Карты смысла. Архитектура верования Питерсон Джордан
– Но спросите вы старых людей: при царе они были сыты, одеты, и праздников сколько!
– Не буду и спрашивать. Субъективное свойство человеческой памяти: хвалить все прошедшее. Которая корова пала, та два удоя давала. – Он и пословицей иногда. – А праздники наш народ не любит, он любит трудиться.
– А почему во многих городах с хлебом плохо?
– Когда?
– Да и перед самой войной…
– Неправда! Перед войной как раз все наладилось.
– Слушайте, по всем волжским городам тогда стояли тысячные очереди…
– Какой-нибудь местный незавоз. А скорей всего вам изменяет память.
– Да и сейчас не хватает!
– Бабьи сплетни. У нас 7–8 миллиардов пудов зерна.
– А зерно – перепревшее.
– Напротив, успехи селекции. […]
И так далее. Он невозмутим. Он говорит языком, не требующим напряжения ума. Спорить с ним – идти по пустыне.
О таких людях говорят: все кузни исходил, а некован воротился.
А сложись его личная судьба иначе – мы не узнали бы, какой это сухой малозаметный человечек. С уважением читали бы его фамилию в газете, он ходил бы в наркомах или смел бы представлять за границей всю Россию.
Спорить с ним бесполезно. Гораздо интересней сыграть с ним… нет, не в шахматы, «в товарищей». Есть такая игра. Это очень просто. Пару раз ему поддакните. Скажите ему что-нибудь из его же набора слов. Ему станет приятно. Ведь он привык, что все вокруг – враги, он устал огрызаться и совсем не любит рассказывать, потому что все рассказы будут тут же обращены против него. А приняв вас за своего, он вполне по-человечески откроется вам, что вот видел на вокзале: люди проходят, разговаривают, смеются, жизнь идет. Партия руководит, текут великие события, кто – то перемещается с поста на пост, а мы тут с вами сидим, нас горсть, надо – писать, писать просьбы о пересмотре, о помиловании…
Или расскажет что-нибудь интересное: в Комакадемии наметили они съесть одного товарища, чувствовали, что он какой-то не настоящий, не наш, но никак не удавалось: в статьях его не было ошибок и биография чистая. И вдруг, разбирая архивы – о находка! – наткнулись на старую брошюрку этого товарища, которую держал в руках сам Ильич и на полях оставил своим почерком пометку: «как экономист – говно». «Ну, вы сами понимаете, – доверительно улыбается наш собеседник, – что после этого нам ничего не стоило расправиться с путаником и самозванцем. Выгнали и лишили ученого звания».
Вагоны стучат. Уже все спят, кто лежа, кто сидя. Иногда по коридору пройдет конвойный солдат, зевая.
Пропадает никем не записанный еще один эпизод из ленинской биографии…[507]
Человеческая жизнь со всех сторон ограничена уязвимостью. Мы вечно испытываем страх из-за отсутствия ресурсов и безопасности. Нравственность, то есть познание добра и зла, – это способность выбирать модель адаптации (авторитарную, декадентскую или творческую) перед лицом явной или неявной угрозы смерти в концентрационном лагере и вне его.
Растлеваются в лагере те, кто уже и на воле растлевался или был к тому подготовлен. Потому что и на воле растлеваются, да отменней лагерников иногда.
Тот конвойный офицер, который велел привязать Моисеевайте к столбу для глумления, – он не больше растлен, чем плевавшие лагерники?
И уж заодно: а все ли из бригад в нее плевали? Может, из бригады – лишь по два человека? Да наверное так.
Татьяна Фаликс пишет «Наблюдения за людьми убедили меня, что не мог человек стать подлецом в лагере, если не был им до него».
Если человек в лагере круто подлеет, так, может быть: он не подлеет, а открывается в нем его внутреннее подлое, чему раньше просто не было нужды?
М. А. Войченко считает так: «В лагере бытие не определяло сознание, наоборот, от сознания и неотвратимой веры в человеческую сущность зависело: сделаться тебе животным или остаться человеком».
Крутое, решительное заявление… Но не он один так думает. Художник Ивашев-Мусатов с горячностью доказывает то же[508].
Это разложение (тот самый поворот налево) приводит некоторых людей к разрушению, разложению, болезням, отчаянию и смерти – к принятию конца, когда разбиваются и исчезают последняя надежда и остатки веры.
Пленник, утративший веру в будущее – свое будущее, – был обречен. Он терял духовную опору, позволял себе упасть и начинал умственно и физически разлагаться. Обычно надлом происходил совершенно неожиданно, но опытные узники знали его симптомы. Мы все боялись этого момента – не за себя (что было бы бессмысленно), а за наших друзей. Все начиналось с того, что однажды утром заключенный отказывался одеться, умыться и выйти на плац. Ни мольбы, ни побои, ни угрозы уже не помогали. Он оставался в кровати и практически не шевелился, а если надлом был вызван болезнью – отказывался идти в лазарет или делать хоть что-то, чтобы облегчить свое состояние. Он просто сдавался: продолжал лежать в собственных испражнениях, и ничто его больше не беспокоило.
Однажды я воочию увидел, как человек перестает бороться, утратив веру в будущее. Ф., наш старший по бараку, довольно известный композитор и либреттист, однажды доверился мне:
– Доктор, я хотел бы кое-что вам рассказать. Мне приснился странный сон. Чей-то голос спросил, что я хочу знать, и уверил, что на любой вопрос будет дан ответ. Как вы думаете, что меня интересовало больше всего? Я спросил, когда для меня закончится война. Понимаете, доктор, для меня! Когда мы… когда весь наш лагерь будет освобожден и страдания закончатся.
– Когда вам приснился этот сон? – спросил я.
– В феврале сорок пятого, – ответил он.
Дело было в начале марта.
– Что же ответил голос? – тихо произнес я.
Он воровато оглянулся и прошептал:
– Тридцатого марта.
Рассказывая об этом сне, он все еще был полон надежды и убежден, что голос сказал правду. Март заканчивался, но военные новости, доходившие до нашего лагеря, не внушали оптимизма – вероятность освобождения таяла с каждым днем. Двадцать девятого числа Ф… внезапно заболел, у него поднялась температура. Тридцатого марта, в день, когда пророчество посулило окончание его войны, он начал бредить и потерял сознание. Тридцать первого марта его не стало. Сказали, что он умер от тифа[509].
Другие узники, напротив (но столь же объяснимо), предпочитали отождествлять себя с лагерными властями. Удостоившись такой чести, они выступали против тех, кто разделял их судьбу – таких же голодных, обездоленных, напуганных и изможденных. Преследование и порабощение других не представляет никакой трудности – на самом деле, это неизбежное следствие порабощения и преследования самого себя. Франкл пишет:
…отбор капо [надзирателей] был не из приятных; на этот пост назначались только самые жестокие заключенные (хотя были и счастливые исключения). Помимо смотра, который проводили эсэсовцы, среди них все время происходил своего рода естественный отбор.
Обычно лишь те, кто после многолетних переходов из лагеря в лагерь теряли всякую совесть в борьбе за существование, были готовы использовать любые средства, чтобы спастись: они предавали друзей, воровали и применяли грубую силу[510].
…многим капо в лагере жилось лучше, чем на свободе. Они жестоко избивали заключенных и зачастую свирепствовали больше, чем охранники-эсэсовцы[511].
О том же говорит Солженицын:
Ты – пал, ты – наказан, ты – вырван из жизни, – но хочешь быть не на самом низу? Хочешь еще над кем-то выситься с винтовкой? над братом своим? На! держи! А побежит – стреляй! Мы тебя даже товарищем будем звать, мы тебе – красноармейский паек.
И – гордится. И – холопски сжимает ложе. И стреляет. И – строже еще, чем чисто-вольные охранники. (Как угадать: у властей – тут действительно курослепая вера в «социальную самодеятельность»? Или ледяной презрительный расчет на самые низкие человеческие чувства?)[512]
Большинство узников лагерей раньше были нормальными, хорошо адаптированными членами общества. Они отождествляли себя со структурой и успехами этой социальной группы, с ее представлениями о настоящем и идеальном будущем, с общепринятыми средствами достижения поставленных целей. Несправедливое лишение свободы означало потерю статуса, привычные нормы морали начинали внушать сильный страх. Это, как ничто другое, демонстрировало явную патологию государства, созданного в теории для защиты именно от таких лишений и тревог. Возникшая аномалия была достаточно мощной, чтобы подорвать веру в прежние убеждения, показать неполноценность или даже негодность предыдущего положения, способствовавшего лишь тревоге, депрессии, разложению и часто реализуемому желанию смерти. Как можно противостоять такой угрозе?
