал исключительно к умозрительным рассуждениям, чтобы истолковать неизвестное. Наши современники считают это фантазиями средневекового христианского (и в ряде случаев дохристианского) ума:

В некотором смысле так оно и есть, и по этой причине они поддаются расшифровке с помощью сложной психологии. [Алхимический подход]… представляет собой настолько очевидное духовно-нравственное отношение, что невозможно сомневаться в его психологической природе. По нашему мнению, это сразу же возводит разделительную стену между психическим и химическим процессами. Для современника эти две вещи несоизмеримы, но они не были таковыми для средневекового ума. Он ничего не знал о природе химических веществ и их комбинации. Он видел лишь загадочные субстанции, которые, соединяясь друг с другом, необъяснимо порождали столь же загадочные новые вещества. В глубокой тьме фантазия алхимика была свободна и могла играючи сочетать самые невероятные вещи. Для нее не существовало границ, она проявлялась независимо от того, что происходило вокруг^[609].

Алхимик мыслил как средневековый человек или его предшественник – следовал архаичным убеждениям. Он анализировал свои заключения и проецировал их на материю (мы также рассматриваем ее в свете привычных и, следовательно, скрытых допущений), то есть толковал образы, мелькающие в воображении, и обращал внимание на спонтанные продукты пытливого ума (и, следовательно, все лучше понимал его работу). История алхимии представляет собой тысячу семьсот лет фантазий о природе (нравственного) преобразования, которому, возможно, подвергалась материи (категория, включающая человека) в естественном стремлении к совершенству. Центральное место в этом процессе занимали разложение, трансформация и воссоздание неискупленного первовещества — prima materia:

Само название, которое алхимики дали своей науке – «спагирическое» искусство, и их девиз solve et coagula (растворяй и сгущай) говорят о том, что они видели суть своего искусства в сочетании разделения и анализа с консолидацией и синтезом. Алхимиков, прежде всего, интересовало первоначальное состояние, в котором имел место конфликт противоположных тенденций или сил; потом они ставили важный вопрос о методе, с помощью которого можно было бы вновь соединить разделившиеся враждебные элементы и качества. Первоначальное состояние, названное haos [хаос], не задавалось с самого начала и его следовало искать как prima materia. И если начало работы не было самоочевидным, то еще в меньшей степени самоочевидным был ее конец. Есть множество рассуждений на тему природы конечного состояния, и все они отражены в его определениях. Самыми распространенными являются идеи его постоянства (продление жизни, бессмертие, способность не поддаваться разложению), его андрогинности, его духовности и материальности, его человеческих качеств и сходства с человеком (гомункулус), а также его божественности^[610].

Деяние алхимиков – их opus — начиналось с решимости встретиться лицом к лицу с неизвестным, запертым в материальном мире, в погоне за идеалом, который символизировал философский камень – lapis philosophorum. Это единая субстанция, превращающая неблагородные металлы в золото и способная на многое другое: она даровала своему хранителю полноту знания, бессмертную жизнь и безупречное психическое и физическое здоровье. Средневековый человек понятия не имел, что создание такого вещества невозможно, и знал о многих субстанциях, обладающих преображающими свойствами.

Причина таких поисков кажется довольно простой. Несомненно, многие пробовали свои силы в алхимии исключительно ради возможной экономической выгоды, как и сегодня многие занимаются профессиональной деятельностью ради финансового благополучия. (Но даже это можно назвать желанием получить искупление, пусть и материальными средствами. Оно может неожиданно перерасти в более чистое духовное стремление в процессе созревания личности или в результате непредсказуемой игры воображения и неожиданных обстоятельств.) Были также алхимики, которые руководствовались благородной любознательностью и работали так же серьезно и ответственно, как современные естествоиспытатели. Опасно недооценивать силу и загадочность философского камня. Эта мысль подстегнула упорные исследования тайн материи, положив начало трудным, кропотливым, дорогостоящим процессам. Предположение о том, что материя заключает в себе секрет мудрости, здоровья и богатства, лежит в основе любого современного научного изыскания. Трудно поверить в то, что такая идея могла возникнуть и получить серьезную поддержку, несмотря на свою грандиозность и противоречие догматам церкви. Это особенно поражает, если учесть, что эти попытки растянулась на семнадцать веков, несмотря на то что ни один алхимик не достиг заветной цели. Юнг пишет:

Принимая во внимание тот факт, что подобное чудо никогда не происходило в реторте, несмотря на периодические утверждения, что кому-то все-таки удалось изготовить золото, и что ни панацея, ни эликсир, не смогли в значительной степени продлить человеческую жизнь, и что гомункулус так никогда и не вылетел из печи, – принимая во внимание этот абсолютно отрицательный результат, мы вынуждены задаться вопросом: на чем же тогда основывались энтузиазм и страстная увлеченность адептов?

Для того чтобы ответить на этот трудный вопрос, необходимо помнить, что алхимики, ведомые своей страстью к исследованиям, находились на вполне перспективном пути, поскольку после столетий упорного труда алхимия дала плоды в виде химии и ее потрясающих открытий. Эмоциональная динамика алхимии в значительной степени объясняется предчувствием этих неслыханных возможностей. Какими бы бесполезными ни были усилия алхимиков, их предприятия, несмотря на постоянные провалы, имели положительный психический эффект, что-то сродни удовлетворению или даже ощутимому увеличению мудрости. В противном случае было бы невозможно объяснить, почему алхимики не отказались с отвращением от своих почти неизменно тщетных проектов^[611].

Алхимическое воображение являлось (и является) побудительной силой для эмпирического исследования, точно так же как фантазии иудеохристианства заложили основу западной цивилизации. Таким образом, во главе процесса адаптации стоит таинственный, абсурдный и непостижимый миф. Элиаде утверждает (особенно акцентируя внимание на происхождении науки):

Лишь недавно стало известно о причастности Ньютона к данному интеллектуальному движению, в первую очередь направленному на обновление европейской религии и культуры посредством смелого синтеза оккультной традиции с естественными науками. Правда, Ньютон не обнародовал результаты своих алхимических экспериментов, хотя и заявлял, что некоторые из них увенчались успехом. Его многочисленные рукописные сочинения по алхимии, до 1940 г. не привлекавшие внимания ученых, были наконец подробно проанализированы профессором Бетти Титер Доббс в работе The Foundations of Newton Alchemy (1975). Профессор Доббс пришла к выводу, что Ньютон занимался в своей лаборатории исследованиями, подобными тем, которые описаны в обширной алхимической литературе, однако «с небывалым дотоле размахом». В алхимии Ньютон видел средство познания структуры микрокосма, которую он предполагал использовать в качестве модели для построения своей космологической системы. Открытие всемирного тяготения, силы, которая удерживает планеты на их орбитах, поставило перед Ньютоном новую задачу. Однако несмотря на множество экспериментов, проведенных Ньютоном с 1669 г. по 1696 г., ему так и не удалось дать научную интерпретацию силам, воздействующим на корпускулы. Тем не менее, приступив в 1679–1680 гг. к изучению орбитальных движений, он опирался на «химическую» теорию притяжения.

Как показали Макгваер и Реттанси, Ньютон был уверен, что в начале истории «Бог поверил немногим избранным тайны природы и религии. Это знание было утеряно, но затем вернулось, запечатленное в преданиях и мифах, только в зашифрованном виде, что делало его доступным лишь для посвященных. Однако в наше время его можно добыть посредством лабораторных экспериментов, даже еще более определенно сформулированным»^[612]. Из этих соображений Ньютон изучал наиболее эзотерические из алхимических сочинений, надеясь проникнуть в глубочайшие тайны природы. Характерно, что основоположник современной механики не отвергал «изначального тайного откровения», как не отрицал и возможности трансмутации. В своей «Оптике» (1704) Ньютон утверждает, что «обращение Тела в Свет и Света в Тело полностью соответствует Законам Природы, так как Природа словно вожделеет Трансмутации». По мнению Доббс, «мысль Ньютона была столь проникнута алхимией, что он навсегда остался ее приверженцем. Можно утверждать, что вся научная деятельность Ньютона после 1675 г. преследовала цель интегрировать алхимию в механическую философию».

Обнародование работы Principia дало противникам Ньютона повод утверждать, что его «силы – не что иное, как “оккультные свойства”». Профессор Доббс признает частичную правоту критиков Ньютона, поскольку «силы в интерпретации Ньютона мало отличаются от скрытых симпатий и антипатий, описанных в оккультной литературе эпохи Ренессанса. В то же время Ньютон придавал силам онтологический статус, подобный статусу материи и движения. Данная эквивалентность вкупе с количественным измерением силы позволила механической философии превзойти мнимый impact mechanism [механизм влияния]». Анализируя ньютонову концепцию «силы», Ричард Уэстфол пришел к выводу, что современная наука возникла в результате слияния герметической традиции с механической философией^[613].

