Жена Тони Трижиани Адриана

Тони и Чичи вышли на сцену, держась за руки. Затем Тони направился налево, а Чичи направо. Ее уложенные в высокую прическу черные как вороново крыло волосы эффектно оттеняли платье, затканное розовыми, ярко-сиреневыми и оранжевыми завитушками. В пальцах она крепко сжимала кухонную скалку.

Их диалог сопровождался негромким шорохом барабанных щеток.

Вступили трубы и скрипки.

Тони шутливо погрозил пальцем бывшей супруге, и они запели.

Жена:

Муж:

Жена:

Вместе:

Жена:

Муж:

Жена:

Вместе:

Сердце Чичи колотилось, как в прежние времена, хотя она уже давно не была влюблена в Тони. Сейчас она испытывала примерно то же чувство, с которым входишь в дом, который давным-давно продал, дом, где когда-то был счастлив. Ты проходишь по комнатам, где лежат вещи другой семьи, стены покрашены в новые цвета, даже запахи иные, и этот дом одновременно до боли знаком и совершенно чужой.

Чичи заглянула в глаза мужу и увидела в них нечто новое, а ведь она думала, что знает его как облупленного. Тони Арма был ей благодарен. Вот что ее так тронуло, вот отчего ее сердце забилось сильнее. Некогда они что-то значили друг для друга, и он это вспомнил.

– Поприветствуйте нашего сына Леоне! – крикнул Тони в сторону оркестра.

Телекамеры повернулись, чтобы показать Леоне, и тот задудел в свою трубу, как будто намеревался одним ее звуком распахнуть небесные врата.

– Мой сынишка, – гордо сказал Тони.

– Талант у него от меня, – заявила Чичи.

– Это кто сказал?

– Это я сказала.

– Зато красота у него от меня.

– Это кто сказал?

– Это сказал мой шнобель! – вставил из оркестра Леоне, повернулся в профиль и протрубил.

Джонни одобрительно засмеялся. Сидевшие в студии зрители, большей частью ровесники Тони и Чичи, тоже оценили их шуточный диалог. Ведь с этой песней к ним возвращалась довоенная юность. Они расслабились под звуки музыки, и ее настроение возродило давно прошедшие дни, когда низкое палящее солнце над побережьем Джерси сияло так ярко, что в тени не оставалось ничего, даже их воспоминаний.

Чичи и Тони ненадолго вернули все обратно – тот отрезок жизни, который прошел между Второй мировой и настоящим временем, и многих слушателей эта песня перенесла прямиком в то ушедшее былое, когда они впервые влюбились, когда оплакали мать и когда питали большие надежды. В те дни они верили, что еще успеют воплотить свои мечты. Когда группа медных духовых встала и затрубила мелодию из эпохи биг-бэндов, Тони кожей почувствовал всплеск энергии во всей студии. Интересно, в те годы музыка и правда звучала лучше – или все тогда казалось им лучше просто потому, что они были молоды?

Тони терпеть не мог слово «ностальгия». Оно означало, что его время прошло, что он певец из прошлого, который когда-то добился успеха, но больше не способен его повторить. То триумфальное возвращение на сцену, о котором он так мечтал, которое планировал и в котором нуждался, уже никогда не произойдет. Он подступался к нему со всех сторон, задействовал все свои связи, выкладывался на все сто в каждом концертном зале и соглашался на любые предложения, но так и оставался певцом средней категории. Да, новые пластинки хорошо раскупались, но продажи никогда не поднимались выше пятидесяти тысяч штук, и ни экземпляром больше, на американском и зарубежном рынках вместе взятых. Да, он способен выступать хоть круглый год и может открыть своим номером любой концерт в Вегасе. Все это весьма недурно, даже вполне доходно, если не опаздывать и не пропускать выступлений, следить за внешностью, не терять голос, не напиваться, умело обхаживать публику и возрождать ее былые чувства. Недурно – но недостаточно. А Тони Арме хотелось большего.

Пока Тони пел свою партию, Чичи подбрасывала в руке скалку на манер полицейской дубинки, а стоило ему выйти на авансцену впереди нее, она замахнулась на него сзади. Зрители взревели от восторга. Чичи быстро отдернула скалку, когда Тони повернулся к ней лицом, и стала крутить ею в воздухе с невинным видом, как будто готовила ему свежие макароны для воскресного обеда или тесто для пирога со сладкой мичиганской черешней. Все это было понарошку, комедийный номер, но все равно смешно, а живая реакция зала поддержала дуэт.