Сознательное, рациональное отрицание очевидной несправедливости позволяет снова влиться в общество ценой существенного внутреннего ущерба и потери себя. Ложь приносит в жертву группе личный опыт, индивидуальные возможности и божественное откровение – совершается грех против Святого Духа. Неизбежными результатами такого подношения становятся:
Фанатичное следование букве закона:
Прощай, блаженный край!
Привет тебе, зловещий мир! Привет,
Геенна запредельная! Прими
Хозяина, чей дух не устрашат
Ни время, ни пространство[513].
Верность лжи:
«Прощай, раскаянье, прощай, Добро!
Отныне, Зло, моим ты благом стань,
С Царем Небес благодаря тебе
Я разделяю власть, а может быть,
Я больше половины захвачу
Его владений! Новозданный мир
И человек узнают это вскоре!»
Лицо Врага, пока он говорил,
Отображая смену бурных чувств,
Бледнело трижды; зависть, ярый гнев,
Отчаянье, – притворные черты
Им принятой личины исказив,
Лжеца разоблачили бы, когда б
Его увидеть мог сторонний глаз:
Небесных Духов чистое чело
Разнузданные страсти не мрачат.
Враг это знал; он обуздал себя,
Спокойным притворившись в тот же миг.
Он самым первым был – Искусник лжи, —
Кто показным святошеством прикрыл
Чреватую отмщеньем ненасытным
Пучину злобы…[514]
Жестокость и обман:
Но что ж во мне замолкли гнев и ярость?
Я не ребенок, чтоб с мольбой презренной
Покаяться в содеянном мной зле.
Нет, в десять тысяч раз еще похуже
Я б натворил, лишь дайте волю мне.
Но, если я хоть раз свершил добро,
От всей души раскаиваюсь в этом[515].
Ненависть к добру:
…Чем больше вижу я вокруг
Веселья, тем больней меня казнят
Противоречия моей души,
Терзаемой разладом ненавистным.
Все доброе – мне яд; но в Небесах
Я маялся бы горше. Не хочу
Ни там, ни на Земле ничем иным,
Лишь самодержцем быть, поработив
Царя Небес! Не ожидаю здесь
Смягченья мук; стремлюсь других привлечь
К себе, дабы они мою судьбу
Делили, даже если б довелось
За это мне страдать еще больней.
Лишь в разрушенье мой тревожный дух
Утеху черпает…[516]
Люди эмоционально привязаны к тем, с кем они себя ассоциируют. Сочувствие жертве означает неспособность совершить злодеяние. Напротив, отождествление с тиранией означает временное и легкое избавление от болезненного (внутри- и внепсихического) нравственного конфликта. Требуется лишь закрыть глаза на несправедливость, совершаемую по отношению к собственной личности, и исказить имеющийся опыт. Эта ложь уничтожает эмпатию к другим заключенным, ко всем людям и к самому себе.
Отчаянье! Никто меня не любит.
Умру – не пожалеет ни один.
И в ком бы мог я встретить жалость, если
Во мне самом нет жалости к себе?[517]
Жертва, объединяющаяся с преследователем ради собственной безопасности, тоже становится преследователем, теряет способность к дальнейшей адаптации и духовному росту и добровольно утрачивает возможность искупления. Солженицын описывает реакцию и поведение стойких членов Коммунистической партии, заключенных в тюрьму и раздавленных системой, которую они создавали и поддерживали.
Сказать, что им было больно, – это почти ничего не сказать. Им – невместимо было испытать такой удар, такое крушение – и от своих, от родной партии, и по видимости – ни за что. Ведь перед партией они ни в чем не были виноваты, перед партией – ни в чем.
Настолько это было болезненно для них, что среди них считалось запретным, нетоварищеским задать вопрос: «за что тебя посадили?» Единственное такое щепетильное арестантское поколение! – мы-то, в 1945, язык вываля, как анекдот, первому встречному и на всю камеру рассказывали о своих посадках.
Это вот какие были люди. У Ольги Слиозберг уже арестовали мужа и пришли делать обыск и брать ее самою. Четыре часа шел обыск – и эти четыре часа она приводила в порядок протоколы съезда стахановцев щетинно-щеточной промышленности, где она была секретарем за день до того. Неготовность протоколов больше беспокоила ее, чем оставляемые навсегда дети! Даже следователь, руководивший обыском, не выдержал и посоветовал ей: «Да проститесь вы с детьми!»
Это вот какие были люди. К Елизавете Цветковой в казанскую отсидочную тюрьму в 1938 пришло письмо пятнадцатилетней дочери: «Мама! Скажи, напиши – виновата ты или нет?.. Я лучше хочу, чтоб ты была не виновата, и я тогда в комсомол не вступлю и за тебя не прощу. А если ты виновата – я тебе больше писать не буду и буду тебя ненавидеть». И угрызается мать в сырой гробовидной камере с подслеповатой лампочкой: как же дочери жить без комсомола? как же ей ненавидеть советскую власть? Уж лучше пусть ненавидит меня. И пишет: «Я виновата… Вступай в комсомол».
Еще бы не тяжко! да непереносимо человеческому сердцу: попав под родной топор – оправдывать его разумность.
Но столько платит человек за то, что душу, вложенную Богом, вверяет человеческой догме.
Любой ортодокс и сейчас подтвердит, что правильно поступила Цветкова. Их и сегодня не убедить, что вот это и есть «совращение малых сих», что мать совратила дочь и повредила ее душу.
Это вот какие были люди: Е.Т. давала искренние показания на мужа – лишь бы помочь партии!
О, как можно было бы их пожалеть, если бы хоть сейчас они поняли свою тогдашнюю жалкость!
Всю главу эту можно было бы писать иначе, если бы хоть сегодня они расстались со своими тогдашними взглядами! Но сбылось по мечте Марии Даниелян: «если когда-нибудь выйду отсюда – буду жить, как будто ничего не произошло».
Верность? А по-нашему: хоть кол на голове теши. Эти адепты теории развития увидели верность свою развитию в отказе от всякого собственного развития. Как говорит Николай Адамович Виленчик, просидевший 17 лет: «Мы верили партии – и мы не ошиблись!» Верность – или кол теши?
Нет, не для показа, не из лицемерия спорили они в камерах, защищая все действия власти. Идеологические споры были нужны им, чтоб удержаться в сознании правоты – иначе ведь и до сумасшествия недалеко[518].
«Доказательства невыносимы – тем хуже для доказательств!» Герой, спаситель, – это метафорическое или повествовательное описание шаблона, по которому принимается существование аномальной информации, усваивается ее значение и включается в наследие культуры. Дьявол (олицетворение зла) есть воплощение в действии, образе и слове склонности отрицать, а не принимать, которая сознательно тормозит развитие жизни и прекращает революционную адаптацию духа.
Только скажите: а камушки? Камушки кто на стену клал, а? Твердолобые, вы ли?[519]
Идеология – это фиксированная картина мира, а не эмпирическое описание, хотя их постоянно путают; это портрет значимости, смысла – мифологически обоснованное толкование действительности и идеального будущего с точки зрения эмоций. Идеология – это статичное изображение бесконечно сложной и постоянно изменяющейся окружающей среды. Она ограничивает хаос, который приносит живительную надежду, бессмысленным, мертвым порядком и отрицает свободу действий, воображения и мыслей.
Запрещенное поведение – это недоступный потенциал и невозможность совершенствоваться, теоретическая возможность, лишенная жизни, постоянно забаррикадированный путь к приспособлению. Запрещенное (еретическое) воображение и мысли – это отказ от возможности преобразования, которая является предпосылкой успешной адаптации к трагическим условиям существования. Отрицание уникальности поступков, фантазий и мышления – это отказ от героической, лучшей части своего «я» – индивидуальности, способной добровольно противостоять тяготам бытия. Все это неумолимо ведет к так называемой демонической одержимости – невротическому страданию, жестокости к людям и мстительному желанию уничтожить все живое.
Идеология резко ограничивает потенциал человека. Адаптация, предпринимаемая в чрезвычайно узкой сфере деятельности, неизбежно оказывается недостаточной и причиняет страдания, поскольку лишь связь с высшими силами поддерживает вкус к жизни. Заявление «все должно быть только так, а не иначе» опровергается человеческим поведением, которое постоянно выходит за рамки представлений. Следовательно, исключения из правил попадают под запрет, или вера в идеологию исчезнет и снова появится невыносимый хаос. Цепь рассуждений такова: аномалия означает разложение, разложение несет ужас, то, что пугает, представляет собой зло, а значит, аномалия есть зло. Однако это неправда: необычная информация обновляется, когда ее правильно воспринимают. Зло же есть процесс отрицания и отвержения значимости аномалии, то есть самой истины, неизбежно превращающий жизнь в ад.