При этом «современная наука» демонстративно игнорировала или впрямую отвергала герметическое наследие. Иначе говоря, триумф ньютоновой механики привел к отрицанию его собственного научного идеала. В действительности Ньютон и его современники стремились осуществить совсем другую научно-техническую революцию. Продолжая и развивая неоалхимическую традицию эпохи Возрождения, в основе которой лежало учение об искуплении Природы, столь различные мыслители, как Парацельс, Джон Ди, Ян Амос Коменский, Андреэ, Фладд или Ньютон, видели в алхимической практике модель для осуществления не менее великой задачи, в первую очередь заключавшейся в усовершенствовании человека посредством формирования новой парадигмы знания. Своей целью они полагали интеграцию в нецерковное христианство герметической традиции и естественных наук, т. е. медицины, астрономии, механики. Данный синтез, по сути, предполагал полное обновление христианства, не менее радикальное, чем то, которое явилось следствием предшествующей интеграции в него платонизма, неоплатонизма и философии Аристотеля. Подобная реформа научной парадигмы, частично осуществленная в XVIII в., стала последней в христианской Европе попыткой овладеть «совершенным знанием»^[614].

Однако эта попытка была не совсем последней.

Оформившаяся мысль о том, что Бога можно познать через опыт, намекала на возможное воплощение наивысшей ценности в материи, а не в устоявшемся патриархальном духовном мире. Это означало, что природу Бога можно было сделать предметом практического (и глубокого) исследования. Возвеличивание физического мира стало движущей силой развития науки в эпоху Возрождения и основой ее дальнейшего совершенствования по настоящее время.

Для средневекового ума материя оставалась сравнительно непознанной – была «заражена» всем остальным неизвестным и потому отвергалась. Присвоение ценности материи стало признанием значимости исследования новизны. Это заключение считалось еретическим. Оно подразумевало ошибочность или неполноту догматов церкви (воплощавших общие ожидания и стремления средневековой Европы) и потому было опасным для человека и общества. Это усугублялась суровостью церкви, которая безапелляционно считала, что материя (представляющая собой недопустимое неизвестное) деградирует и имеет испорченную, несовершенную и демоническую сущность.

Алхимик был страдающим человеком, который не получил искупления и находился в поисках невыразимого идеала. Он сформулировал понятие этого идеала и описал процесс его зарождения, используя термины, относящиеся к физическому миру, по крайней мере с современной точки зрения. Однако алхимик не проводил четкого различия между психологическим и объективным. Таким образом, его поиск совершенства был не только химическим, но и психологическим (поскольку он не располагал даже основными инструментами современной науки). Он утверждал, что ответ лежит вне церкви, в запретной области неизвестного, исследование которой порождало искупительное знание (и в прошлом, и сейчас). Освоение этой информации означало движение к совершенству. Так, в более общем смысле, алхимик хотел, чтобы каждый исследованный элемент перешел из категории «материя» (неизвестное, нечистое, разлагающийся мир, включая человека как физическое существо) в категорию «золото» (аполлоническое, духовное, солнцеподобное, нетленное состояние). Он искал действующую силу такого преобразования (lapis philosophorum), но также рассматривал самого себя как такую силу (поскольку был полностью вовлечен в трансформирующее алхимическое действо). Эта относительно простая схема движения к идеалу представлена на рисунке 62.

Алхимик смело утверждал, что искупление, которое церковь считала абсолютно завершенным, еще продолжается, или, по крайней мере, действовал так, будто нужно было еще что-то сделать. Он надеялся превратить то, что еще не получило спасения, в золото. Проблема, конечно, заключалась в том, что трансформация первичной материи в золото невозможна в ходе «нормального» движения из точки «А» (невыносимое настоящее) в точку «Б» (желанное будущее). Попытка создать самое идеальное из всех возможных состояний – нечто сродни земному раю – маловероятна без совершения революции. Таким образом, алхимическая история быстро превратилась в нечто более сложное, по сути, повторяющее союз богов (нечто очень напоминающее обряд посвящения или похожее на духовное преображение Солженицына в ГУЛАГе). Вскоре алхимики поняли, что стремление к идеалу не означает непрерывное восхождения в гору, и осознали, что большому скачку вперед неизбежно предшествует радикальное падение.

Рис. 62. Алхимическое действо как нормальная история

Решив искать спасения в неизвестном, а не в лоне церкви (или, по крайней мере, начав изучать что-то помимо ее догматов), алхимик покинул защитные границы своей предыдущей системы классификации, вне которой все вещи обретали новый (потенциальный) смысл. Как только человек признает, что не имеет о чем-то абсолютно никакого понятия, у него появляется возможность узнать нечто новое. Однако когда объект помещен в систему классификации (в рамках конкретной парадигмы), его изначальная способность побуждать к действию ограниченна – полностью, когда вещь считается совершенно неважной, или частично, когда ее можно как-то использовать. Когда рушится система классификации (вследствие преобразования окружающей среды, природной или социальной, или из-за появления чего-то совершенно неожиданного – информации, угрожающей парадигме), явления, ранее имевшие совсем небольшую мотивационную значимость, восстанавливают свой первоначальный статус. Это означает, что объекты опыта обновляются и снова вызывают сильные эмоции. С алхимической точки зрения это смерть Короля – ранее господствовавшей системы порядка – и повторное появление Королевы, Великой Матери – источника угрозы и обещания, жизненно важного для обновления. Погружение Короля в Королеву (их половой акт – мотив инцеста) символизирует возврат мира в состояние докосмогонического хаоса до сотворения всего сущего – в состояние первичной материи, или первовещества. Также начинается борьба противоположностей и возрождаются полярные субстанции, которые оставались в гармонии, когда царствовал порядок. Воссоединение (творческий или сексуальный союз) Короля и Королевы рождает возможность появления чего-то нового, например Божественного Сына, который скоро снова станет Королем. Его фигура имеет множество воплощений – это молодой правитель или даже философский камень. На рисунке 63 схематично представлен гораздо более сложный процесс осмысления, который объясняет богатое символическое наследие алхимии.

Рис. 63. Алхимическое действо как революционная история

Prima Materia – первичная материя

Он проявляет себя в низшей форме. Из него истекает наша вечная вода^[615].

Prima materia (круглый хаос или алхимический уроборос) – это неизвестное как материя и одновременно как воздействие на воображение и поведение (понятия, неразделимые в донаучных представлениях). Это Бог как субстанция и действие субстанции, докосмогоническое яйцо, дракон хаоса, вечный источник, из которого возникают дух, знание, материя и мир. Она представляет собой неизвестное, которое порождает новые явления в процессе исследования, и служит источником знаний, которые постигает исследователь. Поэтому алхимики определяли первичную материю наполовину как химическое, наполовину как мифологическое явление. Для одних это была ртуть, для других – руда, железо, золото, свинец, соль, сера, уксус, вода, воздух, огонь, земля, кровь, живая вода, камень, яд, дух, облако, роса, небо, тень, море, мать, луна, змея… Юнг пишет:

Автономия и вечность prima materia в понимании Парацельса [например] делает ее равной Божеству, соответствуя dea mater [богине-матери]… Например, следующий текст можно приложить к prima materia: «и Которого происхождение из начала, от дней вечных» (Мих. 5:2) и «прежде нежели был Авраам, Я есмь» (Ин. 8:58). Этим предлагается показать, что камень не имеет начала и имеет свое [первичное существование] вечности, что у него нет конца и он будет существовать вечно…

И таким образом, продолжает автор, камень и материал, из которого он сделан, имеет тысячу имен и потому называется «волшебным», все эти имена могут быть в высшей степени приложены к Богу, и на этом основании автор поступает так же. Христианин едва ли поверит своим ушам, но это заключение только повторяет то, что уже было ясно сказано: «To, из чего возникают вещи, – это невидимый и недвижимый Бог»^[616].

Алхимики рассматривали первичную материю как нечто еще не искупленное, низменное, ее недостатки считались нравственным изъяном. Предположения о природе испорченной материи неизбежно превратились в рассуждения о моральной проблеме несовершенства и материального разложения. Алхимик не владел эмпирическими методами исследования. Он мыслил аналогически и символически – фантазировал или воображал, что порочная prima materia разделяет характеристики других нечистых, несовершенных творений, в том числе человека, зараженного первородным грехом и страдающего от своих собственных прегрешений.

Современные люди практически не способны осознать степень нравственности вселенной наших предков. Каждый аспект этого архаичного мира претерпевал разложение и стремился к совершенству. Руда хотела стать чистым металлом, а чистый металл – золотом. Все кузнецы, горняки – и алхимики – исполняли роль акушеров, помогая Земле рождать «совершенные» вещества, которые она, очевидно, желала произвести на свет. Элиаде так описывает восприятие древнего металлурга:

Минералы разделяют святость матери-земли. Мы очень рано столкнулись с представлением о том, что руды «растут» в ее чреве подобно эмбрионам. Таким образом, добыча металлов приобретает характер акушерства. Рудокоп и металлург вмешиваются в развитие подземной эмбриологии: они ускоряют темп роста руд и помогают природе быстрее рожать. Одним словом, человек, овладевший различными техническими навыками, постепенно занимает место времени и работает вместо него.

Сотрудничать с природой, повышать ее производительность, изобретать новые способы обращения с материей – вот, на наш взгляд, один из ключевых постулатов алхимической идеологии. Мы, конечно, не утверждаем, что существует неразрывная связь между внутренним миром алхимика и горняка, кузнеца или металлурга (хотя действительно, обряды посвящения и мистерии китайских кузнецов составляют неотъемлемую часть традиций, унаследованных позже даосизмом и восточной алхимией). Плавильщика, кузнеца и алхимика объединяет то, что все трое придают материи магические свойства и относятся к ней набожно. Секрет их деятельности передается через обряды посвящения в ремесло. Все трое работают над материей, которую считают одновременно живой и священной. В своих трудах они стараются ее преобразовать, усовершенствовать и добиться трансмутации^[617].