Чичи удивилась, когда во время проигрыша Тони обнял ее. Он уже много лет этого не делал – уж точно перестал с тех пор, как у них начались семейные трудности. Тони кружил Чичи по отполированному линолеуму, и их тела двигались в одном ритме. Ноги Чичи едва касались пола. Она казалась себе невесомой. Так они и плыли вдвоем, поднимаясь выше музыкальных нот, будто облачко дыма.

Чичи прикрыла глаза и позволила себе насладиться великолепными звуками медной трубы. Трубач мощно вывел свое соло, затем плавно влился обратно в оркестр, триумфально взорвавшийся всплеском веселья. Ах, как она любила музыку свинга – всегда любила.

Когда они расцепили объятия, чтобы спеть последний куплет, Чичи отошла направо. Их голоса гармонично переплелись:

Чичи собиралась было поклониться, но тут Тони шагнул на авансцену. Этого они не репетировали. Чичи замерла с занесенной в воздух рукой.

Оркестр шоу «Сегодня вечером» сыграл музыкальную фразу из песни.

Чичи не знала, куда ей деваться. Песня вроде бы закончилась. Ни о какой интерлюдии речи не было. Она посмотрела на стоявших в кулисах продюсеров – те, похоже, наслаждались номером.

Она не могла решить, оставаться ей или уходить. Тони стоял к ней спиной, так что в итоге она не сдвинулась с места и заставила себя улыбнуться. Тони покачивался в такт музыке. Учитывая, сколько им было обоим лет, ее мысли приняли определенный оборот и замельтешили в голове, как бегущая строка: А вдруг у него инсульт? Или он забыл окончание? Чего он ждет? Нас передают в прямом эфире по всей стране, от одного океана к другому. И зачем я только сюда пришла!

Уже в отчаянии, Чичи посмотрела на Джонни Карсона. Тот спокойно выдувал колечки дыма из своей сигареты, как будто все шло по плану. Эд Макмахон изучал какие-то бумаги. Фред де Кордова улыбался из кулис. Чичи задалась вопросом, не у нее ли проблемы со здоровьем, в таком случае? Может быть, это она что-то забыла?

Камера Б подъехала ближе к Тони, а музыка заиграла под сурдинку на фоне его речи:

– Леди и джентльмены, не знаю, помните ли вы, как я познакомился с матерью моих детей. Случилось это над миской макарон в Си-Айле, Нью-Джерси, когда мы были еще совсем молоды.

Барабанщик ударил по малому барабану, затем по тарелкам.

– Мы по-прежнему молоды душой, – продолжил Тони.

Чичи недоуменно покачала головой. Значит, Тони решил попаясничать. Ладно. С этим она справится без труда.

– И с тех пор съели не одну тарелку макарон под соусом…

– Я гляжу, ты пообщался со своим брючным ремнем? – сымпровизировала Чичи.

Зал взорвался смехом.

Тони сердито взглянул на нее.

– Но вот чего вы не знаете, – обратился Тони к передним рядам зрителей. – С записью «Скалки моей мамаши» нам помог широко известный в узких кругах ансамбль из Си-Айл-Сити, трио самых хорошеньких девушек, которых Господь Бог создал по эту сторону Вечного города, – и я не о Ньюарке говорю. Леди и джентльмены, поприветствуйте вместе со мной Барбару и Люсиль, которые вместе с Чичи были и навсегда останутся Сестрами Донателли!

Подготовка к этой новости была сделана настолько искусно, что зал взорвался дикими аплодисментами. Заинтригованный Джонни выпрямился, а разноцветный занавес снова раздвинулся, пропуская Барбару и Люсиль. Взявшись за руки, они направились к сестре.

Чичи не сдвинулась с места в круге света. Она укоризненно покачала головой, глядя на бывшего мужа и грозя ему микрофоном, как скалкой.

Барбара была облачена в просторное нейлоновое платье салатового цвета с тюрбаном в тон, а Люсиль надела широченные бирюзовые брюки и ярко-розовое болеро – они отлично смотрелись с ее коротко подстриженными седыми волосами.

– Сюрприз! – прошептала Барбара.

Оркестр шоу «Сегодня вечером» снова заиграл.

– Клянусь, мы репетировали! – добавила Люсиль, уже начавшая потеть под софитами.

