Жена Тони Трижиани Адриана

Через год после смерти Леоне, согласно написанным его собственной рукой указаниям, Чичи и Тони устроили в Гринвич-Виллидж торжественный обед в любимом ресторане сына, «Розовая чашка». Ресторан не смог вместить всех пришедших, но это не имело значения – толпа гостей вылилась на улицу, и в этот миг Манхэттен превратился в городок вроде Си-Айл-Сити, чествующий рано оборвавшуюся жизнь юноши, у которого были любившие его добрые друзья и родственники.

Одетая в элегантный черный костюм и шляпку, Дора попрощалась с Люсиль и Барбарой, затем повернулась к мужу и сказала:

– Я возвращаюсь в квартиру. – Она поцеловала Чичи. – Очень сочувствую, Чичи. Он был чудесным сыном. Мне его не хватает.

– Спасибо, Дора. Ты была ему отличной мачехой.

Тони вышел на улицу и усадил Дору в такси.

Стоявшая в дверях ресторана Барбара переглянулась с Люсиль.

– Что это у них происходит? – негромко проговорила она.

– По-моему, третья жена вот-вот его бросит, – прошептала в ответ Люсиль.

– Как, и эта тоже? – удивилась Барбара. – А откуда ты знаешь?

Люсиль дернула головой в сторону столика у двери.

– Ну и что? – не поняла Барбара.

– Он спутался со своей массажисткой, – пояснила Люсиль.

– Ты серьезно?

– Вон она стоит, в белой юбке.

Барбара посмотрела на изящную, будто птичка, женщину лет шестидесяти: большие голубые глаза, жидкие белокурые волосы, очки в тонкой оправе.

– Совсем не в его вкусе, – заметила она.

– Барб, в какой-то момент наступает возраст, когда уже хватаешься за все, что дают.

– Да, наверное.

– О чем это вы болтаете? – присоединилась к ним Чичи.

– О Тони, о ком же еще?

– Он пришел с массажисткой, – подтвердила Чичи.

– Вот идиот, – покачала головой Барбара.

К ним подошел Тони.

– Как хорошо все получилось, – сказал он. – Необыкновенный он был ребенок.

– Я думаю, он знал, что ему не доведется состариться, – покачала головой Люсиль.

– Он что-то тебе об этом говорил? – спросил Тони.

– Ну а кто еще станет планировать свою панихиду, когда ему еще нет и тридцати? И как он догадался, что надо подождать с этим год, потому что тогда, как он написал, мать не проплачет всю панихиду напролет? И ведь оказался прав.

– Да, надо признать, что слезы у меня капали не совсем беспрерывно, – улыбнулась Чичи. – Но я буду оплакивать Леоне вечно.

– Мы тоже, сестренка, – кивнула Барбара.

– Поднимешься наверх, Сав? – спросила Чичи. – Только предупреждаю – я не настроена тебя развлекать.

– Мы с тобой – всё, что у нас есть, – обнял ее Тони. – Мы знали нашего сына лучше всех, и, надо признать, мы и любили его больше всех.

– Леоне постоянно волновался на твой счет, а я старалась его успокоить.

– А я все думал, что однажды найду свое место. Место, где я открою дверь и скажу: «О, ну вот я и завершен, я все исполнил, и того, что здесь, мне достаточно».

– Но было не так?

– Какое-то время кажется, что все так и есть. Но потом то, что меня сначала привлекло, теряется. И тогда мне нужно уйти. По причинам, которых я не понимаю. И никогда не пойму, наверное.

Чичи и Тони вышли из лифта. Чичи отворила дверь в свою квартиру и пригласила Тони войти.

– Ты намерен развестись с Дорой?

– Она рвется на свободу.

– Потому что ты спутался с массажисткой.

– Детка, да я же просто немного сходил налево, подумаешь.

– Нет, Сав, ты не просто сходил налево, ты слишком далеко туда забрел. Ты изменил Доре, она тебя поймала на горячем, и, уж не знаю почему, на этот раз она не намерена терпеть и выгоняет тебя из дома.

– Я чувствую себя ужасно виноватым.

– Да ну?

– Ага.

– Я не могу исправлять все твои ошибки, Саверио.

– Но тебе же всегда это удавалось.

– А на этот раз нет. Твой брак – твои проблемы.

– Ты уже много раз меня спасала.

– Нет. Только однажды я помогла спасти человеку жизнь, и то давным-давно. – Она села на диван. – Знаешь, иногда мне снится тот мальчик. Я вижу его в воде. Прошлой ночью этот сон повторился. Обычно в нем я на пляже в Си-Айле, мне двадцать лет, я плаваю как рыба, и каждый раз во сне, когда я добираюсь до плота, там тот мальчик, которого я спасла. Но прошлой ночью мне приснилось, что я подплываю к телу, а это наш Леоне. И я не смогла его спасти.