Алхимик считал, что первичная материя томится в плену несовершенства, как и сам человек, попавший в ловушку порока и тленности – своей греховной, демонической, физической природы. Поэтому превращение prima materia в золото или философский камень означало нравственное, духовное возрождение. Алхимики искали способ победить несовершенство. Они составляли фантастические рассуждения о спасении испорченной материи, что с современной точки зрения кажется абсурдным. Однако исследование физического мира было фактически проклято Церковью (на то были свои причины), и этот пробел в познании нужно было обязательно восстановить. Поиски утраченной ценности привели алхимиков к глубоким размышлениям о природе разложения, или конечности существования, а затем к теориям о перерождении и спасении. Они самоотверженно пытались найти решение этой проблемы. Их старания пробудили фантазии, связанные с архетипом пути, который всегда возникает сам по себе, когда люди осознают ограниченность своих возможностей и вступают в контакт с неизвестным. Хотя алхимики объединили внутренний мир и объективную реальность, такое слияние имело смысл. Изучая искупительные преобразования материи, адепты алхимии спасали себя, потому что исследование высвобождает информацию, которую можно использовать для построения личности, и (в более глубоком смысле) потому что добровольное исследование за пределами области, разрешенной традицией, отождествляет человека с творческим героем.

Первая алхимическая трансформация приняла форму распада: химического растворения или разложения твердой первичной материи – ее патриархального воплощения в виде упорядоченной, устойчивой или жесткой субстанции. Первая стадия любого нравственного преображения (к которому стремился алхимик) – это трагическое разрушение предыдущего состояния. Распад prima materia аналогичен разрыву внутренней связи алхимика с обществом из-за стремления исследовать неизвестное:

Химическое разложение сравнимо с трудами философов: как последние погружаются в исследование, чтобы обрести мудрость, так и естественные вещи разлагаются, чтобы очиститься. С этим сравнивается философское знание…^[618]

Чтобы понять природу предыдущего состояния алхимика, его символическое отождествление с первичной материей и последствия распада, надо изучить особенности средневекового мировоззрения.

Для представителей той эпохи исследование материи было абсолютно еретическим действием. Одно лишь предположение, что неизвестное еще существует и потому его нужно изучить, угрожало непререкаемому авторитету христианских догматов, сформулированных Отцами Церкви в ходе истории. Выражая сомнение в этих аксиомах, алхимик лишался защиты своего культурного канона в психологическом смысле и покидал лоно церкви в реальном мире. Таким образом, исследование материи и ее трансформаций было чрезвычайно опасным предприятием с точки зрения душевной гармонии и социального благополучия. Наказание за еретические действия было ужасным – невыносимые пытки и отлучение от церкви. Потенциальные психические последствия были не менее пугающими.

Начиная исследование, алхимик оказывался вне защитного анклава конформизма. Он соприкасался с аспектами опыта, которые, согласно мировоззрению его времени, считались демоническими. Едва ли можно себе представить, сколько страхов порождало такое предприятие в умах тех, кто на него решался (хотя те же опасения возникают в сознании современного человека, которому угрожают революционные идеи). Предпосылкой или непосредственным следствием алхимического поиска неизвестного в стремлении достичь совершенства был отказ от внутренних убеждений и господствующего общественного мировоззрения или крушение привычных истин. Изучение материи в поисках идеала означало исследование самого зла и разложение в погоне за ценностью. Адепт, совершающий эти действия, уже поверил в то, что он неполноценен и нуждается в спасении, иначе он никогда не осмелился бы нарушить церковные запреты. Он так же жаждал получить искупление и обрести совершенство, как и испорченная первичная материя, что еще больше усиливало бессознательную связь между алхимиком и его материалом.

Король порядка

В отсутствие эмпирической методологии алхимик мог исследовать превращения материи только с помощью воображения. Поэтому полученные результаты трактовались в соответствии с мифом о пути – первичным архетипическим воплощением богатой фантазии. Алхимики работали в одиночестве. Месяцами и годами они сосредоточивались на своих опытах, и в это время ничто не ограничивало их воображение. Как только они набирались смелости признать свою непросвещенность и несостоятельность, их исследования материи принимали форму контакта с неизвестным. Признание личного невежества бросает вызов культурному канону (с которым отождествляет себя человек) и готовит почву для символического нравственного перерождения. Алхимик пытался понять природу физического разложения и нйти метод, с помощью которого его можно было бы преодолеть. Догматы христианства утверждали, что Страсти Христовы окончательно искупили грехи мира, но алхимик ясно видел, что все материальное, включая его самого, оставалось, в сущности, несовершенным. Это было равносильно признанию неполноценности христианской догмы, представленной авторитарной Церковью – и, следовательно, живущей в сознании человека. Этот изъян, проявлявшийся как абсолютная власть, порождал тиранию, которую следовало устранить до создания нового знания. Свойство первичной материи, которое прежде всего нуждалось в искуплении, было, следовательно, ее патриархально-тираническим аспектом (ее «сыном»), который в воображении представал в образе Великого Отца – Короля или его символического эквивалента. Юнг пишет:

Осознающий разум зачастую знает очень мало или вообще ничего о своей трансформации и ничего и не хочет знать. Чем он автократичнее и чем сильнее его убежденность в вечной незыблемости своих истин, тем больше он с ними отождествляется. Так, царская власть Солнца, которая является природным феноменом, переходит к земному царю, который персонифицирует господствующую идею и поэтому должен разделить ее судьбу. В феноменальном мире господствует Гераклитов закон вечной перемены, panta ret, и похоже на то, что меняться должны все истинные вещи, и только те, которые изменяются, остаются истинными…

В этой алхимической картине мы легко можем узнать проекцию процесса трансформации: старение психической доминанты доказывает тот факт, что она все в меньшей и меньшей степени выражает психическую совокупность. Можно также сказать, что психе больше не чувствует, что она полностью содержится в доминанте, вследствие чего доминанта теряет свое очарование и больше не удерживает психе так цепко, как раньше. С другой стороны, ее содержимое и смысл уже понимаются неправильно, а если и понимаются верно, то перестают трогать сердце. Sentiment d’incompletude такого рода порождает компенсирующую реакцию, которая привлекает другие области психе и их содержимое, чтобы было чем заполнить брешь. Как правило, это бессознательный процесс, который всегда начинается в тот момент, когда установка и ориентация осознающего разума оказываются неадекватными. Я подчеркиваю этот момент, поскольку осознающий разум – плохой судья в вопросе собственной ситуации и зачастую упорно продолжает пребывать в иллюзии, что как раз его установка является верной и не срабатывает только потому, что ей мешают какие-то внешние силы. Если бы сны были проанализированы, то вскоре стало бы ясно, почему установки сознания оказались нереальными. И если, наконец, появляются невротические симптомы, тогда установка сознания, его господствующая идея, сталкивается с сопротивлением, и в бессознательном начинают пробуждаться архетипы, которые больше всего подавлялись установкой сознания. Тогда терапевт может сделать только одно – свести эго с его противником и тем самым вызвать процесс плавки и переплавки.

В алхимическом мифе о царе эта конфронтация выражается как столкновение мужчины духовного отца-мира, управляемого Царем-Солнцем, с женщиной – хтонической матерью-миром, символизируемым aqua permanens или хаосом^[619].

Символическое разложение Короля отождествляется с химическим процессом растворения и распада: твердое вещество или соединение (первичная материя) погружалось в растворяющую среду или разрушалось и возвращалось в землю. Твердая субстанция, Король, представляла собой мифическое ядро исторически сложившейся иерархии действий и представлений, с которыми ранее отождествлялся алхимик и которые следовало отбросить или оспорить, прежде чем всерьез приступить к исследованию материи/неизвестного. Разрушение культурно обоснованной патриархальной системы обычно символически изображается как смерть старого (бесплодного, больного) короля, которая обязательно должна произойти, когда земля теряет плодородие. Эта жертва, когда-то бывшая обрядом, означает отказ от опоры на определенную модель поведенческой адаптации и представлений, а также возможность повторного внедрения новых теорий (или даже нового образа мышления), если привычному приспособлению угрожает аномалия^[620]. Во время многовекового процветания алхимии Король – олицетворение культуры – имел множество воплощений. Орел, солнце, лев, небо, огонь, высота, дух – все это символизировало различные аспекты патриархальной системы как начального состояния первичной материи до ее распада. Такие образы появляются как нечто само собой разумеющееся, если вновь возникают первоначально вызвавшие их условия, например столкновение с неизвестным.

Королева хаоса

Среда, в которой растворяется первичная материя – Король, – или земля, в которую он возвращается, в алхимической процедуре образно представлена символами, характерными для матриархальной системы. Prima materia разлагается в соленой воде, слезах или крови, как старый Король погружается в матриархальную систему – тонет в (ранее ограниченной) чувственности, эмоциях и воображении, которые угрожают практическому знанию, одерживают над ним верх и одновременно являются чревом, из которого оно рождается. Матриархальная система – это внутрипсихический образ Королевы, Великой и Ужасной Матери, которая есть море, жаба, рыба или дракон, львица, земля, глубина, крест, смерть и материя:

…это: луна, мать всех вещей, сосуд, вместилище противоположностей, богиня с тысячью именами, старуха и блудница, мудрая Mater Alchimia [Матерь Алхимия, делящаяся своей мудростью с другими, хранительница эликсира жизни, мать Спасителя и filius Macrocosmi – Сына Макрокосма], земля и притаившаяся в земле змея, чернота и роса, волшебная вода, соединяющая разорванные на части вещи^[621].