Рабочие сцены выкатили стойки с микрофонами и поставили их на отметки на полу. Барбара и Люсиль заняли свои места.

Прежде чем Чичи успела сбежать за кулисы, к ним присоединился Тони. Все три камеры повернулись к исполнителям.

– Ах ты сукин сын, – прошипела Чичи в сторону Тони, натужно изображая улыбку.

Он запрокинул голову и расхохотался.

– Просто пой, Чич, – сказал он.

Тони взял ее за руку. Две телекамеры откатились на авансцену и повернулись к Тони и Чичи, а третья сфокусировалась на Люсиль и Барбаре.

Зазвучала музыка, и последние сорок лет будто унесло волной, а вместе с ними ушла и вся копившаяся годами печаль, все остатки старых обид, все несбывшееся, все «ах, если бы» и «только бы» – ненадолго, не навсегда, а лишь пока играл оркестр. А что же они пели? Да просто повторили припев «Скалки моей мамаши».

Похоже, зрители соскучились по памятным ориентирам прошлого, будто находя в них подтверждение – да, их блистательная молодость когда-то действительно была. Как-никак эпоха свинга принадлежала именно им, и с тех пор больше не возникло ничего подобного. Они выиграли войну, создали новый образ жизни и дожили до этой самой минуты. Когда песня закончилась, зал разразился оглушительными овациями.

Под новые аплодисменты режиссер-постановщик увел за кулисы махавших публике Люсиль и Барбару. Джонни подал знак Чичи и Тони присоединиться к нему на диване.

Тони настаивал, чтобы Чичи заняла место в кресле, предназначенном для главного гостя. Но она отказалась, и в кресло опустился Тони, предварительно убедившись, что Чичи удобно устроилась в центре дивана. Началась рекламная пауза.

– Умереть не встать, – восхищенно покачал головой Джонни.

Они поблагодарили его. Продюсер утащил ведущего куда-то за сцену.

Тони повернулся к Чичи.

– Впервые даю интервью на телевидении, – признался он.

Чичи сладко улыбнулась зрителям.

– Наслаждайся, пока можешь, – проговорила она сквозь сжатые зубы. – Когда все это закончится, я тебя придушу своими руками.

Тони ухмыльнулся, потянулся к ней и похлопал по руке. Пот все еще катил с него градом после танцевального номера, и Чичи уже успела подозвать гримершу, чтобы промокнуть ему лицо. Девушка занялась Тони.

– Какая вы красотка, – сказал он ей, – вылитая Конни Стивенс.

Явно чувствуя неловкость, гримерша вежливо посмеялась.

– Хватит, дедуля, – сказала Чичи, подмигнув девушке, которая теперь водила пуховкой по ее лицу. Когда та ушла за кулисы, Чичи крикнула ей вслед: – Не бойтесь, он плохо видит, плохо слышит, а по ночам то и дело встает пописать.

– Ты никогда не позволяешь мне развлечься, – протянул Тони.

Чичи оставила его реплику без ответа. Карсон вернулся, и Чичи устремила взгляд в зал. Ведущий поприветствовал телезрителей после рекламной паузы.

Тони начал с шутки, показав на Чичи пальцем и повторив на камеру:

– Она никогда не позволяет мне развлечься!

– Ты уже столько наразвлекался, что дальше просто некуда, – сухо парировала Чичи.

Зал рассмеялся – главным образом женщины, как заметила Чичи.

– Ну вот, теперь все поймут, почему мы с тобой развелись, – театрально вздохнул Тони.

– Поймут – и что с того? Какое им до этого дело, Тони? – спросила Чичи, постучав пальцем по щеке.

– Мне есть до этого дело, – вставил Джонни.

– Какая прелесть, – сказала Чичи в камеру с совершенно серьезным лицом. – Вы спросите, спросите у него, чем он занимался. Это вам все объяснит.

– Расскажите нам, чем вы занимались, Тони, – предложил Джонни.

– У меня есть зал в отеле «Сэндс» в Вегасе, – начал Тони.

– Уже лет десять как?

– Да, только это не постоянно. Программа у нас хорошая, есть пара ребят из моего прежнего гастрольного ансамбля, ну и несколько девушек оттуда же.

– Куда же без девушек, – промурлыкала Чичи, приглаживая платье.

– Хорошо, что ассистент отобрал у вас скалку, – ухмыльнулся Джонни.

– Правильно сделал, – кивнула Чичи.