…Рок обрек
Его на казнь горчайшую: на скорбь
О невозвратном счастье и на мысль
О вечных муках. Он теперь обвел
Угрюмыми зеницами вокруг;
Таились в них и ненависть, и страх,
И гордость, и безмерная тоска…
Мгновенно, что лишь Ангелам дано,
Он оглядел пустынную страну,
Тюрьму, где, как в печи, пылал огонь,
Но не светил и видимою тьмой
Вернее был, мерцавший лишь затем,
Дабы явить глазам кромешный мрак,
Юдоль печали, царство горя, край,
Где мира и покоя нет, куда
Надежде, близкой всем, заказан путь,
Где муки без конца и лютый жар
Клокочущих, неистощимых струй
Текучей серы. Вот какой затвор
Здесь уготовал Вечный Судия
Мятежникам, средь совершенной тьмы
И втрое дальше от лучей Небес
И Господа, чем самый дальний полюс
От центра Мирозданья отстоит[520].
Любое событие как таковое не является злом – это просто (ужасная) действительность. Именно отношение к нему является нравственным или безнравственным. Не существует фактов, которые являются злом (хотя есть факты, свидетельствующие о зле). Зло – это управляемое человеком отрицание неприемлемого факта. Запрет невыносимых представлений превращает консервативное стремление к сохранению в авторитарную тенденцию к разрушению, а либеральную жажду преобразований – в декадентскую страсть к опровержению. Называя злом невыносимое происшествие, а не стремление отгородиться от него, мы невольно уравниваем добро со статичным результатом героических действий, а не динамичным проявлением героизма. Отрицание неугодного факта и обвинение посланника всего лишь оправдывает жестокие репрессии, скрывая упадок и тиранию под маской нравственности.
Любое подавление – любая ложь – создает в сознании человека хранилище отвергнутого опыта и тревожных истин. В нем пробуждается дракон хаоса, готовый в любой момент поглотить содрогающуюся и лживую душу. Насильственное вытеснение ограничивает потенциал действий и представлений, ослабляет собирательный образ личности и постоянно увеличивает вероятность дальнейшего запрета нежелательного исследования.
Ибо кто имеет, тому дано будет и приумножится, а кто не имеет, у того отнимется и то, что имеет (Мф. 13:12).
Отрицание (аномального) опыта исключает возможность роста и достигает кульминации в формировании личности, которая не в состоянии вынести столкновение с трагическими обстоятельствами и последующие страдания и потому испытывает желание уничтожать жизнь. Вытеснение из сознания факта – истины – обеспечивает деградацию человека и преобразование субъективного опыта в бесконечное, бессмысленное бесплодие и страдание, а его смиренное принятие – скрытое мужество – является необходимым условием для перемен.
Миф предлагает наглядную схему для формирования такого принятия – для развития способности постоянно приспосабливаться к новым ситуациям – через поощрение отождествления с героем, чей образ всегда присутствует в нравственных устоях, обрядах и повествовании. История героя – это символическое изображение человека, который выбирает третий путь при столкновении с событиями, подрывающими личную или социальную стабильность. Он пересматривает внутренние убеждения в качестве добровольной альтернативы принятию тирании или декаданса. Неспособность к отождествлению с ним – отказ от героического – означает постоянное ограничение действий и фантазий, порождает ненависть, жестокость, отвращение к слабым и обеспечивает принятие лжи как основной и, возможно, наиболее популярной стратегии приспособления. Это неизбежно превращает жизнь человека в ад на земле – в бесконечную, невыносимую душевную боль и коллективное страдание.
Всемогущий Бог
Разгневанный стремглав низверг строптивцев,
Объятых пламенем, в бездонный мрак,
На муки в адамантовых цепях
И вечном, наказующем огне…[521]
Понятия о нравственности и безнравственности зависят от социального уклада – от иерархии значимости, принятой в обществе. Некоторые виды поведения, плоды воображения и мысли считаются добром или злом в зависимости от того, насколько они полезны для достижения определенной цели.
Любой поступок или помысел, который противоречит привычным стремлениями, считается глупым или, еще хуже, – враждебным. Это означает, что если группа или ее отдельный представитель не желают, так сказать, жить в свете, истина и мудрость неизбежно становятся чуждыми и отвратительными. То, что полезно и необходимо с точки зрения высшей морали, может выглядеть и считаться совершенно ненужным и неразумным для удовлетворения низменных стремлений. Таким образом, люди, которые не видят пользы нравственности или не признают ее вполне могут считать, что высокодуховный человек (или его качество) заражен драконом хаоса. Обесценивание того, что с революционной точки зрения является самым лучшим, обрекает их самих и тех, на кого они могут повлиять, на бесконечные страдания и слабость. Ограниченные, узкие цели порождают искореженную, мелкую, недоразвитую личность, которая отбрасывает все лучшее в область неизвестного и рассматривает свои истинные таланты и достоинства как (угрожающие и разочаровывающие) препятствия для воплощения амбиций. Такие люди считают жизнь слишком тяжким бременем и выбирают негодование и ненависть в качестве достойной альтернативы.
Переосмысление пути, напротив, означает переоценку поведения, представлений и привычных утверждений во имя нового общего порядка. Но это также означает возвращение к устрашающему хаосу. Добровольный пересмотр целей и идеалов при соприкосновении с аномалией может возродить скрытые знания, потенциал, фантазии и мысли. В этом случае героическое поведение будет считаться образцом мужества и любви, необходимым для достижения высокой цели. Оно запустит процессы повторного пробуждения и последующего развития до сих пор подавляемых и зачахших возможностей, которые считались паталогическими.
Великие эпохи нашей жизни наступают тогда, когда у нас является мужество переименовать наше злое в наше лучшее[522].
Это не значит, что все побуждения, явления и поступки одинаково полезны в любой ситуации. Скорее, наша спонтанная самооценка (которая зачастую имеет произвольную культурную основу) подсказывает, что мы готовы считать добром или злом здесь и сейчас. Например, самоотверженная жертва домашнего насилия, готовая исполнить любое требование деспотичного мужа, считает, что она не способна дать отпор, ведь агрессия для нее этически неприемлема. Это зловещая обитель дракона хаоса – аморальное, запретное чувство. Несчастная женщина останется жалким половичком, если не научится кусаться – пока не откажется от неуместной заботы и преданности (что также не приносит пользы ее мужу, усиливая его скрытые склонности к фашизму, и не улучшает общество, частью которого является ее брак). Неспособность рассердиться, которая на самом деле является отрицанием внутренней ценности, устраняет необходимые ограничения для неприемлемого и социально опасного властного поведения мужа. Таким образом, именно «неподобающее» желание зачастую помогает нам преодолеть застой. Это не означает, что нужно воскресить в памяти плохо продуманную, неудачную стратегию поведения. Напротив, следует включить то, что еще явно не выражено – или даже не осмыслено, – в структуру гармоничных личных и социальных отношений.
Вы слышали, что сказано: люби ближнего твоего и ненавидь врага твоего.
А Я говорю вам: любите врагов ваших, благословляйте проклинающих вас, благотворите ненавидящим вас и молитесь за обижающих вас и гонящих вас, да будете сынами Отца вашего Небесного, ибо Он повелевает солнцу Своему восходить над злыми и добрыми и посылает дождь на праведных и неправедных.
Ибо если вы будете любить любящих вас, какая вам награда? Не то же ли делают и мытари?
И если вы приветствуете только братьев ваших, что особенного делаете? Не так же ли поступают и язычники?
Итак будьте совершенны, как совершен Отец ваш Небесный (Мф. 5:43–48).
Принятие определенной (социально обусловленной) концепции тройственной структуры пути позволяет предварительно понять смысл происходящих событий – объектов, ситуаций и процессов. Природа цели, которой в идеале посвящены действия и мысли, определяет, какие формы поведения и продукты воображения считаются приемлемыми (и потому их следует развивать), а какие запрещены (и потому их нужно подавлять и угнетать). Если в процессе развития личности или общества высшие идеалы остаются недоразвитыми, незрелыми, плохо осмысленными или искаженными, то спасительные модели поведения и восприятия, необходимые для освобождения от невыносимого бремени тагического самосознания, будут вытеснены внутрипсихической и социальной патологией. Если человек стремится в первую очередь к материальной безопасности или всеобщему признанию, а не к мифической любви к Богу и ближнему, уважение к истине тает и полная адаптация становится невозможной.