Первичная материя как Король растворяется в первичной материи как соленой воде, или море. Она представляет собой утробу и эмоцию, как горькая соленая вода символизирует слезы и переживания (как следствие неисполненного желания). Тепло, ускоряющее химическое растворение, является эквивалентом страсти и чувственности – внутренних качеств, находящихся за гранью рационального мышления. Погружение Короля в матриархальную систему тематически воссоздает героический/жертвенный мотив кровосмешения, творческого (сексуального) воссоединения с матерью. Оно проявляется прежде всего как душевный хаос, депрессия и тревога и только потом как возрождение. Король – это Сын Божий в прежнем воплощении, которое со временем устаревает. Древний ритуал цареубийства основан на вере в то, что магическая сила правителя, его способность вдохновлять подданных и обновлять землю, с возрастом угасает. Подчинение (внутрипсихической и/или социальной) тирании неизбежно способствует застою, упадничеству и разрушению. Тем не менее вызов, брошенный господствующему духу времени, означает удаление знания из контекста, в котором оно имеет значение, и последующее возвращение того, что условно известно, в область ужасного и многообещающего неизвестного:

Для того чтобы войти в Царство Божие, царь должен трансформировать себя в теле своей матери в prima materia и вернуться в темное первоначальной состояние, которое алхимики называли «хаосом». В этой massa confusa элементы находятся в конфликте друг с другом; все связи разорваны. Распад – это предварительное условие искупления. Участник мистерии должен был пережить фигуральную смерть, чтобы достичь трансформации^[622].

Матриархальная область неизвестного, которую Юнг образно представлял как аниму, служит источником нового знания и символом мудрости. Это колыбель возрождающего откровения, которое, однако, неизбежно угрожает стабильности уже имеющегося знания и высвобождает ранее сдерживаемые эмоции (из-за разрушения предсказуемости и определенности). Юнг пишет:

Анима становится творческой, когда старый царь обновляет себя в ней. С психологической точки зрения царь прежде всего обозначает Солнце, которое мы толкуем как сознание. Но гораздо более важно то, что он представляет доминанту сознания, типа общепринятого принципа, или коллективного убеждения, или традиционной точки зрения. Эти системы и господствующие идеи «стареют», потому невольно приводят к «метаморфозе богов»… Она редко принимает форму ярко выраженного коллективного феномена. Как правило, метаморфоза принимает форму изменений в индивиде, который при определенных условиях может повлиять на общество, «когда время придет». Для индивида это значит только то, что господствующая идея нуждается в обновлении и изменении, чтобы соответствовать изменившимся внешним или внутренним условиям^[623].

Первоначальное состояние болезни Короля – это определенная конечность практического знания, считающегося абсолютным. Поскольку неизвестное всегда выходит за пределы известного, о природе существования ничего невозможно утверждать окончательно. Поэтому стремление ограничить знание тем, что известно в настоящее время, неизбежно окончится духовным и общественным застоем. К сожалению, попытки преодолеть стагнацию в первую очередь приведут эмоции, побуждения и помыслы в состояние хаоса. Растворение патриархального в матриархальном, даже при добровольном стремлении к идеалу, приводит к душевному смятению, которое в алхимии символизирует ложе больного Короля, беременность Королевы или нечто похожее. Хаос, порожденный решением соприкоснуться с неизвестным, сопровождается появлением в воображении ярких субъективных образов, воплощающих и олицетворяющих противоборствующие неуправляемые силы. Это в точности равносильно внутреннему возвращению к политеизму, когда боги, которые правят человечеством, воюют между собой и не подчиняются высшей власти. Алхимики описывали эту стадию своего действа как нигредо, или черноту, – состояние, которое мы ассоциируем с депрессией, помутнением сознания, неуверенностью, импульсивностью и тревогой.

Тьма опускается, когда побудительная значимость событий и процессов, ранее сдерживаемая приверженностью основным парадигматически структурированным скрытым и явным убеждениям, снова становится чем-то неопределенным. Распад прежних верований позволил алхимикам активно создавать в воображении образы основных душевных качеств. Элементы индивидуальной, патриархальной и матриархальной систем соперничают друг с другом в отсутствие объединяющего принципа, забытого в погоне за неизвестным. Юнг пишет:

[Первоначальная] битва – это separatio, divisio, putrefactio, mortificatio и solutio, которые описывают изначальное хаотическое состояние конфликта…^[624] Дорн представляет эту свирепую воинственную четверку в аллегорическом образе четырехрогого змея, которого дьявол после его изгнания из рая попытался «затолкать» в разум человека.

Дорн рассматривает мотив войны с нравственных позиций и тем самым приближает его к современной концепции психической диссоциации, которая, как мы знаем, лежит в основе психогенных психозов и неврозов «печи креста» и в костре, говорится в Aquarium sapientum, человек, подобно земному богу, обретает истинную черную Голову Ворона; то есть он абсолютно обезображен и осмеян миром, и это длится не только в течение сорока дней и ночей или лет, но зачастую на протяжении всей его жизни; так что в своей жизни он испытывает больше сердечной боли, чем радости спокойствия, и больше печали, чем удовольствия… Благодаря его духовной смерти его душа полностью освобождается. Нигредо явно принесло с собой деформацию и психические страдания, которые автор сравнивает с мытарствами незадачливого Иова. Незаслуженные страдания Иова, посланные ему Богом, – это страдания слуги божьего и прототип Страстей Христовых^[625].

Отождествление с культурным каноном прошлого – или притворное следование ему – защищает от неизвестного и придает контекст знанию, но также способствует тирании. Все это заканчивается ложью, отрицанием отклонений и существования неизвестного. Когда такое отождествление добровольно прекращается или становится невозможным в изменившихся обстоятельствах, эмоции, сдерживаемые единством предыдущей системы классификации, могут проявиться вновь. Разложение Короля означает, что многое из того, что было осмыслено ранее, вновь становится непознанным. Это можно рассматривать как обращение вспять исторического процесса, создавшего единого бога из множества высших существ, или, с психологической точки зрения, как конфликт побуждений, желаний и сублимаций, который возникает, когда рушится общая иерархия ценностей. Такой шаг назад приводит человека в состояние неопределенности, разочарования, депрессии и смятения.

Странствие

Алхимики считали, что совершенство – это единение всех борющихся противоположностей. Таким образом, заключительная стадия алхимической процедуры – воссоединение – достигалась через распознавание и определение всего разнообразия душевных качеств, противостоящих друг другу в чреве уробороса:

Что тогда означают утверждения алхимиков об их таинственной субстанции с психологической точки зрения? Для того чтобы ответить на этот вопрос, мы должны вспомнить рабочую гипотезу, которую мы использовали при толковании сновидений: образы из сновидений и спонтанные фантазии являются символами, то есть наилучшими из всех возможных формулировок все еще неизвестных или неосознанных фактов, которые, как правило, компенсируют содержимое сознания или осознанную установку. Если мы применим это базовое правило к алхимической таинственной субстанции, то придем к заключению, что ее наиболее сомнительное качество, а именно ее единство и уникальность – она является и камнем, и лекарством, и сосудом, и процедурой, и состоянием, – предполагает разъединенность сознания. Поскольку тот, кто един, не нуждается в единстве как в лекарстве, как, можем мы добавить, не нуждается в нем и тот, кто не осознает своей разъединенности, ибо для того, чтобы привести в действие архетип единства, требуется осознанное состояние беспокойства. Из этого мы можем сделать вывод, что более философски настроенными из алхимиков были те, кого не удовлетворял превалировавший в то время взгляд на мир, то есть христианский взгляд, хотя они и были убеждены в его истинности. В этом отношении мы не находим в классической греческой и латинской алхимической литературе никаких доказательств противоположного, а, наоборот, если речь идет о христианских трактатах, находим массу доказательств верности христианским убеждениям.

Поскольку христианство является прежде всего системой «спасения», к тому же основанной на Божьем «плане покаяния», а Бог является единством par excellence, то нужно задаться вопросом, почему алхимик по-прежнему ощущал свою разъединенность, или разлад с самим собой, если его вера вроде бы давала ему возможность для единства и единообразия. (Этот вопрос не утратил своей актуальности и сегодня, даже наоборот!)^[626]

Это глобальное признание осмысливалось как путешествие по четырем сторонам света – странствие – или как знакомство со всеми особенностями бытия – безграничное расширение самопознания. Объединение противоборствующих побуждений в единую иерархию ценностей предполагает признание разнообразных (болезненных, неловких, трудноконтролируемых) желаний и заключение соглашения между ними. Это вполне подходит под определение потенциально спасительного расширения самосознания, ведь его ограничение, символически представленное в мифах о грехопадении, было причиной низвержения человека. Философы-алхимики, бесконечно размышлявшие о природе совершенства и сопутствующих ему процессах преобразования, пришли к выводу о том, что развитие самосознания может компенсировать изгнание из рая. Но чтобы выявить все противоречивые желания, нужно было сначала ясно осознать поистине трагическое положение человека, живущего под влиянием преступных, смертных слабостей, грехов и недостатков, и затем попытаться примириться с таким ограниченным существованием.