– Насколько я понимаю, ходят слухи, что вы подумываете воссоединиться и снова выступать дуэтом? – продолжал Джонни.

– Да, – подтвердил Тони.

– Нет, – покачала головой Чичи. – Видите ли, Джон, проблема в том…

– Проблема у нас всего одна, Джон… – вставил Тони.

– Всего лишь одна? – оборвала его Чичи.

– Чич, ты серьезно? Вся страна на нас смотрит!

– А что такого? Порядочные люди уже в постели, а кто же откажется, чтобы их вечер испортили хорошей ссорой? – И она мило улыбнулась.

– Зрители ведь пытаются расслабиться, отдохнуть.

– К тому времени, как я с тобой разделаюсь, они расслабятся дальше некуда, – пообещала Чичи.

– Да в чем же твоя проблема? – спросил Тони.

– Собственно, проблема вовсе не моя.

– Нет, твоя.

– Это ты так думаешь.

– Так в чем же проблема, Чичи? – поинтересовался Джонни.

– У проблемы Тони много имен, Джон, – Дорис, Шейла, Конни, Нэнси, Диди… Мне продолжать?

– Лучше не надо, – сказал Тони.

– Моему бывшему мужу нравятся женщины, но с тех пор, как он стал бывшим мужем, меня это уже не волнует.

– И именно поэтому я бывший муж – во всяком случае, по ее версии.

– Поэтому и только поэтому. Он прекрасный отец и, если закрыть глаза на походы налево, вполне недурной муж. Не особо рукастый, но с этим я справлялась сама, так что все шло неплохо.

– Вы ведь повторно женились, не так ли? – спросил Джонни у Тони.

– Дважды, – ответила за него Чичи.

– Он у меня спросил! – возмутился Тони.

– Даже трижды, если посчитать меня, – продолжала Чичи.

Зрители рассмеялись.

– Тебя я больше в жизни не посчитаю, – буркнул Тони.

– Ну и не надо, – отмахнулась Чичи. – Но чековая книжка-то все равно у меня.

– Правда? – удивился Джонни.

– Так и есть, – признал Тони.

– А как же так вышло? – поинтересовался Джонни.

– Она всегда хорошо управлялась с цифрами. И потом, у нас дети. Мы хотели подстраховаться, чтобы все заработанное непосильным трудом не оказалось пущенным по ветру.

– Вот как, – заинтересованно заметил Джонни. – Очень современно!

– Мы ведь одна семья, Джон, – сказала Чичи. – А семья – это навсегда.

Зрители выразили свое одобрение возгласами и аплодисментами. Чичи затронула больную тему: все поняли, о чем она говорит. Она перевела взгляд на бывшего мужа. Тони выглядел как человек, который уже много часов едет, сам не зная куда, но упорно отказывается остановиться и спросить дорогу. Она потянулась к нему, взяла за руку.

– Со мной все в порядке, – заверил он ее. – Все в порядке.

Прошел месяц после этой памятной передачи. Однажды, когда Чичи распечатывала объемистый конверт с письмами поклонников, отправленными для «Тони и Чичи» на адрес шоу «Сегодня вечером с Джонни Карсоном», зазвонил телефон.

– Миссис Армандандо? – спросил незнакомый голос.

– Армандонада. Да, это я.

– Это отделение скорой помощи при больнице Святого Викентия в Гринвич-Виллидж.

Сердце у Чичи упало.

– Что-нибудь случилось с Тони?

– Нет, мэм, речь о вашем сыне, Леоне.

Чичи была так напугана, что выбежала из квартиры на Граммерси-парк, схватив сумочку и ключи, но забыв запереть дверь. Выходя из такси у больницы несколькими минутами позже, она протянула шоферу пятидесятидолларовую банкноту и не стала дожидаться сдачи. Распахнула дверь больницы и бросилась к стойке регистратуры.

– Мне позвонили насчет моего сына, Леоне Армандонады.

Чичи провели в комнату для совещаний на втором этаже. Вошла монахиня в сопровождении полицейского.

– Что с моим сыном? – выкрикнула Чичи.

Монахиня налила Чичи стакан воды и усадила ее у стола. Полицейский сел напротив.