Когда выходил Он в путь, подбежал некто, пал пред Ним на колени и спросил Его: Учитель благий! что мне делать, чтобы наследовать жизнь вечную?
Иисус сказал ему: что ты называешь Меня благим? Никто не благ, как только один Бог.
Знаешь заповеди: не прелюбодействуй, не убивай, не кради, не лжесвидетельствуй, не обижай, почитай отца твоего и мать.
Он же сказал Ему в ответ: Учитель! все это сохранил я от юности моей.
Иисус, взглянув на него, полюбил его и сказал ему: одного тебе недостает: пойди, все, что имеешь, продай и раздай нищим, и будешь иметь сокровище на небесах; и приходи, последуй за Мною, взяв крест.
Он же, смутившись от сего слова, отошел с печалью, потому что у него было большое имение.
И, посмотрев вокруг, Иисус говорит ученикам Своим: как трудно имеющим богатство войти в Царствие Божие!
Ученики ужаснулись от слов Его. Но Иисус опять говорит им в ответ: дети! как трудно надеющимся на богатство войти в Царствие Божие!
Удобнее верблюду пройти сквозь игольные уши, нежели богатому войти в Царствие Божие.
Они же чрезвычайно изумлялись и говорили между собою: кто же может спастись? (Мк. 10:17–26)
Высшая ценность, на которую направлено усилие, определяет, что следует превознести, а что – подчинить в ходе жизни человека и общества. Если в приоритете оказываются безопасность или власть, то все остальное становится предметом философии целесообразности. В долгосрочной перспективе это приводит к развитию бескомпромиссной, слабой личности (общественной среды) или внутренним противоречиям и социальному хаосу:
Иисус сказал: У человека были гости, и, когда он приготовил ужин, он послал своего раба, чтобы он пригласил гостей. Он пошел к первому, он сказал ему: Мой господин приглашает тебя. Он сказал: У меня деньги для торговцев, они придут ко мне вечером, я пойду (и) дам им распоряжение. Я отказываюсь от ужина. Он пошел к другому, он сказал ему: Мой господин пригласил тебя. Он сказал ему: Я купил дом, и меня просят днем. У меня не будет времени. Он пошел к другому, он сказал ему: Мой господин приглашает тебя. Он сказал ему: Мой друг будет праздновать свадьбу, и я буду устраивать ужин. Я не смогу прийти. Я отказываюсь от ужина. Он пошел к другому, он сказал ему: Мой господин приглашает тебя. Он сказал ему: Я купил деревню, я пойду собирать доход. Я не смогу прийти. Я отказываюсь. Раб пришел, он сказал своему господину: Те, кого ты пригласил на ужин, отказались. Господин сказал своему рабу: Пойди на дороги, кого найдешь, приведи их, чтобы они поужинали. Покупатели и торговцы не войдут в места моего отца[523].
Человек, который верит в то, чем он владеет, а не в то, что он отстаивает, не сможет пожертвовать собственностью ради спасения души. Когда возрождение хаоса и неопределенности заставит сделать выбор, он обязательно предпочтет то, что он накопил, а не то, кем он мог бы быть. Это решение ослабит его личность, отнимет способность справляться с тяжким бременем собственного сознания, обратит ко лжи, и он начнет страдать от страшной болезни, которая приведет к патологическому состоянию общества.
Если с устремлений человека не снять губительных ограничений, если высшим идеалом останется, например, чувственное удовольствие, социальное признание, власть или материальная безопасность, то восприятие действий и помыслов, противоречащих этими целям, будет сильно искажено. Сознание, порабощенное презренным хозяином, будет считать благие порывы злом. Они не расцветут, а зачахнут, закостенеют и в нужную минуту не помогут спастись. Отсутствие развития и связанное с ним болезненное состояние уменьшают гибкость и умение приспосабливаться к превратностям судьбы. Из-за них любой вызов, который бросает жизнь, кажется катастрофой и сулит бесконечные страдания, разочарования и безнадежное, бессмысленное, жалкое существование. Миф о пути рассказывает об изгнании из рая, трагичности бытия и последующем искуплении, в котором отчаянно нуждается простак, то есть истинный человек. Отождествлять себя с группой – значит отрицать простодушие и потому потерять всякую надежду.
Тогда и они скажут Ему в ответ: Господи! когда мы видели Тебя алчущим, или жаждущим, или странником, или нагим, или больным, или в темнице, и не послужили Тебе?
Тогда скажет им в ответ: истинно говорю вам: так как вы не сделали этого одному из сих меньших, то не сделали Мне (Мф. 25:44–45).
На словах и в фантазиях мы создаем модель самих себя, но она плохо согласуется с реальными возможностями процедурной памяти, воображения и мышления. Такое отсутствие единства и умышленное невнимание к истине означает, что существует набор потенциальных действий, образов и мыслей, которые являются аномальными, то есть противоречат идеальному поведению («я не мог этого сделать»), допущениям («я не мог этого представить») или верному пониманию («я не мог так думать»). Патологическое использование этой модели (подмена действительности ущербной теорией, воплощенной в фантазии) ограничивает приспособление к неожиданным ситуациям и происходящим переменам. И уделом человека становится безграничное, постоянно растущее страдание.
В Аду я буду. Ад – я сам. На дне
Сей пропасти – иная ждет меня,
Зияя глубочайшей глубиной,
Грозя пожрать. Ад, по сравненью с ней,
И все застенки Ада Небесами
Мне кажутся[524].
Дьявол, традиционное воплощение зла, отказывается признавать несовершенство. Он не в силах произнести: «Мои действия и представления были ошибкой». В качестве расплаты за гордыню его ждут вечные муки – он отказывается от покаяния, исповеди и примирения, навсегда оставаясь духом, который отрицает и отвергает.
Смирись же наконец!
Ужели места нет в твоей душе
Раскаянью, а милость невозможна?
Увы! Покорность – вот единый путь,
А этого мне гордость не велит
Произнести и стыд перед лицом
Соратников, оставшихся в Аду,
Которых соблазнил я, обещав
Отнюдь не покориться – покорить
Всемощного. О, горе мне! Они
Не знают, сколь я каюсь в похвальбе
Кичливой, что за пытки я терплю,
На троне Адском княжеский почет
Приемля! Чем я выше вознесен
Короною и скипетром, – паденье
Мое тем глубже. Я превосхожу
Других, – лишь только мукой без границ.
Вот все утехи честолюбья! Пусть
Я даже покорюсь и обрету
Прощенье и высокий прежний чин;
С величьем бы ко мне вернулись вновь
И замыслы великие. От клятв
Смиренья показного очень скоро
Отрекся б я, присягу объявив
Исторгнутой под пытками. Вовек
Не будет мира истинного там,
Где нанесла смертельная вражда
Раненья столь глубокие. Меня
Вторично бы к разгрому привело
Горчайшему, к паденью в глубину
Страшнейшую. Я дорогой ценой
Купил бы перемирье, уплатив
Двойным страданием за краткий миг.
О том палач мой сводом, посему
Далек от мысли мир мне даровать,
Настолько же, насколько я далек
От унизительной мольбы о мире.
Итак, надежды нет[525].
Такой отказ – неспособность признать неправоту и необходимость что-то изменить – убивает надежду и обрекает на существование в адской бездне. Тот, кто отрицает действительность, отворачивается от Бога, смысла и истины. Такая жизнь есть страдание без искупления и по определению не достойна ничего, кроме уничтожения. Нортроп Фрай пишет:
Описываемый образ жизни начинается с покаяния, которое предполагает нравственное ограничение разнообразия – «прекратите делать все, что хочется». Однако в первую очередь это слово означает изменение мировоззрения или духовное перерождение, расширенное представление о разных аспектах жизни. Такое видение, помимо прочего, отделяет человека от первичного сообщества и привязывает его к другому. Иоанн Креститель призывает евреев сотворить «достойный плод покаяния» (Мф. 3:8) и далее говорит, что их социальная принадлежность (происхождение от Авраама) не имеет значения для спасения души…
Диалектика покаяния и грехопадения раскалывает мир на царство подлинной идентичности – «обитель» Иисуса Христа – и преисподнюю, представления о которой сводятся в Ветхом Завете к могиле и смерти. Это ад, но это также и мир, полный страданий и мучений, который мы продолжаем создавать для себя на протяжении всей истории человечества[526].
Акт покаяния представляет собой истинную адаптацию. Это признание ошибки, основанное на вере в способность вытерпеть такое признание, и его последствия – медленное разложение и подчинение ненавистной осаде противоположностей, а также Deo concedente [подчинение Богу] – восстановление внутренней и коллективной целостности.