Несчастному, необразованному безумцу, создающему хаос везде, куда бы он ни пошел, бесконечно больно осознать это и понять, какой титанический труд ему придется совершить. Очень непросто прийти от обманчивого отождествления с привычным образом, маскирующим личность, к ясному пониманию подлинной (и несовершенной) индивидуальности. Такое прозрение достигается немалой ценой (не говоря о том, как непросто будет перейти от осознания к действию). С алхимической точки зрения человек, не получивший искупления, был похож на дикого, злобного зверя – свирепого волка, льва или голодного разбойника^[627]. Обнаружение и узнавание в себе этого животного является необходимым условием преобразования. Эта мысль образно представлена на рисунке 64^[628].

Рис. 64. Волк как первичная материя, пожирающий мертвого Короля

Пожирание мертвого Короля хищным исчадием ада, живущим в его собственной душе, очень похоже на признание Солженицыным личной ответственности за ГУЛАГ, в котором он находился. Типичного современного человека в такой же шок может повергнуть осознание того, что он ничем не отличается от нацистов. Варвары гитлеровской эпохи были нормальными людьми – такими же, как вы (и я). Проводя эту параллель, невозможно перестараться. Но «нормальный человек» не считает себя нацистом. Сложившиеся представления о себе обеспечивают ему иллюзорную безопасность (так же тюремные стены защищают заключенных от внешней угрозы). Но действия фашистов – то есть умышленные пытки невинных и наслаждение ими – не выходят за пределы возможностей нормальных людей (и, вероятно, не исчерпывают их). Человек – страшное оружие зла. Без ошеломляюще искреннего осознания этой темной силы невозможно основательно измениться к лучшему: научиться переносить и преодолевать тяготы жизни, не вырождаясь в бессознательное существо, жаждущее умножать боль и страдание. Юнг пишет:

Стоит заметить, что животное является символическим носителем самости [психической целостности]. Это предположение Майера подтверждается современными индивидами, которые и понятия не имеют об алхимии, в результате становится очевидным тот факт, что структура целостности существовала всегда, но была погребена в глубинах бессознательного, где ее всегда может снова найти тот, кто готов рискнуть своей головой ради обретения максимально высокого уровня сознания посредством максимально глубокого самопознания – «крепкого и горького напитка», как правило, подаваемого в аду. Трон Господа представляется достойной наградой за подобные испытания. Ибо самопознание – в полном смысле этого слова – это не однобокое интеллектуальное времяпрепровождение, а путешествие по четырем континентам, в ходе которого путник подвергается всем опасностям, которые только существуют на земле, в воде, в воздухе и в огне. Любой по-настоящему полный акт познания включает в себя четыре (или 360!) аспекта бытия. Ничто не может быть «оставлено без внимания». Когда Игнатий Лойола рекомендовал медитирующему «воображение посредством пяти чувств» и советовал ему подражать Христу, «используя свои чувства», он имел в виду наиболее полное «осознание» объекта созерцания. Помимо нравственных и прочих результатов медитации такого рода, главным ее результатом является тренировка сознания, способности к сосредоточению, внимания и ясности мышления. Соответствующие формы йоги дают такой же эффект. Но в противоположность этим традиционным формам осознания, когда медитирующий проецирует себя в какую-то заранее предписанную форму, самопознание по Майеру представляет собой проекцию в эмпирическую самость как таковую. Это не то «я», каким нам нравится воображать самих себя после того, как мы тщательно убрали с него все темные пятна, а реальное эмпирическое эго со всем, что оно делает, и со всем, что с ним происходит. Любому человеку хочется избавиться от этого неприятного спутника и именно поэтому на Востоке эго объясняется как иллюзия, а на Западе оно предлагается в качестве жертвы фигуре Христа.

Целью же мистического путешествия, напротив, является стремление понять все части света, достигнуть максимально возможного расширения сознания, словно главным принципом этого путешествия является идея Карпократа, заключающаяся в том, что ни одному человеку не может быть отпущен грех, которого этот человек не совершал. Не отворачиваться от своего эмпирического истинного лица, а максимально глубоко познать эго как нечто отраженное в «десяти тысячах вещей» – вот цель этого путешествия^[629].

Маска, которую каждый человек надевает в обществе, доказывает, что он отождествляет себя со своей культурой (как правило, с лучшими ее достижениями). Безумец, прячущийся за этой маской, полон индивидуальных отклонений, которые не принято выставлять напоказ, о которых из страха лгут. Его неправильная, непрожитая жизнь открывает худшие и лучшие качества личности, подавленные авторитетом культуры, потому что они угрожают норме, и загнанные в подполье самим человеком, желающим сохранить краткосрочную устойчивость сознания (быть частью группы и не испытывать страха). В отсутствие целостной иерархической (патриархальной) морали противоборствующие ценности и точки зрения способствуют внутреннему разрушению, поскольку каждая преследует свою цель: так, жадность встает на пути у похоти, а голод убивает любовь. Когда высшая система нравственных убеждений распадается и теряет безусловную значимость, моральные устои, которые она объединяла, вновь становятся несовместимыми, по крайней мере для рационального сознания. Эта война противоречивых ценностей, каждая из которых сама по себе является неотъемлемой «божественной силой», порождает смятение, потерянность и отчаяние. Такое зачастую совершенно невыносимое состояние можно считать первой ловушкой на пути нравственного преобразования. Даже простое осознание возможности таких переживаний обычно причиняет немалый дискомфорт и тормозит дальнейшее духовное развитие. Добровольно решив преследовать неизвестное в поисках идеала, алхимик неявно уподобляется герою. Бессознательное отождествление с этим вечным образом и активное воплощение мифологической роли позволяют ему продолжать поиски, невзирая на серьезные препятствия. Юнг пишет:

Только живое присутствие вечных образов может придать человеческой психе достоинство, которое дает человеку нравственную возможность вступиться за свою душу и убедиться, что она того стоит. Только тогда он поймет, что конфликт на самом деле происходит внутри него, что разлад и страдания являются богатством, которое не должно быть растрачено попусту в нападках на других людей; и что если судьбе угодно взыскать с него долг в форме чувства вины, то это его долг самому себе. Тогда он поймет ценность своей психе, поскольку никто не может быть в долгу перед чем-то никудышным. Но когда человек утрачивает свои же ценности, он становится жадным грабителем, волком, львом и прочими прожорливыми тварями, которые для алхимиков символизировали страсти, вышедшие из-под контроля, когда черные воды хаоса – то есть бессознательное проекции – поглотили царя^[630].

Можно сказать, что неизвестное заражено психоаналитическим «бессознательным»: все, чего мы о себе не знаем, все пережитое, но не обработанное (то есть усвоенное, но не приспособленное), вызывает те же эмоции, что и явления, о существовании которых мы лишь догадываемся. Любая мысль или побуждение, которые мы подавляем или стараемся не замечать, потому что они угрожают самосознанию и представлениям о мире; любая фантазия, которую мы испытываем, но не признаем (не подстраиваем под нее поведение и не пересматриваем убеждения), существуют в одной области с хаосом – матерью всех вещей – и подрывают веру в исконные представления о жизни. Таким образом, соприкосновение с неизвестным – это также встреча с теми внутренними особенностями: поведением, эпизодическим опытом и словесными характеристиками, – которые мы до сих пор считали невозможными (несмотря на их бесспорное существование). Признавая их, мы расширяем арсенал возможных действий, которые ранее игнорировались, и (повторно) выстраиваем модель себя, вкладывая в нее новый потенциал.

Поэтому запретные (с точки зрения привычных нравственных устоев) переживания могут нести семена творческого решения текущих или будущих проблем и указывать на скрытую возможность искупления. Рассказы о путешествующем мудреце, маге или отважном авантюристе подтверждают, что такая возможность действительно существует. С точки зрения этих повествований совокупность опыта и действия является необходимым условием обретения мудрости. Полное погружение в жизнь – это и есть мистическое странствие средневекового алхимика в поисках философского камня или постижение Буддой чувственного мира, эротических наслаждений и философских учений вплоть до достижения просветления. Паломничество – путешествие к святыне – представляет собой наполовину ритуальное, наполовину драматическое воплощение этой мысли. Паломник добровольно покидает защитные стены самобытной культуры, совершает трудное и изнурительное путешествие в неизвестные, но святые земли и ускоряет процесс духовного роста, интеграции и созревания. Таким образом, истинный поиск неизбежно завершается, даже если кому-то не удается достичь его конечной, нереальной цели (например, обрести священный Грааль).

Получение опыта может стать очевидным условием обретения мудрости, как только этому вопросу будет уделено достойное внимание (поскольку мудрость безусловно рождается из исследования). Суть в том, что элементы опыта, которые вызывают отрицание и неприятие (и потому остаются неизученными и необработанными), всегда граничат с безумием. Это особенно верно с психологической, а не ритуальной точки зрения. Абстрактное паломничество души – это странствие по переживаниям, таящимся в закоулках личности, которые составляют субъективный мир опыта (а не природу или общество). Во внутреннем мире, как и во внешнем, есть знакомая и незнакомая территории. Психологическая цель ритуального странствия (и причина его популярности как в реальности, так и в драматическом изображении) – это закалка характера в противостоянии неизвестному. Путешествие сознания в царство худших страхов может быть не менее реально, чем физический поход. Это блуждание по отвергнутым, презираемым и насильственно подавленным личным переживаниям – вторжение в стан врага, в самое сердце тьмы.