– Понимаете, миссис Арма, у Вест-Сайдской трассы сейчас идет стройка, – начал он. – Сегодня около Западной 57-й улицы и тамошнего подземного перехода произошла авария, довольно серьезная. Наши ребята направились туда, и карета «скорой помощи» тоже. Но прежде чем мы добрались, ваш сын – он ехал в северном направлении, как раз сворачивал с 57-й улицы, заметил аварию и остановился. Он увидел пострадавших и вышел из своего автомобиля, чтобы оказать им помощь. Двоим пассажирам он помог выбраться из машины и забраться на леса вокруг стройки, чтобы на них никто не наехал. Затем он вернулся обратно помочь водителю пострадавшей машины, но тут его сбил ехавший по трассе автомобиль. Он скончался на месте.

Чичи сдавило горло, она не могла дышать. Монахиня поблагодарила полицейского и попросила его уйти.

Справившись с дыханием, Чичи сказала:

– Я хочу видеть моего сына.

Она произнесла это так уверенно, что монахиня не стала спорить и провела Чичи в расположенный в подвале больницы морг. У стеклянной двери морга Чичи остановилась и прислонилась к стене. Она расплакалась и сползла на пол. Монахиня опустилась на колени рядом с ней.

– Вам вовсе не обязательно на него смотреть, – тихо сказала она.

– Нет, я хочу его видеть. – Чичи взяла себя в руки и встала с помощью монахини.

– Его еще не успели подготовить, миссис Арма.

– Я понимаю, – сказала Чичи, собираясь с духом.

В морге они подошли к единственному занятому столу. Монахиня подозвала смотрителя, и тот бережно отвернул простыню. Лицо Леоне было залито кровью, но зубы и нос не пострадали. Он выглядел неожиданно умиротворенным, даже блаженным. Леоне погиб, совершая доброе дело – пытаясь спасти чью-то жизнь.

– Сыночек! – вскрикивала она, целуя и целуя его лицо, пока ей это позволяли.

Время от времени она отстранялась, чтобы посмотреть на сына, запомнить в мельчайших подробностях. Он выглядел так же, как в день, когда вышел из ее чрева, – измазанный кровью; убийственная ирония: в смерти ее ребенок будто только что появился на свет. Но, как и в тот далекий день его рождения, они были вместе, мать и сын, наедине друг с другом.

Этот ребенок никогда не доставлял родителям беспокойства. Он был миротворцем. Возможно, он хотел научиться играть на пианино по каким-то собственным причинам, но Чичи догадывалась, откуда росли корни этого стремления: он искал способ оказаться ближе к Саверио, стать частью отцовской жизни, оставаться рядом с родителями, сначала учась музыке у матери, а впоследствии – терпеливо высиживая часы репетиций, когда Тони пел снова и снова одни и те же песни, а его преданный сын аккомпанировал ему, не жалуясь на усталость. А когда пианино оказалось недостаточно, чтобы проводить побольше времени с отцом, Леоне начал учиться скрипке и так далее, пока не освоил все инструменты в оркестре.

Каждый день своей жизни Леоне старался сблизить членов своей семьи, собрать их снова воедино. Он инстинктивно понимал, что его мать и отец должны любить друг друга, что семья должна оставаться сплоченной, что им надо поддерживать друг друга, действовать вместе – и тогда семья станет счастливой.

– Быть твоей матерью было честью для меня, – прошептала Чичи.

Она опустилась на колени у тела сына и перекрестилась, молясь всей душой, чтобы ее отец поджидал ее сына на той стороне и заключил его в объятия. Ей не было нужды просить Бога принять Леоне в Царствие Небесное: она понимала, что Всевышний лишь ненадолго одолжил ей этого мальчика, чтобы научить их семью – их несовершенную, страдающую от обид семью – находить радость, где это только было возможно, и исцеляться, когда это было необходимо. Он столько сделал для этого за свою короткую земную жизнь, заставляя их смеяться и помогая им видеть друг в друге хорошее.

Монахиня тронула Чичи за плечо.

– Пора, – мягко проговорила она.

Покидая морг вместе с монахиней, Чичи взглянула на циферблат. Она провела с сыном почти три часа и осталась бы с ним до конца своей жизни, если бы монахиня позволила.

Снова задребезжал дверной звонок. Чичи лежала в постели и не желала открывать. Она уже успешно проигнорировала телефон, звонок швейцара по домофону, надоедливый стук в дверь, а теперь и электрический звонок, который не прекращался, совсем как дзиньканье лифта в универмаге «Сакс»[102] перед Рождеством. Чичи не без опасения подумала, что следующими явятся пожарные и станут выламывать дверь топорами.

– Убирайтесь! – крикнула она, не вставая с кровати.