И если только ты однажды отказался от этой цели – «выжить любой ценой» – и пошел, куда идут спокойные и простые, – удивительно начинает преображать неволя твой прежний характер. Преображать в направлении, самом для тебя неожиданном.
Казалось бы: здесь должны вырастать в человеке злобные чувства, смятенье зажатого, беспредметная ненависть, раздражение, нервность. А ты и сам не замечаешь, как, в неощутимом течении времени, неволя воспитывает в тебе ростки чувств противоположных.
Ты был резко-нетерпелив когда-то, ты постоянно спешил, и постоянно не хватало тебе времени. Теперь тебе отпущено его с лихвой, ты напитался им, его месяцами и годами, позади и впереди, – и благодатной успокаивающей жидкостью разливается по твоим сосудам – терпение.
Ты подымаешься…
Ты никому ничего не прощал прежде, ты беспощадно осуждал и так же невоздержанно превозносил – теперь всепонимающая мягкость стала основой твоих некатегорических суждений. Ты слабым узнал себя – можешь понять чужую слабость. И поразиться силе другого. И пожелать перенять.
Камни шуршат из-под ног. Мы подымаемся…
Бронированная выдержка облегает с годами сердце твое и всю твою кожу. Ты не спешишь с вопросами, не спешишь с ответами, твой язык утратил эластичную способность легкой вибрации. Твои глаза не вспыхнут радостью при доброй вести и не потемнеют от горя.
Ибо надо еще проверить, так ли это будет. И еще разобраться надо – что радость, а что горе.
Правило жизни твое теперь такое: не радуйся нашедши, не плачь потеряв.
Душа твоя, сухая прежде, от страдания сочает. Хотя бы не ближних, по-христиански, но близких ты теперь научаешься любить.
Тех близких по духу, кто окружает тебя в неволе. Сколькие из нас признают: именно в неволе в первый раз мы узнали подлинную дружбу!
И еще тех близких по крови, кто окружал тебя в прежней жизни, кто любил тебя, а ты их – тиранил…
Вот благодарное и неисчерпаемое направление для твоих мыслей: пересмотри свою прежнюю жизнь. Вспомни все, что ты делал плохого и постыдного, и думай – нельзя ли исправить теперь?
Да, ты посажен в тюрьму зряшно, перед государством и его законами тебе раскаиваться не в чем.
Но – перед совестью своей? Но – перед отдельными другими людьми?..[527]
Отказ от покаяния означает неизбежное смешение земли с адом. Его сознательное совершение, напротив, способствует характерному преобразованию личности, действия, воображения и мысли. Франкл пишет:
Узники концлагерей помнят людей, которые ходили по баракам, утешая других и отдавая последний кусок хлеба. Их было немного, но это достаточное доказательство того, что можно отнять все, кроме последней из человеческих свобод – в любых обстоятельствах выбирать, как относиться к жизни, и идти своим путем.
Выбор есть всегда. Каждый день и час предоставляет возможность принять решение и подчиниться или воспротивиться тем силам, которые угрожают растоптать личность и лишить человека внутренней свободы. Он определяет, станешь ли ты игрушкой обстоятельств, откажешься ли от собственного достоинства, чтобы перевоплотиться в типичного заключенного[528].
Те же чувства описывает Солженицын:
А как объяснить, что некоторые шаткие люди именно в лагере обратились к вере, укрепились ею и выжили нерастленными?
И многие еще, разрозненные и незаметные, переживают свой урочный поворот и не ошибаются в выборе. Те, кто успевают заметить, что не им одним худо, – но рядом еще хуже, еще тяжелей.
А все, кто под угрозой штрафной зоны и нового срока – отказались стать стукачами?
Как вообще объяснить Григория Ивановича Григорьева, почвоведа? Ученый, добровольно пошел в 1941 году в народное ополчение, дальше известно – плен под Вязьмою. Весь плен немецкий провел в лагере. Дальше известно – посажен у нас. Десятка. Я познакомился с ним зимою на общих работах в Экибастузе. Прямота так и светилась из его крупных спокойных глаз, какая-то несгибаемая прямота. Этот человек никогда не умел духовно гнуться – и в лагере не согнулся, хотя из десяти лет только два работал по специальности и почти весь срок не получал посылок. Со всех сторон в него внедряли лагерную философию, лагерное тление, но он не способился усвоить. В кемеровских лагерях (Антибесс) его напорно вербовал опер. Григорьев ответил вполне откровенно: «Мне противно с вами разговаривать. Найдется у вас много охотников и без меня». – «На карачках приползешь, сволочь!» – «Да лучше на первом суку повешусь». И послан был на штрафной. Вынес там полгода. – Да что, он делал ошибки еще более непростительные: попав на сельхозкомандировку, он отказался от предложенного (как почвоведу) бригадирства! – с усердием же полол и косил. Да еще глупей: в Экибастузе на каменном карьере он отказался быть учетчиком – лишь по той причине, что пришлось бы для работяг приписывать тухту, за которую потом, очнувшись, будет расплачиваться (да еще будет ли?) вечно пьяный вольный десятник. И пошел ломать камень! Чудовищная неестественная его честность была такова, что, ходя с бригадой овощехранилища на переработку картошки, – он не воровал ее там, хотя все воровали. Будучи устроен в привилегированной бригаде мехмастерских у приборов насосной станции, – покинул это место лишь потому, что отказался стирать носки вольному холостому прорабу Трейвишу. (Уговаривали бригадники: да не все ли равно тебе, какую работу делать? Нет, оказывается, не все равно.) Сколько раз избирал он худший и тяжелый жребий, только бы не искривиться душой, – и не искривился ничуть, я этому свидетель. Больше того: по удивительному влиянию светлого непорочного духа человека на его тело (теперь в такое влияние совсем не верят, не понимают) – организм уже немолодого (близ 50 лет) Григория Ивановича в лагере укреплялся: у него совсем исчез прежний суставной ревматизм, а после перенесенного тифа он стал особенно здоров: зимой ходил в бумажных мешках, проделывая в них дырки для головы и рук, – и не простужался![529]
Добровольное участие в переоценке добра и зла, вытекающей из признания неполноценности личности и страдания, эквивалентно отождествлению с Гором (или процессом перерождения, возвышающимся над моральными устоями прошлого). Способность переоценивать нравственные убеждения означает принятие героя, который порождает и обновляет мир – выступает посредником между порядком и хаосом. В этом образе действительно есть место для всех особенностей личности, поскольку требования, предъявляемые к человеку, желающему уподобиться Спасителю, настолько высоки, что каждое его качество должно проявиться, получить искупление и вписаться в существующую иерархию значимости. Таким образом, переоценка добра и зла позволяет творчески воссоединить те аспекты личности – и их вторичные представления в воображении и мысли, – которые ранее подавлялись незрелыми представлениями о нравственности, в том числе о принадлежности к группе (как высшей ступени этических достижений).
Отворачиваясь от аномалии, мы определяем ее как нечто изначально «слишком страшное, чтобы к ней приблизиться, с ней соприкоснуться или изучить ее». Избегая столкновения с каким-то предметом или явлением, мы навешиваем на него некий ярлык и, в более общем смысле, даем характеристику самим себе. Мы говорим: «Это слишком ужасно» (то есть «слишком ужасно для нас»). Выполнение задачи зависит от способностей того, кому она встретилась на пути. Таким образом, поворачивая назад, мы сознательно препятствуем процессу адаптации, поскольку ничего нового не может произойти, если избегать необычных ситуаций или подавлять непривычные порывы. Столкновение с аномалией, напротив, характеризует происходящие события как терпимые и одновременно определяет человека как личность, способную терпеть. Принятие такой позиции дает возможность дальнейшего роста, поскольку именно в контакте с неизвестным рождается новое знание. Вера в себя и благожелательность мира придает человеку мужества, чтобы рискнуть всем в погоне за смыслом. Если вместо стремления к предсказуемости высшей целью станет развитие личности, способной добровольно противостоять хаосу, то неизвестное (которое никогда полностью не исчезнет) больше не будет ассоциироваться со страхом, и, как это ни парадоксально, в мире воцарится безопасность.
Согнутой моей, едва не подломившейся спиной дано было мне вынести из тюремных лет этот опыт: как человек становится злым и как – добрым. В упоении молодыми успехами я ощущал себя непогрешимым и оттого был жесток. В переизбытке власти я был убийца и насильник. В самые злые моменты я был уверен, что делаю хорошо, оснащен был стройными доводами. На гниющей тюремной соломке ощутил я в себе первое шевеление добра. Постепенно открылось мне, что линия, разделяющая добро и зло, проходит не между государствами, не между классами, не между партиями, – она проходит через каждое человеческое сердце – и черезо все человеческие сердца. Линия эта подвижна, она колеблется в нас с годами. Даже в сердце, объятом злом, она удерживает маленький плацдарм добра. Даже в наидобрейшем сердце – неискорененный уголок зла.