Когда опыт ставит под сомнение абсолютную значимость той или иной системы верований, относительными становятся и присущие ей признаки безнравственности и враждебности:

А усомниться следовало бы, и как раз в двух пунктах: во-первых, существуют ли вообще противоположности и, во-вторых, не представляют ли собой народные расценки ценностей и противоценности, к которым метафизики приложили свою печать, пожалуй, только расценки переднего плана, только ближайшие перспективы, к тому же, может быть, перспективы из угла, может быть, снизу вверх, как бы лягушачьи перспективы, если употребить выражение, обычное у живописцев. При всей ценности, какая может подобать истинному, правдивому, бескорыстному, все же возможно, что иллюзии, воле к обману, своекорыстию и вожделению должна быть приписана более высокая и более неоспоримая ценность для всей жизни. Возможно даже, что и сама ценность этих хороших и почитаемых вещей заключается как раз в том, что они состоят в фатальном родстве с этими дурными, мнимо противоположными вещами, связаны, сплочены, может быть, даже тождественны с ними по существу^[631].

Признание возможности преобразования первичной материи означало повторное соприкосновение с личными переживаниями, ранее подавляемыми традициями культуры и человеческой волей. Сюда относятся ненависть, жестокость, половое влечение, жадность, трусость, смятение, сомнения, полет воображения, свобода мысли и уникальные способности. То, чего мы избегаем или что отрицаем, выходит за пределы привычных представлений. Эти вещи или ситуации налагают на человека ограничения и ассоциируются с неполноценностью, неудачей, разложением, слабостью и смертью. Это значит, что все страшное, ненавистное и презираемое, символизирующее трусость, безжалостность и невежество, – все, что хочется отвергнуть, – может содержать жизненно необходимую информацию. Юнг пишет:

В принципе, алхимики стремились к полному единению противоположностей в символической форме, и его они считали обязательным условием излечения всех болезней. Поэтому они пытались найти способы и средства производства такой субстанции, в которой были бы объединены все противоположности^[632].

Алхимия говорит, что золото получается при соединении искр души. Эти проблески – свет во тьме – сознание связывало с плохо развитыми или даже презренными качествами личности^[633]. Их зародыш, или семя единства, символически появляется в любой момент исследования и в случае его успешного окончания может выйти на первый план. Этот центр – юнговская самость^[634] – объединяет разрозненные детали в единое целое (притяжение звезд) в ходе кругового, циклического путешествия (в ходе революционного пути по спирали). Алхимики называли его духом Меркурия (ловкача, являющегося частью материи) или мифическим пеликаном, который кормил потомство своей плотью и кровью и поэтому был одновременно аллегорией Христа и уробороса. Центр также рассматривался как философский камень (солитер), «отвергнутый строителями» и отождествляемый с Христом (и как скала – потенциальный оплот безопасности). Этот камень – неподвижный и нерушимый центр – сочетал патриархальные и матриархальные принципы (Короля и Королеву), а также рассматривался как отпрыск хаоса, оплодотворенного порядком. Появление философского камня/Христа/пеликана в царстве дракона хаоса представлено на рисунке 65^[635].

Рис. 65. Дракон хаоса как место рождения Христа и философского камня

Мифологический герой добровольно сталкивается с неизвестным, разрубает его на части и творит из них мир. Он опознает зло, одерживает над ним верх и спасает отца предков, томящегося в подземном мире. Он сознательно соединяется с девственной матерью, производит на свет божественное дитя и выступает посредником между противоборствующими правителями. Герой – это исследователь, творец, любовник и миротворец. Он путешествует и покоряет чужие (даже вражеские) земли. Это вечное странствие и освоение новой территории имеет психологическое и социальное значение: божественный герой знает и понимает «пути врага» и может использовать эту информацию в своих интересах.

Воссоединение

Процесс полноценного познания, образно представленный как странствие, подготавливает почву для приведения в действие высшей алхимической комбинации – (гипотетического) воссоединения всех выявленных вещей. В книге «Психология и алхимия» Юнг описывает видение Арислея. Оно содержит все элементы алхимической теории, изображенные в эпизодической/повествовательной форме. Его последовательный анализ помогает лучше понять природу воссоединения:

Арислей [византийский алхимик VIII или IX века] рассказывает о своих приключениях с Rex marinus [морской царь], в чьем царстве ничего не процветает и ничего не порождается. Более того там нет философов. Лишь подобное сочетается с подобным, поэтому не существует размножения. Очевидно, царь должен советоваться с философами и вынужден сочетать Фабриция с Бейей, своих двух детей, которых он вынашивал в своей голове^[636].

Комментарии Юнга:

Фабриций есть мужской, духовный принцип света и Логоса, который, подобно Нусу гностиков, погружается в объятия физической природы^[637].

Развитие мысли, которую он высказал ранее:

Нус, видимо, должен быть идентичным с богом Антропосом: он появляется рядом с демиургом и является противником планетных сфер. Он разрывает круг небес и обращается к земле и воде (то есть готовится проецировать себя в элементы). Его тень падает на землю, а образ отражается в воде. Это воспламеняет любовь стихий, и он сам настолько очаровывается отраженным образом дивной красоты, что охотно склоняется к пребыванию в нем. Но едва лишь он поставил ногу на землю, как Физис заключает его в страстные объятия^[638].

Также важно осмыслить этот комментарий, чтобы полностью оценить природу первичной материи. Prima materia – Физис – содержит дух, мужской принцип, а также материю, женское начало (в этом повествовании – образ Бейи). Первичная материя – дракон хаоса – служит одновременно источником всех вещей, субъектом, которому эти вещи являются, и представлениями о них данного субъекта. Это не просто источник как таковой, но абсолютное неизвестное, в объятиях которого дух спит до тех пор, пока не освободится (в ходе исследования, которое преобразует сознание, а также порождает нечто реальное и новое). Юнг продолжает уже знакомую нам мысль:

Когда нам говорят, что Царь… неодушевленный или что его страна бесплодна, это равносильно тому, что сказать: его скрытое состояние – это латентность и потенциальность. Темнота и глубины моря [что означает неизвестное] символизируют бессознательное состояние невидимого содержимого, которое проецируется. Ввиду того что такое содержимое принадлежит целой личности и лишь отделяется от нее посредством проекции, всегда существует притяжение между сознательным разумом и содержанием проекции. Обычно это принимает форму очаровывания. Так, в алхимической аллегории это выражается криком короля о помощи из глубин бессознательного или состоянием разложения (диссоциации). Сознательный разум отвечает на этот призыв… идти на службу к Царю, что будет не только мудро, но и принесет спасение.

Однако это приводит к необходимости спуститься в темный мир бессознательного… опасное приключение ночного путешествия по морю, конец и цель которого есть возрождение жизни, воскресение и победа над смертью^[639].

Несмотря на риск, Арислей и его воображаемые спутники отважно отправляются на поиски в страну Царя. Этот поход трагически заканчивается гибелью Фабриция, что повторяет смерть Осириса и символизирует завершение нисхождения духа в материю – в бессознательное, или неизвестное (там он на время скрывается, призывает к спасению и сулит богатства своему избавителю). Юнг продолжает рассказ:

…смерть Царского Сына – это, естественно, предприятие щекотливое и опасное. Опускаясь в бессознательное, сознательный разум оказывается в опасном положении, потому что он явно подавляет себя. Это ситуация первобытного героя, которого пожирает дракон.

…Умышленное, а на самом деле бессмысленное, побуждение этого состояния есть величайшее святотатство, нарушение табу, которое влечет за собой серьезное наказание. Соответственно, Царь заточит Арислея и его товарищей в доме из тройного стекла вместе с телом Царского Сына. Герои содержались в заключении на дне моря, где, подвергаясь всяким ужасам, они томились восемь дней в сильной жаре. По требованию Арислея Бейа была заключена вместе с ними. (Версия Visio в Rosarium истолковывает тюрьму как матку Бейи).

Ясно, что бессознательное [неизвестное] их побороло, и они оказались беспомощными пленниками. Это означает, что они пожелали умереть, чтобы начать новую и плодотворную жизнь в этой области психе, которая до сих пор покоилась без употребления в темнейшем бессознательном, в тени смерти^[640].

Рассказ о нисхождении показывает, что «только там, где опасно (водная бездна, пещера, лес, остров, замок и т. п.), можно найти “труднодоступное сокровище” (драгоценность, деву, напиток жизни, победу над смертью)»^[641]. Юнг заканчивает комментарий:

Страх и сопротивление, которое ощущает каждое человеческое существо, когда оно углубляется в себя слишком глубоко, это и есть, по сути, страх путешествия в Аид. Если бы оно испытывало только страх, это еще не так плохо. Однако на самом деле психический субстрат, это темное царство неизвестного, проявляет очаровывающее притяжение, которое угрожает превратиться в совершенно непреодолимое при дальнейшем проникновении в это царство. Психологическая опасность, возникающая здесь, – это распад личности на свои функциональные компоненты, т. е. на отдельные функции сознания, комплексы, наследственные установки и т. п. Дезинтеграция – которая может быть функциональной или изредка настоящей шизофренией – вот судьба, которая постигла Габрикуса (в версии Rosarium он рассыпался на атомы в теле Бейи…) Пока сознание удерживается от действия, противоположности остаются спящими в бессознательном. Стоит только им действовать как regius filius – дух, Нус, Логос – проглатывается Физис… В мифе о герое эта ситуация известна как пребывание в чреве кита или поглощение драконом.