Трезвон прекратился.

Чичи села, внезапно вспомнив, что у нее есть дети. А вдруг она нужна Рози или Санни? Что она за мать, если не отвечает ни на телефон, ни на звонки в дверь, ни на стук? Она схватила халат, лежавший у нее в ногах, накинула его и отворила дверь.

– Боже мой! Джим?

– Прими мои соболезнования, Кьяра.

– Это ты звонил по телефону?

– Да. И в дверь стучал, и в домофон звонил. Я испугался, что с тобой что-то случилось.

Чичи посмотрела на старого друга:

– Видишь ли, Джим, что-то действительно случилось. Ты не войдешь?

– Войду. Спасибо за приглашение.

Густые волосы Джима совсем поседели, но в остальном он почти не постарел.

– Я ужасно выгляжу, – извинилась Чичи.

– Ты выглядишь отлично, – возразил Джим.

– Джим, ты хороший человек, но лгун совсем неумелый.

Джим рассмеялся, но тут же посерьезнел.

– Мне очень жаль, что меня не было рядом с тобой, когда погиб Леоне, – сказал он.

– А я, напротив, рада, что вышло так. Заупокойная месса была скромная, после нее – кремация. Мне еще нужно будет отвезти его прах в Италию, но я пока не решила когда. Спешить некуда.

– Спешить некуда, – согласился Джим.

– Он оставил целый перечень указаний – можно сказать, своеобразное завещание. И через полгода, – тут Чичи уронила голову на руки и заплакала, – через полгода нужно устроить в ресторане вечеринку в его честь. Можешь себе представить? Он и это предусмотрел. И ведь понятия не имел, что скоро умрет.

– А может, и подозревал.

– Я тоже задаюсь этим вопросом. Знаешь, ведь я это предчувствовала. С того самого дня, когда он родился, я знала, что будет так. Правда, странно, как это складывается? Едва дети рождаются, ты уже все о них знаешь. Видишь, кем они станут, и хотя делаешь все, что в твоих силах, чтобы изменить определенные вещи, или думаешь, что можешь повлиять на ход их судьбы, давая им уроки игры на пианино, убеждая подрабатывать на каникулах или заставляя постричься, ничто из этого не имеет значения. Они идут по собственному пути, и судьба их сложится так, как суждено, и никакая материнская любовь не способна этого изменить.

– Эх, если бы…

– Он был таким славным юношей.

– Как же иначе. Ведь он был твоим сыном.

– Моим единственным сыном.

– Ты с ним увидишься снова.

– Думаешь?

– Уверен.

– Я его постоянно зову. Знаешь, когда выпускаешь из себя младенца, он забирает с собой кусочек твоей души, появляясь на свет. Во всяком случае, я так думаю. И я молюсь, чтобы он снова меня нашел. Чтобы он узнал меня. Чтобы я снова могла прижать его к своей груди.

Джим обнял Чичи.

– Обещаю, все это будет, – сказал он.

– Я наделала столько ошибок, Джим.

– А я думаю, что нет.

– Мне надо было выйти за тебя.

– Ну, я-то, со своей стороны, старался.

– Знаю.

– Я теперь встречаюсь с одной очаровательной женщиной. Элизабет Финелли. Знаешь ее? Она работает в банке в Си-Айле.

– Да, – улыбнулась Чичи. – Она милая.

– Очень.

– Спасибо, что заглянул ко мне.

– Прости, что я был так настойчив, просто я переволновался за тебя.

– Нет-нет, я рада, что ты проверил, как я.

Чичи проводила Джима до дверей. Она потянулась к нему, чтобы чмокнуть в щеку, но он взял ее руку и поцеловал. Она закрыла за ним дверь и подошла к окну.

– Слышишь меня, Леоне? Это твоя мама. Я вылезаю из постели. Прошло шесть месяцев – на три месяца меньше, чем срок, который я носила тебя под сердцем. Но я больше не могу так продолжать. Не могу жить в темноте. Никто не дожидается, когда же я снова почувствую себя счастливой. Никто не ждет, пока я исцелюсь. Но я уже сама себе опротивела. Надо что-то делать с тем временем, которое мне еще осталось. Правда, мне потребуется твоя помощь.

Чичи прошла в ванную, включила свет и стала наполнять ванну водой. Наклонилась к зеркалу и вгляделась в свое лицо.

– Чичи Донателли, – произнесла она. – Сегодня начинаем все сначала.