С тех пор я понял правду всех религий мира: они борются со злом в человеке (в каждом человеке). Нельзя изгнать вовсе зло из мира, но можно в каждом человеке его потеснить.
С тех пор я понял ложь всех революций истории: они уничтожают только современных им носителей зла (а не разбирая впопыхах – и носителей добра), – само же зло, еще увеличенным, берут себе в наследство.
К чести XX века надо отнести Нюрнбергский процесс: он убивал саму злую идею, очень мало – зараженных ею людей. (Конечно, не Сталина здесь заслуга, уж он бы предпочел меньше растолковывать, а больше расстреливать.) Если к XXI веку человечество не взорвет и не удушит себя – может быть, это направление и восторжествует?..
Да если оно не восторжествует – то вся история человечества будет пустым топтаньем, без малейшего смысла! Куда и зачем мы тогда движемся? Бить врага дубиной – это знал и пещерный человек.
«Познай самого себя». Ничто так не способствует пробуждению в нас всепонимания, как теребящие размышления над собственными преступлениями, промахами и ошибками. После трудных неоднолетних кругов таких размышлений говорят ли мне о бессердечии наших высших чиновников, о жестокости наших палачей – я вспоминаю себя в капитанских погонах и поход батареи моей по Восточной Пруссии, объятой огнем, и говорю:
– А разве мы – были лучше?..[530]
Героическая адаптация: добровольное восстановление карты смысла
Находясь в группе, мы усваиваем условный смысл вещей и нужные модели поведения. Она защищает нас, помогает преодолеть детскую зависимость и совершить переход от материнского к социальному, отцовскому миру. Однако группа – это не человек. При достижении коллективного самосознания, которое идеологи считают наивысшим благом, прекращается психологическое развитие личности. Это серьезно ограничивает потенциал человека и общества и неизбежно обрекает последнее на внезапное гибельное разрушение. Неспособность преодолеть отождествление с группой в конечном счете так же вредна, как и нежелание распрощаться с детством.
Переход от коллективного к индивидуальному, как и вступление ребенка в группу, осуществляется по архетипической схеме героического преобразования (рай, изгнание, падение, искупление – стабильность, распад, воссоединение, восстановление). Такая трансформация должна происходить добровольно, через сознательное соприкосновение с неизвестным, хотя ее может ускорить неожиданное или шокирующее происшествие. Неспособность начать и/или успешно завершить процесс вторичного созревания личности повышает риск душевного смятения и разложения общества. Жизнь теряет размеренность, начинается депрессия, появляется тревожность (включая мысли о самоубийстве) или же усиливается склонность к фанатизму и, как следствие, к внутренней и групповой агрессии.
Библия как единое мифологическое повествование также описывает процесс созревания и взросления. В Ветхом Завете Моисей предлагает людям преодолеть состояние грехопадения – он систематизирует групповое самосознание. Но это противоядие несовершенно, хотя и полезно, – даже сам Моисей, истинный герой предков, не может вступить в Землю обетованную. Новый Завет, напротив, рассматривает отождествление с героем как средство, с помощью которого можно навсегда решить проблемы духовного падения и слияния с группой. Он традиционно воспринимается как хроника исторического события, которое раз и навсегда искупило грехи человечества, хотя это скорее описание процесса, следуя которому можно обрести мир на земле.
Проблема заключается в том, что этот процесс еще нельзя назвать сознательным, то есть явным. Кроме того, он вызывает страх, особенно на начальных этапах. Поэтому подражание Христу (или главному культурному герою других религиозных систем) обычно превращается в ритуальное поклонение, отделенное от мирских сторон жизни. Однако при добровольном участии в героическом процессе – мужественном противостоянии неизвестному – поклонение уступает место подлинному отождествлению. То есть истинно верующий поднимается над преклонением перед догмой и становится духовным воплощением героя во всех аспектах повседневной жизни.
Это легко сказать, но очень сложно понять или сделать. Не так-то просто превратить надличностный миф о герое в шаблон действий и представлений в уникальных условиях жизни конкретного человека. К тому же несколько высокомерно считать себя достаточно сильным и достойным для отождествления с героем. Тем не менее мы способны на большее, чем кажется на первый взгляд, а недисциплинированные люди, которые не смогли реализовать свой потенциал, создают крупные неприятности. Часто непривлекательная личность нациста характеризуется меткой фразой Ханны Арендт[531]: он олицетворяет «банальность зла», а точнее, зло банальности. Наши мелкие слабости накапливаются, множатся и становятся великим злом государства. Технологический прогресс умножает опасность, которую мы представляем, – и последствия нашей добровольной глупости. Становится очевидным, что современным людям нужно исправлять себя, а не других и при этом ясно осознавать, что это значит.
Суть отождествления с героем можно понять гораздо лучше, изучив историю алхимии (что стало делом жизни Карла Юнга). Эту науку считают предшественницей современной химии. На самом же деле долгие двадцать столетий ее последователи постигали искусство превращения вещества. Алхимическая материя, однако, не стала предметом более поздних исследований – и это вполне логично, поскольку древние алхимики не располагали опытом и инструментами современной науки. Субстанция, которую они изучали, более походила на Дао (то, что порождает или наполняет поток бытия), на информацию, скрытую в неисследованных местах, или на неизвестное как таковое (что-то вроде матрицы или утробы бытия). Исследование этой загадочной материи изменило сознание алхимиков. Они стали считать ее чем-то вроде философского камня: субстанцией, которая могла превратить первичную материю в духовное золото – в нечто, обладающее вечной, прочной и неразрушимой природой камня. С наступлением эпохи христианства алхимики все чаще ассоциировали ее с Иисусом Христом – краеугольным камнем, «который отвергли строители» (Пс. 117:22), действующей силой добровольного преобразования, превращающей падший мир в Рай.
Поздние алхимики утверждали, что человек, полностью покоривший дух неизвестного, становился равным Христу. Юнг упростил перегруженный образами мифологический язык и воплотил их труды во что-то более понятное – но еще не понятое. Повергающая в трепет суть этого способа мышления такова: не лгите, особенно самому себе, чтобы не нарушить процесс, который дает вам силы вынести трагедию окружающего мира. В своей слабости – из-за последствий лжи – вы станете жестокими, высокомерными и мстительными. Затем вы превратитесь в бессознательного посланца сил разрушения и будете служить им, приближая конец всего сущего.
Творческая болезнь и Герой
I.N.R.I. – Igni Natura Renovatur Integra[532]
Героизм – это третий способ адаптации, альтернатива декадентству и фашизму. Он встречается нечасто, потому что требует добровольного принесения в жертву убеждений группы и бессрочного принятия последующего психологического хаоса, сопутствующего (повторному) соприкосновению с неизвестным. Тем не менее это творческий путь, который ведет к новым открытиям и преобразованиям, оживляющим культуру. Примеряя роль героя, творческий деятель выходит за пределы защитного анклава истории (или даже противопоставляет себя ему) и подвергается повторному воздействию ужасного неизвестного. Это порождает смертельный страх, но также вдохновляет и позволяет совершить преобразование и продвинуться вперед. Именно распад и высвобождение смысла (предшествующие его восстановлению) – события, неизбежно сопутствующие героическому процессу, – порождают явления, из-за которых гения зачастую считают безумцем. Однако здесь есть существенное и важное отличие: гений – это счастливый герой, который добровольно, по своему выбору сталкивается с неизвестным, то есть с неожиданными последствиями неудачного приспособления к определенным обстоятельствам. Несчастному безумцу, напротив, удалось сбежать от плотоядной новизны, от того, что процветает и растет от намеренного невнимания – от чего-то, что в конце концов поглотит его. Гений распадается на части, наполняется неопределенным смыслом, возрождается, а затем разрушает и заново выстраивает социальный мир. Безумец же погружается в пучину и растворяется в ней.