Жара в нем обычно столь велика [следствие войны аффектов; тревога, гнев], что герой теряет свои волосы, т. е. становится лысым, как ребенок… Философ совершает путешествие в ад как «спаситель»^[642].

История продолжается:

Ранее мы оставили Арислея и его товарищей вместе с Бейей и мертвым Фабрицием в домике из тройного стекла, куда их заключил Rex marinus. Они страдают от сильной жары, как те трое, которых Навуходоносор посадил в огненную печь. Царь Навуходоносор имел видение четвертого, «подобного Сыну Бога», как сказано у пророка Даниила (3:25).

Это видение имеет некоторое отношение к алхимии, так как в литературе имеются многочисленные утверждения, указывающие на то, что камень является trinus et unus. Он состоит из четырех элементов, вместе с огнем, представляющим дух, заключенный в материи. Этот дух и является четвертым, отсутствующим и все же присутствующим, он всегда появляется в огненной агонии печи и символизирует божественное присутствие – помощь и завершение дела.

И в часы нужды Арислей со своими товарищами видели во сне своего учителя Пифагора и просили его о помощи. Он послал им своего ученика Гарфорета, «создателя питания». Так работа была выполнена, и Фабриций снова вернулся к жизни. Можно предположить, что Гарфорет принес им волшебную пищу, хотя это становится ясным лишь после открытия Руской текста Codex Berolinensis. Там, во введении, которое предпослано печатной версии Visio, мы читаем: «Пифагор сказал: напишите и опишите для потомков, как это самое драгоценное дерево выросло и как он, вкусив его плоды, утолит голод»^[643].

На более поверхностном уровне анализа алхимическое действо означало настолько полное слияние неизвестного и известного, насколько это возможно. В более глубоком смысле оно представляло собой участие в процессе создания из них единого целого. Все это выражало стремление к совершенству и обычно имело две конечные цели. Во-первых, гармония женского, материнского начала – неведомого материального мира, полного опасностей бурных страстей и чувственности, – и упорядчивающего духовного начала. (Это образно представлялось как разложение мертвого Короля и его последующее возрождение после вкушения чудесной пищи, которая одновременно символизирует благотворный аспект неизвестного и героя). Во-вторых, повторное введение новой психической структуры в физическое тело – сознательное воплощение, так сказать, более совершенного духа. Однако воссоединение, достигнутое благодаря (повторному) принятию неизвестного, не было полным, если оно все еще оставалось вопросом философии или абстрактного мышления: единение духа также должно было отобразиться в поведении. И даже это не всегда означает конец. Алхимик Дорн утверждает:

Мы заключаем, что медитативная философия состоит, по большей части, из ментального единства (unio mentalis). Это первое единство еще не делает человека мудрецом, а делает его только разумным учеником мудрости. Второе единство разума и тела является признаком мудрого человека, с надеждой ожидающего этого благословенного третьего единения с третьим единством [Примечание Юнга: то есть unus mundus, скрытое единство мира].

Да сделает Всемогущий Бог всех людей такими и да будет Он один во Всем^[644].

Дорн рассматривал воссоединение как трехступенчатый процесс. Первая стадия представляла собой единение разума (и победу над телом). На этом этапе происходила интеграция побуждений (влечений, эмоций) в единую иерархию, в которой доминировала фигура героя-исследователя. Вторая стадия символизировала (вос)соединение обновленного разума с телом. Это эквивалентно второму этапу путешествия героя: он вступил в битву с драконом, одержал верх и обрел «труднодоступное сокровище». И несмотря на то что чисто личный аспект путешествия героя завершен, он возвращается в общину. Это равносильно решению Будды покинуть нирвану до тех пор, пока там не смогут обосноваться все живущие, – его вере в то, что спасение одного невозможно, если многие не получили искупления. Воссоединение объединенного разума с телом есть воплощение правильного отношения в действии (и, следовательно, влияния героя на мир).

Третий этап особенно трудно понять. Здесь полезно вспомнить историю о прилежном портном^[645], который сумел зашить дыру в небе, проделанную умершим королем. Все неправильное должно быть исправлено. Это внутренний, психологический процесс, даже если его запускают действия, совершаемые во внешнем пространстве. Слияние единого духа/тела с окружающим миром означает признание одинаковой значимости любых переживаний или буквальное отождествление разнообразных аспектов опыта с самосознанием. Мы предполагаем, что субъект и объект разделяет прочный барьер, но существует точка зрения, которая придает всем внутренним и внешним свойствам и характеристикам равный статус аспектов опыта. Таким образом, искупление любого действия – физического или психологического, своего или чужого – рассматривается как равноценный шаг, приближающий нас к Царству Божьему (которое одновременно является общественным устройством и состоянием души). Поэтому духовную работу можно считать неотличимой от заботы о внешних условиях существования: исправляя себя, мы привносим гармонию во все, что находится вокруг нас. И наоборот: попытка сделать мир лучше может рассматриваться как самосовершенствование, ведь преданность идеалу требует самодисциплины. С этой точки зрения мир и самосознание становятся не разными областями существования, а единым опытом. Желание искупить одно неизбежно приводит к спасению другого.

Эти три стадии могут быть символически представлены как сизигия – божественный союз противоположностей, мужского и женского начал:

1) если известное (прошлые знания – патриархальная/духовная категория) + неизвестное (аномалия – матриархальная/эмоциональная/материальная/физическая категория) = единый дух;

2) тогда единый дух (в данном контексте представляющий патриархально-духовную категорию) + тело (представляющее матриархально-материальную категорию) = единство духа и тела;

3) и тогда единство духа и тела (в данном контексте представляющее патриархально-духовную категорию) + мир (матриархально-материальная категория) = единство духа, тела и мира.

Все три этих союза можно считать вариантами кровосмешения (брат/сестра, сын/мать, Король/Королева). Первая стадия – единение разума – считалась необходимой и значимой, но неполноценной. Очень важным шагом на пути к окончательному воссоединению было слияние обновленного разума с телом (вторая стадия):

Поэтому, о Разум, научись испытывать сострадательную любовь к своему собственному телу, научись сдерживать свои тщетные желания, ибо это может пригодиться тебе во всех вещах. К этой цели я буду неуклонно идти, чтобы напиться с тобой из источника силы, и, когда двое станут одним, в их единении ты обретешь покой. О, Тело, подойди поближе к этому источнику, чтобы вместе с твоим Разумом ты могло напиться вдоволь и уже не испытывать жажду тщетных желаний. О, невиданная сила этого источника, которая превращает двоих в одного и примиряет врагов! В источнике любви душа и дух могут превратиться в разум, а в результате этого тело и разум образуют целостного человека^[646].

Однако критическое значение имела третья стадия, поскольку одного философского знания и обновления внутренних убеждений – даже представленных в действии – было недостаточно. Воплощенное единство должно распространиться на весь мир, рассматриваться как аспект опыта и, следовательно, приравниваться к самосознанию (и даже отождествляться с ним).

Алхимики пытались искупить материю, превратить ее в идеал. Эта процедура основывалась на предположении о том, что материя изначально была испорчена – как и человек в истории бытия. Изучение трансформации разложения и преодоления ограничений активизировало в сознании алхимика последовательность событий в мифах. Этот алгоритм лежал в основе всех религий. Традиционное христианство считало, что жертва Христа завершает историю и что вера в эту жертву гарантирует спасение. Алхимия отвергла такую позицию и стала преследовать то, что осталось неизвестным. В этой (героической) погоне алхимик преобразился:

Если христианин верит, что человек освобожден от греха искупительным деянием Христа, то алхимик явно придерживается той точки зрения, что «восстановления изначальной и не подверженной разложению природы» еще нужно добиваться с помощью алхимического искусства, а это может означать только то, что искупительный труд Христа считается незавершенным. Принимая во внимание то, что «Князь мира сего» без всяких помех продолжает повсеместно творить зло, к этой точке зрения нельзя не отнестись с пониманием. Совершенно естественно, что для алхимика, который хранил верность Ecclesia spiritualis [духовная церковь], делом величайшей важности было превращение себя в «незапятнанный сосуд» Параклета и, таким образом, реализация идеи «Христа» в сфере, значительно превосходящей простую его имитацию…^[647]

Представление Христа «в сфере, значительно превосходящей простую его имитацию» стало поистине ошеломляющим. Оно подняло религиозное верование на новый уровень – сделало его чем-то гораздо более пугающим и многообещающим. Последовательность алхимического преобразования соответствовала повествованию о Страстях Христа – мифу о герое и его искуплении. Основная идея алхимии состоит в том, что личный отказ от тирании и добровольное стремление к ужасающему неизвестному, основанное на вере в идеал, может породить тотальную трансформацию сознания. Свидетельства о чем-то подобном можно найти лишь в самых сложных религиозных мифах:

Сын великого Мира (Макрокосма), Теокосмос, то есть божественная сила и мир (существование которого, к сожалению, даже сегодня отрицается в стенах университетов теми, кто обучает природе в духе язычничества, а также многими создателями медицинской науки), является образцом камня, который есть Теантропос, то есть Бог и человек (существование которого, как говорит нам Священное Писание, создатели Церкви также отрицали); и из того же самого, из Великой Мировой Книги Природы (и в нее) излучается непрерывная и вечная доктрина для мудрецов и их детей: воистину, это великолепное живое подобие нашего Спасителя Иисуса Христа, Великий Мир, который по природе очень похож на него (такие же: волшебное зачатие, рождение, невыразимые силы, добродетели и результаты); так что Бог, наш Господь, помимо библейских историй своего сына, создал также особый образ для нас и естественно представил его в Книге Природы^[648].