– Я хочу вернуться домой, – сказал Тони.

– Твой дом с Дорой.

– У нас не складывается. Я хочу вернуться домой, чтобы мы снова стали семьей. Я справлюсь, Чич, я знаю точно.

– Да к тому времени, как мы разберем твой багаж и я поставлю кофе, ты уже будешь метаться и запросишься на свободу.

– Я изменился. Я теперь старше.

– Возраст не делает нас мудрее, всего лишь старше. Я ужасно устала. Надо же было, чтобы после всего, через что мы прошли, мы еще и сына потеряли.

– Ты о чем?

– Это мне в наказание за нерешительность. Я мечтала о другом. Я ведь вначале не хотела быть матерью, помнишь?

– Но потом это изменилось. Ты любишь наших детей.

– Ну да, я за них жизнь отдам. И я была им хорошей матерью, потому что мне самой досталась такая же. Но я знала, что рано или поздно мне придется ответить за свои честолюбивые мечты. И вот он настал, час расплаты. Все счета погашены. Надеюсь, тот, кому это было нужно, теперь доволен.

– Это был несчастный случай, Чич. Наш сын просто стал жертвой несчастного случая.

– Не бывает такого.

– Ты считаешь, что все это было предрешено судьбой? Гибель нашего сына?

– С того самого дня, когда он появился на свет.

– Не верю, не могу я поверить такому.

– Ты просто барахтаешься, Саверио. Тебе нравится думать, что ты держишь все под контролем, но даже когда твоя рука на руле, управляешь всем не ты.

– Я больше не хочу быть с тобой в разлуке, – сказал Тони. – Мы создали его вместе. Я помню ту ночь, а ты?

– Да, я ее тоже помню. Но мы не умеем быть счастливыми вместе. Мы просто вцепляемся друг в друга в горе, но разве это любовь?

– Это часть любви. Но вместе мы бывали и счастливы.

– Иногда. – Чичи отвела взгляд. – Но все всегда заканчивается одинаково. Ты думаешь, что тебе нужна я, мы с тобой, мы все, но тебе не нужна собственно жизнь с нами. Будь оно иначе, желай ты именно семейной жизни, ты бы ни за что с нами не расстался. Но ты так никогда и не принял самого главного решения.

– Решения быть дома?

– Ты так и не решил, что для тебя по-настоящему священно. А когда не можешь решить, в итоге оказывается, что не священно ничто.

Он сунул руки в карманы. Теперь он стал Тони – он был Тони уже столько лет, но рядом с Чичи смокинг сбрасывался, оркестр исчезал, софиты гасли, микрофон отключался и он превращался просто в Саверио, того мальчишку, с которым она когда-то познакомилась. Все, что с ним произошло после Кьяры Донателли, случилось для того, чтобы ее оттолкнуть. Он не хотел любить ее слишком сильно, потому что верил, что на самом деле он дурной, негодный человек.

– Ты обратно в Вегас? – спросила Чичи.

– У меня концерт, – кивнул Тони. – И слава богу. Так я хотя бы не сойду с ума.

– Ты любишь петь, в этом нет ничего плохого.

– Ты думаешь, я еще могу помириться с Дорой?

– Конечно.

– Она меня любит.

– Мы все тебя любим, Сав.

– Знаю.

– Возвращайся сейчас же в свою квартиру, скажи ей, что вел себя как старый дурак и что просишь ее дать тебе еще один шанс. Она же итальянка, мы сталкиваемся с такими вещами с тех пор, как армия Ганнибала перешла Альпы. Все у вас наладится.

– Думаешь, она останется?

– Перед тобой кто же устоит?

Тони рассмеялся.

– Ты всегда говоришь то, что надо!

Тони все никак не мог попасть ключом в замок.

– Дай сюда. Ты так волнуешься! – прошептала женщина. Она взяла у него ключ, отворила дверь и вошла в его номер. Тони последовал за ней.

Апартаменты были обставлены с лас-вегасским шиком в темно-синих и клюквенно-алых тонах. Гигантская кровать стояла перед огромным, во всю стену, окном, выходившим на знаменитый бульвар Лас-Вегас. Женщина дернула шнурок, и шторы раздвинулись, открывая ночную панораму с мельтешащими неоновыми огнями.

– Сколько у тебя времени? – спросил Тони, включив свет и притушив его до полумрака.

– Автобус через два часа, – ответила Черил. Она подошла к Тони и обняла его. – Я собиралась сыграть в блэкджек после концерта, но это куда лучше.

Она попыталась развязать его галстук-бабочку, но ничего не получалось. Он развязал его сам, затем снял смокинг.

– Я никогда не переставал думать о тебе, – сказал он.

– Тебя, наверное, удар хватил, когда ты увидел меня в переднем ряду, – усмехнулась она.

– Точнее будет сказать – чуть не захлебнулся. Меня захлестнули воспоминания.

– Ты всегда умел красиво говорить. – Черил Домброски отошла на шаг и изучила Тони, пытаясь соединить этого артиста с образом мальчика, которого она помнила с хоров в церкви Святого Семейства. – Неудивительно, что ты достиг такого успеха.

– Иди ко мне, – произнес Тони, беря ее руки в свои.

– А ты по-прежнему обо мне думаешь?

– Еще бы, Черил. Все эти годы. Ты же разбила мне сердце, когда мы были еще детьми. В ту ночь, когда ты обручилась, я был совершенно раздавлен.

Тони хорошо помнил Черил Домброски. Ее появление в Вегасе было знаком судьбы, не меньше. Тони часто встречались люди, с которыми он когда-то гастролировал, но детройтские знакомые редко приезжали на его концерты. Он часто гадал, как сложилась судьба у его первой любви.

– Прости меня. – От ее духов веяло лилиями, но стоило ей сбросить туфли, как Тони ударил в нос запах бальзама «Бенгэй». – За то, что произошло в тот вечер, много лет назад, и за «Бенгэй» тоже прости. Мы ходили в зоопарк, и я прошагала миль десять, не меньше. Ноги просто отваливаются, икры тяжелые, как кирпичи. А с бальзамом я, похоже, переборщила. – Она потерла ступни.

– Да уж, маршрут длинный. – Тони смешал для Черил коктейль. – А ты посмотрела на экзотических животных?

– Когда разболелись ноги, животные перестали меня интересовать.

Тони протянул ей стакан с ромом и кока-колой.

– Забавно, как складывается жизнь, – сказала она. – Ты еще бываешь в Детройте?

– Не особо, – ответил Тони. – Иногда приезжаю, даю концерт-другой. Но все уже не то. А как тебе жилось в Саут-Бенде?

Черил задумалась.

– Ну, Рикки выдержал на заводе «паккардов» лет пять, а потом мы переехали на запад. Он восемнадцать лет проработал на производстве «боингов» в Калифорнии, а потом заболел.

– Сочувствую.

– У них в семье рак – частое дело. Все мальчики заболевают. Девочки живут до упора, а вот парни попадают к нему в клешни. У моего Рикки был рак легких. Умирал медленно. Это было чудовищно. Я ухаживала за ним до самого конца. Прошло лет пять, и дети сказали: «Ма, ну посмотри на себя. Фигура у тебя все еще ого-го, общаться ты любишь, чего же сидишь одна дома?» И тогда я познакомилась с Филом.

– А чем занимается Фил?

– Гольфом. Он на пенсии. Много лет проработал на складе запчастей в авиакомпании TWA. Я с ним познакомилась на вечеринке для одиноких католиков.

– А ты все еще поешь?

– После рюмки-другой. – Она поиграла кубиками льда в своем стакане. – Я следила за твоей карьерой все эти годы. Увидела тебя в «Шоу Майкла Дугласа», а я ведь понятия не имела, что ты там будешь, занималась домашними делами – у меня была большая стопка глажки, – и вот я глажу, вдруг вижу – в телевизоре ты! Так я себе руку припечатала утюгом. Страшно обрадовалась, прямо вне себя была от восторга.

– Могу себе представить. – Тони уселся на край кровати и похлопал рядом с собой, приглашая Черил присоединиться. Она села.

– Правда? – спросила она.

– Могу себе представить твой восторг. Именно это я чувствовал, думая о тебе в свои шестнадцать. Было Рождество. Я купил тебе золотую цепочку.

– А ведь ты мне ее так и не подарил, – застенчиво прошептала она.

– В тот сочельник ты сказала мне, что помолвлена.

– Это был потрясающий вечер.

– Не для меня.

– Нет, я хочу сказать – в том смысле, что моя жизнь изменилась навсегда.

– Ну, если посмотреть так, то и для меня это был вечер потрясений. Отец выгнал меня из дома, и все это, – он очертил рукой комнату, – началось. Эта карьера. Да нет, не карьера, нечто иное. То, что делаешь, потому что надо, а не потому что хочется.

– Из зала кажется, что тебе это нравится.

– На сцене да, я развлекаюсь от души. А вот все прочее время – нет. Мне ведь так одиноко.

– Ах ты мой малыш, – сказала Черил, потирая ту сторону бедра Тони, которая затекала чаще всего.

Он понял намек и поцеловал Черил. Он почти пятьдесят лет хотел ее поцеловать и сейчас поверить не мог, что утекло столько времени. Иногда казалось, что его детройтская жизнь промелькнула всего десять минут назад, а в иные разы – что все произошедшее до его пятидесятого дня рождения было с кем-то другим. Целовалась она недурно, но вдруг отстранилась. Может, вспомнила Фила, подумал Тони.

– А что с ней случилось? – спросила Черил, целуя его в щеку.

– С кем?

– С моей цепочкой. Той, которую ты мне так и не подарил. Ты заложил ее в ломбард?

– Я еще долго носил ее с собой.

– Ты, должно быть, по-настоящему меня любил. – Черил сняла жакет.

– Той любовью, которая бывает в шестнадцать лет. – Тони заметил, что грудь у Черил высокая и упругая, как у танцовщицы из кордебалета.

– Ну да, ну да. – Теперь Черил массировала его плечи.

– А много лет спустя я отдал ее горничной в одной гостинице в Бемиджи, штат Миннесота.

– Она была хорошенькая?

– В матери мне годилась.

– Ты, вероятно, обихаживаешь поклонниц любого возраста, – рассмеялась она, но тут же поняла, что задела Тони. – Прости, я не это имела в виду.

– Все было совсем не так, Черил. Мы с ней разговорились. Она недавно потеряла дочь. Я ее слушал и понимал, что мне нечего ей дать, нечего предложить. И тогда я вспомнил о цепочке и отдал ей ее. Сказал, что человек, который продал мне эту цепочку, утверждал, будто она выкована из золота, добытого в ливанских горах, и будто он пересек континенты и океаны, чтобы привезти ее мне, а значит, это особенная цепочка. И что мне трудно с ней расстаться, потому что каждый раз, когда я пытаюсь это сделать, я вспоминаю старого торговца. Но эта женщина поняла, что я пытался сделать, и с большим смирением приняла цепочку в память о своей дочери.

Черил и Тони сидели на краю кровати, потягивая напитки.

Потом Тони поставил свой стакан на пол. Черил еще раньше отнесла свой на тумбочку с телевизором. И тут она набросилась на Тони.

Сначала она сорвала с него кушак, за кушаком последовали рубашка, туфли, носки, ремень и брюки. Одежда слетела с Черил, как будто ее сдуло с веревки шквальным ветром. Для женщины лет шестидесяти пяти у нее была весьма впечатляющая фигура. Ей можно было дать всего сорок, а когда Тони снял очки, ему даже удалось вообразить, что они снова детройтские школьники. Впрочем, без очков он мог вообразить что угодно.

Ее волосы – теперь белокуро-рыжие – были уложены в высокую, облитую лаком прическу, и у Тони не получалось запустить в них пальцы, как ему хотелось. Но страсть в ее голубых глазах заставила его забыть, что волосы у нее жесткие, как проволока. Тони вспомнил, что в старших классах Черил состояла в школьной команде поддержки, где любила высоко подпрыгивать и исполнять всякие кунштюки – садиться на шпагат и демонстрировать особый прыжок, известный как «хэрки». Что ж, тогдашнюю ловкость она сохранила. Еще она то и дело его покусывала. Это напомнило Тони, что доставка еды в номера работает до часу ночи, – он надеялся успеть с заказом ужина на двоих до того, как закроется кухня.

Черил предпочитала позу наездницы. Тони невольно подумал о своих любимых вестернах с Томом Миксом. Он вспомнил, как смотрел один из этих фильмов вместе с Черил и ребятами из Организации католической молодежи при церкви Святого Семейства, и стал гадать, помнит ли она тот поход в кино, но спросить не мог – его рот был занят. Через какое-то время – Тони не знал, сколько минут прошло, – Черил уже потратила уйму энергии, пытаясь доставить Тони удовольствие. Она двигалась на нем, как хорошо смазанный велосипедный насос, приговаривая: «Вот сейчас, вот-вот, воооот сейчас, сейчас, сейчас», и поначалу эта мантра, казалось, уговаривала, затем перешла в инструктаж, а в итоге стала звучать как приказ. Однако, несмотря на все усилия, Тони не достиг того, что требовалось; конечная точка так и осталась лишь в его воображении. Наконец Черил сползла с него и легла рядом на огромной кровати. Она хрипло дышала, будто взбежала на тринадцатый этаж, прыгая через две ступеньки.