Именно способность добровольно смотреть в лицо неизвестному и соответствующим образом менять убеждения, которые использовались для адаптации в прошлом, составляет вечный дух человека, созидающее Слово. Существование и природа этого духа с незапамятных времен получили должное признание в западной (и восточной) философии и религии. Выдающийся теолог Рейнхольд Нибур утверждает:
Платон и Аристотель считали, что ум разительно отличается от тела. Это объединяющий и упорядочивающий принцип – инструмент логоса, который вносит гармонию в жизнь души, поскольку логос созидает и формирует мир. Греческие теории по метафизике, естественно, являются определяющими для учения о человеке. Современники Парменида, с одной стороны, предполагали тождество бытия и разума, а с другой – считали, что разум действует на некую бесформенную или не сформировавшуюся субстанцию, которую невозможно до конца познать. В понимании Аристотеля материя есть «остаток, нечто не существующее само по себе, непознанное, чуждое разуму, остающееся после определения вещи как формы и понятия. Нельзя сказать, что это несуществующее есть, нельзя также сказать, что его нет. Оно еще не есть и обретает реальность, лишь когда получает некое осмысленное определение»[533][534].
Внутреннее родство духа с Творцом было абстрактно и подробно осмыслено в ходе развития иудеохристианской мысли: природа человека наиболее глубоко раскрывается в его связи с Богом (он создан по его образу и подобию), а не с точки зрения познавательных способностей или места под солнцем. Сущность этого «духа, отождествленного с Богом», есть вечная способность творить и преобразовывать. Нибур отмечает, что:
…Отступая назад на неопределенный срок, человеческий дух может постоянно находиться вне себя… Люди знают мир лишь настолько, насколько они могут его постичь, а это значит, что они не способны понять себя, если не выйдут за пределы себя и мира[535].
Как мы уже выяснили ранее, способность бесконечно выходить за некие пределы, то есть умение абстрагироваться, представлять абстракцию, а затем абстрагироваться от представления и так далее бесчисленное количество раз не приходит просто так. Мы с легкостью строим и разрушаем этот карточный домик; более того, наша склонность к злу неразрывно связана с уникальной способностью преодолевать границы.
Отвлеченное мышление вообще и общее понимание нравственности в частности – это игра во «что, если…» Затеяв игру, нужно установить, определить и затем изменить ее исходные предпосылки. Сначала формируются правила – они должны быть усвоены до того, как можно будет что-либо изменить по ходу процесса. Далее (по крайней мере, на последних стадиях) в воображении создается образ мира в соответствии с определенными допущениями, которые являются правилами (полем) игры, а затем в этом воображаемом мире совершается действие. Создавая, ведя и перестраивая игру, мы учимся жить в реальном мире. По мере усложнения игр становится все труднее отличить их от настоящей деятельности.
На первых этапах игра ведется на процедурном уровне; ее правила остаются неявными. Как только игра осмысливается, в нее можно пригласить других участников, а после этого поменять правила. Пиаже проанализировал, как устанавливаются правила детских игр:
С точки зрения практики, или применения правил, можно выделить четыре последовательных этапа.
Первая стадия носит чисто моторный и личный характер: ребенок перебирает стеклянные шарики, руководствуясь желаниями и двигательными навыками. Это приводит к созданию более или менее последовательных схем действий, но, поскольку игра все еще индивидуальна, здесь можно говорить только о моторных закономерностях, а не о коллективных правилах.
Вторую стадию можно назвать эгоцентрической по следующим причинам: она начинается в тот момент, когда ребенок получает извне пример уже установленных правил, то есть в 2–5 лет. Но даже подражая этому примеру, он продолжает играть либо сам, не утруждая себя поиском партнеров, либо с другими детьми, но не пытается победить и, следовательно, не стремится объединить различные способы игры. Другими словами, на этой стадии, даже в группе, дети играют «сами с собой» (все могут выиграть одновременно) и не придают внимания установленным правилам. Этот двойственный характер действий, сочетающий подражание другим с чисто индивидуальным использованием полученных примеров, мы обозначили термином «эгоцентризм».
Третий этап, который мы назовем стадией зарождающегося сотрудничества, начинается в 7–8 лет. Теперь каждый игрок старается выиграть. Следовательно, все дети начинают контролировать друг друга и стараются создать общие правила. Но хотя в ходе одной игры они могут достигнуть определенного согласия, представления о правилах в целом все еще довольно расплывчаты. Другими словами, в этом возрасте дети, которые ходят в один класс и постоянно общаются друг с другом, дают непоследовательные и часто совершенно противоречивые описания правил игры в шарики, когда их спрашивают об этом по отдельности.
Наконец, в 11–12 лет наступает четвертый этап – кодификация правил. Всей группе становится известен не только каждый ход в основной игре, но и реальный свод правил, которые следует соблюдать. Если в этом возрасте спросить одноклассников о правилах игры и их возможных вариациях, ответы поразительным образом совпадут…
Если мы теперь обратимся к вопросу о том, как создаются правила, то обнаружим прогрессию, практически неуловимую при ближайшем рассмотрении, но достаточно четко выраженную при более общем анализе ситуации. Можно сказать, что эта прогрессия проходит через три этапа: второй начинается на эгоцентрической стадии и заканчивается к середине стадии сотрудничества (9–10 лет), а третий охватывает остальную часть этой стадии и продолжается на стадии кодификации правил.
На первом этапе правила еще не носят принудительного характера либо потому, что они затрагивают лишь движения, либо (в начале эгоцентрической ступени) потому, что воспринимаются бессознательно как нечто интересное, а не обязательное или реальное.
На втором этапе (кульминация эгоцентризма и первая половина стадии сотрудничества) правила, исходящие от взрослых, становятся священными, неприкосновенными и вечными. Каждое предлагаемое изменение кажется ребенку преступлением.
Наконец, на третьем этапе правило рассматривается как закон, достигнутый по взаимному согласию, который следует уважать, если нужно быть лояльным, но который можно изменить, если заручиться поддержкой окружающих.
Корреляция между тремя этапами осознания правил и четырьмя стадиями, относящимися к их практическому соблюдению, разумеется, является лишь статистической и потому очень приблизительной. Но в широком смысле эта связь бесспорно существует. Коллективное правило сначала является чем-то внешним по отношению к отдельному человеку и, следовательно, священным для него; затем оно осваивается и начинает ощущаться как свободный продукт взаимного согласия и личной совести. Вполне естественно, что мистическое уважение к законам основывается на исконном знании и применении на практике их постулатов, в то время как рациональное и обоснованное их соблюдение сопровождается эффективным применением каждого правила в деталях[536].
На втором этапе ребенок считает предпосылки своей культурной субтрадиции священными и неприкосновенными. Он мыслит так же, как (частично гипотетический) обладающий классическим донаучным мышлением или первобытный человек, который поклоняется представлениям о прошлом как абсолютной истине. На этой стадии возникает озабоченность в первую очередь тем, как надо себя вести в сообществе – как выполнять действия, противоречащие природе, чтобы постоянно и непрерывно достигать желаемых целей. Лишь гораздо позже, когда эти первостепенные вопросы будут решены, можно будет поставить под сомнение сами средства их решения. Осмысление высшего порядка означает появление способности играть в игры, руководствуясь созданными правилами, и веры в оправданность такой деятельности (отпор традиционному порядку). Этот более абстрактный навык позволяет справиться с метапроблемой нравственности, поставленной (намного) раньше: не «как нужно себя вести», а «как определить, как нужно (было) себя вести»[537]. Решение этой метапроблемы дает окончательный ответ и на (по-видимому) менее абстрактный вопрос «как нужно себя вести» или «что есть благо», хоть это и кажется парадоксальным.
Некоторые примеры из западной религиозной традиции помогают понять (1) природу различия между основной проблемой нравственности («что есть благо») и метапроблемой («как появляются ответы на вопрос «что есть благо»); (2) структуру их решений; и (3) процесс выявления и преодоления метапроблемы, вытекающей из основной проблемы и ее решения в ходе истории, который сопровождается (циклическим) развитием все более сложного и мощного (само)сознания. Начнем с вопроса о (само)сознании, которое отчасти проявляется как повышенная способность декларативной системы памяти человека точно кодифицировать собственные действия и поведение окружающих. Этот шифр сначала принимает форму повествования, или мифа, который, как было сказано ранее, является семантическим использованием эпизодического представления процедурной мудрости. Смысловой анализ повествования, то есть критика[538], позволяет делать заключения об общих моральных принципах. Сначала происходит чистая семантическая кодификация нравственности, скрыто присутствующей в поведении, а затем в эпизодическом/семантическом (повествовательном/мифическом) представлении этот шифр складывается в список. Свод законов морали прямо и просто определяет, что в поведении приемлемо, а что нет. Четкий перечень правил служит замечательным руководством для подростков, покидающих материнский мир. Его можно рассматривать как основу четко сформулированной философии нравственности.