Алхимик пережил глобальное психологическое преобразование в погоне за неизвестным. От такого же соприкосновения с абсолютной новизной на разных этапах истории развивался патриархальный монотеизм. Это символическое выражение действия инстинкта, которое проявляется мифах о герое всякий раз, когда, желая улучшить жизнь, он смело отправляется на битву с неизвестным. Алхимик испытал то, что всегда чувствует человек, решившись встретиться лицом к лицу с каждым аспектом своего существования (индивидуального и коллективного), не отрицая их и не идя на поводу у бесплодных предубеждений.

Страсти, которые вибрируют в [алхимических текстах], подлинны, но они были бы абсолютно непостижимы, если бы lapis [философский камень] был не чем иным, как химической субстанцией. Он также не рождается и в результате созерцания Страстей Христовых, это – реальное ощущение человека, который в ходе исследования непознанного всерьез (на грани самопожертвования) вошел в контакт с компенсирующим содержанием бессознательного. Он не мог не видеть сходства этого содержания с догматическими образами, и у него могло возникнуть искушение предположить, что его идеи были не чем иным, как хорошо ему знакомыми религиозными концепциями, которые использовались для того, чтобы объяснить химический процесс. Но из текста явно следует прямо противоположное – реальные ощущения в ходе opus [действа] имели все более усиливавшуюся тенденцию к ассимиляции догмы^[649].

В христианстве дух нисходит в материю. Результатом этого союза является рождение Христа (и, к сожалению, ясное осознание его противника). В алхимии, которая дополняла односторонние взгляды христианства, материя поднимается к духу, чтобы достичь аналогичного результата – получить lapis philosophorum, или философский камень, воплощение которого в абстрактно-материальной форме имеет несомненное сходство с Христом. Этот камень состоял из самых парадоксальных элементов: он был низменным, дешевым, незрелым и изменчивым; совершенным, драгоценным, древним и твердым; видимым для всех, но таинственным; дорогим, темным, скрытым и явным; имеющим одно название и множество имен. Lapis был также возрожденным Королем, мудрым стариком и ребенком. Мудрый старик хранит знания, выходящие за пределы истории. Ребенок представляет творческие возможности человека, присутствие Святого Духа. Он олицетворяет не порождение невежества, а невинность зрелости. Он предшествует истории личности и общества и предвосхищает ее:

Дитя – это все, что оставлено, открыто и в то же время божественно и могущественно; это ничтожное, сомнительное начало и триумфальный конец. «Вечное дитя» в человеке – это опыт, не поддающийся описанию, несоответствие, препятствие и промысел Божий; нечто невесомое, определяющее конечную ценность или никчемность личности^[650].

Конечной ценностью – целью трудов алхимиков – является открытие и воплощение смысла самой жизни: стремления к полноценному субъективному существованию, природа которого выражается в искусном жонглировании возможностями, присущими материальному/неизвестному миру. Эта конечная цель – гармония души, как у мифологического героя, проявляющаяся в мире, рассматриваемом как эквивалент самосознания. Достижение такого состояния – создание философского камня – представляет противоядие от тленности бытия, сопутствующей грехопадению (возникновению [неполноценного] самосознания). Lapis philosophorum – это действующая сила преобразования, эквивалентная мифологическому герою-искупителю, способная превращать неблагородные металлы в золото. Это нечто более ценное, чем золото, – ведь герой важнее любого из своих подвигов. Полноценное алхимическое действо, главной целью которого является создание философского камня, схематично представлено на рисунке 66.

Рис. 66. Алхимическое действо как миф об искуплении

Алхимия представляла собой оживший миф о человеке-спасителе. Традиционное христианство перестало приносить плоды, призывая к поклонению чему-то внешнему как средству искупления. Алхимики обнаружили ошибку этого постулата, переосмыслили его и пришли к выводу, что на самом деле необходимо отождествление с Искупителем, а не поклонение ему. Они достигли понимания того, что мифы о спасении имели подлинную силу, когда их воплощали в действии, а не просто абстрактно верили в то, что они описывали. То есть признание Христа величайшим человеком в истории, сочетающим божественную и смертную природу, не было достаточным выражением веры. Истинная вера есть попытка человека лично пережить миф о герое – добровольно взвалить на себя крест бытия, соединить в себе противоположности и стать активным сознательным посредником между вечно созидающими силами известного и неизвестного.

Заключение. Божественность интереса

Аномалии появляются на границе между хаосом и порядком, они таят угрозу и многое обещают. Положительный аспект преобладает, если происходит добровольный контакт с неизвестным и исследователь идет в ногу со временем. Человек должен проанализировать все предыдущие необычные ситуации, усвоить информацию, которую они несли, усовершенствовать с помощью этого знания свою личность и окружающий мир. Угрожающий аспект преобладает, когда столкновение с аномалией случается неожиданно и исследователь не понимает, что происходит. В этом случае человек не хочет признавать предыдущие ошибки и не может извлечь из них пользу. Его личность деградирует и мир начинает рушиться.

Феномен интереса – предшественник исследовательского поведения – говорит о том, что аномалия может быть полезной. Интерес проявляется, если возникает необычная ситуация, которую все же можно осмыслить, – если то, что скрывается в области неизвестного, отчасти понятно. Таким образом, если верно и дисциплинированно следовать велениям интереса, душевные качества человека совершенствуются, а окружающий мир обновляется и обретает стабильность.

Интерес – это дух, манящий из области неведомого, зовущий из-за стен, возведенных обществом. Следует прислушиваться к призыву этого духа и покидать защитные границы детской зависимости и подросткового слияния с группой, чтобы воссоединиться с обществом и омолодить его. Храня верность личному интересу, то есть развивая подлинную индивидуальность, человек отождествляет себя с героем. Это делает трагичное существование терпимым и сводит к минимуму ненужные страдания, которые сильнее всего портят жизнь.

Все хотят услышать это послание. Рискуйте своей безопасностью. Смотрите в лицо неизвестному. Перестань лгать себе и прислушивайтесь к велениям сердца. Вы вырастете над собой, и мир станет лучше.

Вступление

Куда ускользнуть от него, этого пасмурного взгляда, глубокая скорбь которого въедается в тебя навсегда, от этого вывороченного взгляда исконного недоноска, с головой выдающего его манеру обращаться к самому себе, – этого взгляда-вздоха! «Быть бы мне кем-либо другим! – так вздыхает этот взгляд, – но тут дело гиблое. Я таков, каков я есмь: как бы удалось мне отделаться от самого себя? И все же – я сыт собою по горло!»

На такой вот почве самопрезрения, сущей болотной почве, произрастает всяческий сорняк, всяческая ядовитая поросль, и все это столь мелко, столь подспудно, столь бесчестно, столь слащаво. Здесь кишат черви переживших себя мстительных чувств; здесь воздух провонял скрытностями и постыдностями; здесь непрерывно плетется сеть злокачественнейшего заговора – заговора страждущих против удачливых и торжествующих, здесь ненавистен самый вид торжествующего. И сколько лживости, чтобы не признать эту ненависть ненавистью! Какой парад высокопарных слов и поз, какое искусство «достохвальной» клеветы! Эти неудачники: какое благородное красноречие льется из их уст! Сколько сахаристой, слизистой, безропотной покорности плещется в их глазах! Чего они, собственно, хотят? По меньшей мере изображать справедливость, любовь, мудрость, превосходство – таково честолюбие этих «подонков», этих больных! И как ловко снует подобное честолюбие! Не надивишься в особенности ловкости фальшивомонетчиков, с каковою здесь подделывается лигатура добродетели, даже позвякивание, золотое позвякивание добродетели. Что и говорить, они нынче целиком взяли себе в аренду добродетель, эти слабые и неизлечимо больные: «одни лишь мы добрые, справедливые, – так говорят они, – одни лишь мы суть люди доброй воли». Они бродят среди нас как воплощенные упреки, как предостережения нам, – словно бы здоровье, удачливость, сила, гордость, чувство власти были уже сами по себе порочными вещами, за которые однажды пришлось бы расплачиваться, горько расплачиваться: о, до чего они, в сущности, сами готовы к тому, чтобы вынудить к расплате, до чего жаждут они быть палачами^[651].

В книге Джеффри Бартона Рассела «Мефистофель. Дьявол в современном мире»^[652] я обнаружил рассуждения о «Братьях Карамазовых» Достоевского. Рассел анализирует доводы Ивана в пользу атеизма. Эти аргументы более чем убедительны:

Приводимые Иваном примеры зла, взятые из ежедневных газет 1876 г., незабываемы: помещик, затравивший собаками крестьянского мальчика на глазах матери; извозчик, который хлещет кнутом свою упирающуюся лошадь «по кротким глазам»; родители, которые на всю ночь запирают крошечную дочь в холодном отхожем месте, а она стучит в стенки, умоляя о прощении; турок, который забавляет ребенка сверкающим пистолетом перед тем, как разнести ему выстрелом голову. Иван знает, что подобные ужасы происходят ежедневно и примеры можно умножать до бесконечности. «Я взял одних деток, – говорит Иван, – чтобы вышло очевиднее. Об остальных слезах человеческих, которыми пропитана вся земля от коры до центра, я уж ни слова не говорю»^[653].