– В чем дело? – спросила она, хватая воздух ртом.

– Дело не в тебе.

– Я уже не так молода, – признала Черил.

– Даже если бы и была, это бы не помогло. – Тони потянулся к ночному столику за сигаретами.

– Ясно. А то ведь я слежу за собой. Занимаюсь водной аэробикой в нашем христианском клубе. Коленями могу орехи колоть, в бедрах силы хоть отбавляй.

– Даже не сомневаюсь. – Он предложил ей сигарету.

Черил отказалась.

– Это все психологическое, Саверио, – сказала она.

– Ты так думаешь?

Она легла на бок. Изгибы ее тела напомнили ему отдыхающую древнеримскую богиню, статуя которой возлежала в панорамном бассейне за отелем. Этот шедевр инженерной мысли был устроен так, что из ракушечной короны на ее голове бил фонтан.

– Это расплата. Я тогда тебя обидела, ты затаил боль и страдание от того, что тебя отвергли, и сейчас неспособен… потому что тогда я тебе отказала.

Тони не знал, что ответить, и потому промолчал.

Черил перевернулась на спину.

– Ничего страшного. Нам за шестьдесят, каждое свидание уже не может быть фейерверком на День независимости. Такова жизнь. Хочешь, я снова попробую?

– Пожалуй, нет.

– Я так и думала. Для одной ночи достаточно и этого.

Тони следил взглядом за Черил, собиравшей свою раскиданную по всему номеру одежду.

– Ты хорошо выглядишь, Черил. Просто отлично.

– Знаю, – пожала она плечами. – У меня гены хорошие. И еще «Весонаблюдатели» помогают.

В одиннадцать вечера в номер доставили горячие вафли, хрустящий бекон, черный кофе, апельсиновый сок и картофельные оладьи. Тони заказал еду, как только Черил ушла; чтобы время пролетело быстрее, он решил вообразить, будто уже утро, – так было легче забыть об удручающем эпизоде. Кроме того, он и в самом деле проголодался – как-никак энергии было потрачено много, и все зря. Ощущения были такие, словно он притащился пешком в Париж, запряженный в двуколку, и не обнаружил там никакой Эйфелевой башни.

Заливая вафли сиропом, он поднял трубку и набрал номер.

– Привет, Чич.

В нью-йоркской квартире Чичи, страдавшая бессонницей, отложила книгу и посмотрела на часы.

– С тобой все хорошо, Саверио? – обеспокоенно спросила она.

– Не знаю, – раздалось в трубке.

– В каком смысле? Ты заболел? А то ведь глубокая ночь.

– Знаю. Я тебя разбудил?

– Нет, я читала. У Джудит Кренц вышел новый роман, не могу оторваться.

– Как всегда.

– Так в чем же дело, кредитка не сработала?

– Нет, все в порядке. В этом отношении.

– Так что же тогда?

– Это наконец случилось, детка.

– Да о чем же ты?

Он откусил от вафли. Масло и сироп капнули на заткнутую за вырез майки салфетку. Он пожевал и произнес:

– Я не смог.

– Не смог выступать? Ты потерял голос?

– Нет, петь-то я могу.

Чичи поняла не сразу. Она закрыла книгу.

Наконец Тони спросил:

– Ты еще на связи?

– Да. Просто пытаюсь переварить эту новость.

– Я тоже.

– Не знаю, что и сказать, – проговорила Чичи.

– Я и сам не знаю, что сказать, – мрачно отозвался Тони.

– Конечно, я могла бы заметить, что так тебе и надо…

– Ну спасибо. Я думал, что ужаснее уже почувствовать себя не смогу, а оказалось – могу.

– …но не стану, потому что я – твой единственный настоящий друг, – вздохнула Чичи, подсовывая подушку себе под ноги. – А кто она? Танцовщица?

– Нет, она, между прочим, еще старше тебя.

– Неужели ты уже и до такого докатился, Савви?

– Похоже на то! – рассмеялся Тони.

– Как-то не представляю себе, чтобы ты пожирал глазами зрителей в Орхидеевом зале в поисках дамочек формата «жена Санта-Клауса». Значит, это твоя знакомая.

– Как ты догадалась?

– В твоем возрасте незнакомые люди уже не так привлекательны. Нас больше занимает прошлое. Мы пытаемся удержать то, что уже знаем, – мягко сказала Чичи.

– Я был с ней знаком еще в Мичигане. Мы вместе пели в хоре церкви Святого Семейства.

– Совсем давно, – вздохнула Чичи.

– Она была такая красавица. Из польской семьи. Мне было шестнадцать, ей семнадцать, и она вышла за другого.