В иудеохристианском повествовании появление заповедей связано с фигурой Моисея – пророка, принесшего закон еврейскому народу. Он обладает многими чертами (типичного) мифического героя, как и божественные предки первобытных людей. Он чудом выжил при рождении и имел двойное происхождение (одна ветвь – простая, другая – благородная или божественная):
Царь Египетский повелел повивальным бабкам Евреянок, из коих одной имя Шифра, а другой Фуа, и сказал [им]: когда вы будете повивать у Евреянок, то наблюдайте при родах: если будет сын, то умерщвляйте его[539], а если дочь, то пусть живет.
Но повивальные бабки боялись Бога и не делали так, как говорил им царь Египетский, и оставляли детей в живых.
Царь Египетский призвал повивальных бабок и сказал им: для чего вы делаете такое дело, что оставляете детей в живых?
Повивальные бабки сказали фараону: Еврейские женщины не так, как Египетские; они здоровы, ибо прежде нежели придет к ним повивальная бабка, они уже рождают.
За сие Бог делал добро повивальным бабкам, а народ умножался и весьма усиливался.
И так как повивальные бабки боялись Бога, то Он устроял домы их.
Тогда фараон всему народу своему повелел, говоря: всякого новорожденного [у Евреев] сына бросайте в реку, а всякую дочь оставляйте в живых.
Некто из племени Левиина пошел и взял себе жену из того же племени.
Жена зачала и родила сына и, видя, что он очень красив, скрывала его три месяца; но не могши долее скрывать его, взяла корзинку из тростника и осмолила ее асфальтом и смолою и, положив в нее младенца, поставила в тростнике у берега реки, а сестра его стала вдали наблюдать, что с ним будет.
И вышла дочь фараонова на реку мыться, а прислужницы ее ходили по берегу реки. Она увидела корзинку среди тростника и послала рабыню свою взять ее.
Открыла и увидела младенца; и вот, дитя плачет [в корзинке]; и сжалилась над ним [дочь фараонова] и сказала: это из Еврейских детей.
И сказала сестра его дочери фараоновой: не сходить ли мне и не позвать ли к тебе кормилицу из Евреянок, чтоб она вскормила тебе младенца?
Дочь фараонова сказала ей: сходи. Девица пошла и призвала мать младенца.
Дочь фараонова сказала ей: возьми младенца сего и вскорми его мне; я дам тебе плату. Женщина взяла младенца и кормила его.
И вырос младенец, и она привела его к дочери фараоновой, и он был у нее вместо сына, и нарекла имя ему: Моисей, потому что, говорила она, я из воды вынула его (Исх. 1:15–22; 2:1–10).
После того как Моисей достигает совершеннолетия, он отвергает вторичное египетское наследие и воссоединяется с иудеями. Со временем он становится их лидером и уводит свой порабощенный народ из Египта (спасает от тирании). Он берет их в героическое путешествие: избавившись от невыносимого состояния грехопадения, они следуют через пустыню (чистилище), где все ведут себя в соответствии с установленными Моисеем правилами, и достигают (земного) рая – Земли обетованной, в которой текут молоко и мед. Нортроп Фрай комментирует это так:
Библейский образ чистилища заключен в книге Исход, которая состоит из трех основных частей. Во-первых, пребывание в Египте, в «печи железной», в мире, пораженном чумой, где намерение египтян истребить евреев карается смертью их собственных первенцев. Этот эпизод заканчивается переходом через Красное море, отделением Израиля от Египта и потоплением египетского воинства. Вторая часть – странствие и блуждание по пустыне, где одно поколение должно было умереть до того, как их дети смогут войти в Землю обетованную (Пс. 94:11). Это одно из многих указаний на то, что мы живем в мире, превосходящем историю, и что именно в поэтическом языке пророков более ясно раскрывается истинное или символическое значение Египта, пустыни и Земли обетованной.
Третья часть – вступление в Землю обетованную. Моисей, олицетворяющий старшее поколение, умирает прямо у ее границ. В христианской типологии… это означает, что закон, который символизирует Моисей, не может спасти человечество: только его преемник Иисус Навин, носящий то же имя, что и Христос, может вторгнуться в Ханаан и завоевать его[540][541].
Моисей – революционер, он учит свой народ жить по-новому, а значит, переоценивает цели и средства этих людей. Революционной адаптации неизбежно предшествует период тяжелых страданий, так как при столкновении с новой ситуацией в человеке разгораются и борются сильные страсти и нужно, чтобы они улеглись. В библейской истории этот процесс описан как длительное и мучительное странствие по пустыне. В это время Господь посылает иудеям пищу – манну небесную[542]. Это намек на то, что существование в царстве боли и смятения, которое предшествует восстановлению или улучшению стабильности, могут вытерпеть только те, кто питается духовным хлебом, – кто впитал достаточно смысла и поэтому обрел мудрость, терпение и веру.
Во время странствий по пустыне Моисей становится судьей. Народ выбирает его, возможно, из-за исходящей от него силы или потому, что он является посредником между конфликтующими представлениями о ценности. Он вынужден определять, что было и должно быть правильным, а что неприемлемо или относительно неверно:
На другой день сел Моисей судить народ, и стоял народ пред Моисеем с утра до вечера.
И видел [Иофор,] тесть Моисеев, всё, что он делает с народом, и сказал: что это такое делаешь ты с народом? для чего ты сидишь один, а весь народ стоит пред тобою с утра до вечера?
И сказал Моисей тестю своему: народ приходит ко мне просить суда у Бога; когда случается у них какое дело, они приходят ко мне, и я сужу между тем и другим и объявляю [им] уставы Божии и законы Его (Исх. 18:13–16).
Исполнение такой роли подразумевает (добровольную) готовность выполнять тяжелейшую душевную работу. Судья должен постоянно делать строгие нравственные выводы (устанавливать иерархический порядок в результате внутрипсихической дарвиновской борьбы абстрактных ценностей) и при возможности впоследствии обеспечивать приспособление к сложившимся обстоятельствам. В Исходе Моисей совершил перевод нравственных устоев из процедурной деятельности и повествовательного представления в абстрактный семантический код. Произошел огромный скачок вперед, качественный сдвиг в человеческом познании – независимо от того, был ли он действительно предпринят Моисеем или какими-то другими людьми в течение нескольких веков (то есть в одно мгновение с точки зрения эволюции). Общественно обусловленные процессы мифологической памяти объединили все это в одно знаковое событие. Возникновение нравственного знания в явной семантической форме (в противоположность смутному представлению в повествовании) в мифологии преподносится как ниспосланное откровение. Это получение информации из высшего источника – в данном случае его переход из эпизодической системы памяти в семантическую, из таинственной области воображения в конкретные слова.
Столь масштабные изменения познавательных способностей непременно сопровождаются возникновением (точнее, пробуждением) бурных эмоций сродни «прозрению», характерному для творческих (или психотерапевтических) усилий. Его можно рассматривать как следствие первоначального (временного) внутридуховного слияния – изоморфизма или гармонии между процедурной, эпизодической и семантической системами памяти – и появления многочисленных спасительных возможностей, о которых до сих пор не было известно. Это открытие новой системы осмысления (Эврика!) – немедленное осознание потенциальной полезности вещей, которые только что были исследованы (осознание их обновленного потенциала), – сопровождает положительный аспект добровольного обновления опыта. То есть когда переполненный сильнейшими эмоциями Моисей возвращается к израильтянам после встречи с Богом на горе Синай, его внешний вид становится невыносимым для соотечественников:
И пробыл там [Моисей] у Господа сорок дней и сорок ночей, хлеба не ел и воды не пил; и написал [Моисей] на скрижалях слова завета, десятословие.
Когда сходил Моисей с горы Синая, и две скрижали откровения были в руке у Моисея при сошествии его с горы, то Моисей не знал, что лице его стало сиять лучами оттого, что Бог говорил с ним.
И увидел Моисея Аарон и все сыны Израилевы, и вот, лице его сияет, и боялись подойти к нему.
И призвал их Моисей, и пришли к нему Аарон и все начальники общества, и разговаривал Моисей с ними.
После сего приблизились [к нему] все сыны Израилевы, и он заповедал им все, что говорил ему Господь на горе Синае (Исх. 34:28–32).
Сияющее лицо – мифическое (смысловое/эпизодическое) уравнение личности с энергией солнца – это символ озарения, просветления, мгновенного преображения в вечного представителя богов. Моисей превращает то, что раньше было обычаем, заложенным в поведении и представленным в мифе, в явный смысловой код. Благодаря этому мощному скачку вперед он ощущает присутствие Бога. Единственным наиболее значимым подмножеством «нового» кода становится Десятословие (десять заповедей):
Читать бесплатно другие книги:
