Запри все двери Сейгер Райли

38

Я смотрю на часы и вздыхаю.

Семь минут третьего.

Вот уже третий час я сижу на скамейке недалеко от Центрального парка. Я проголодалась, устала и хочу сходить в туалет. Но лучше уж сидеть здесь, чем вернуться в Бартоломью. Где угодно лучше, чем в Бартоломью.

За моей спиной раскинулся парк. А передо мной, через улицу – здание, где живет Марджори Милтон.

Я нашла ее адрес в интернете, как и все остальное, что я о ней знаю. Оказывается, в телефонном справочнике можно найти даже богачей.

Еще я выяснила следующее: друзья зовут ее Марджи. Она дочь нефтяного магната и вдова венчурного инвестора. Она вырастила двух сыновей, которые – вот так сюрприз – стали нефтяным магнатом и венчурным инвестором. У нее есть йоркширский терьер по кличке Принцесса Диана. Помимо организации благотворительных вечеров она также делает щедрые пожертвования детским больницам, организациям по защите животных и Нью-Йоркскому историческому обществу.

Однако важнее всего то, что Марджори Милтон живет и здравствует – с 1943 года и по сей день.

Кое-что из этого, включая адрес, я выяснила еще в стенах Бартоломью. Но большую часть информации я узнала, сидя на этой скамейке, коротая время за телефоном.

Я надеюсь, что рано или поздно Марджори выйдет на прогулку с Принцессой Дианой. Согласно статье трехлетней давности из «Вэнити Фэйр» это ее любимое занятие.

И, когда она выйдет, я спрошу ее, почему она переехала из Бартоломью, расположенного всего-то в десяти кварталах отсюда, и почему другие жильцы Бартоломью утверждают, что она скончалась.

Я то и дело проверяю телефон в надежде, что Хлоя или Дилан мне ответят, но тщетно. В конце концов, в половине третьего из дома выходит стройная женщина в коричневых брюках, сизой куртке и с йоркширским терьером на поводке.

Марджори.

Я узнаю ее по фотографиям.

Вскочив на ноги, я перебегаю улицу и подхожу к миссис Милтон, пока Принцесса Диана делает свои дела возле фигурно подстриженного дерева у соседнего дома. Приблизившись, я говорю:

– Прошу прощения.

Марджори оборачивается.

– Да?

– Вы ведь Марджори Милтон?

– Верно. – Принцесса Диана тянет ее за поводок, стремясь пометить следующее дерево. – Мы знакомы?

– Нет, но я живу в Бартоломью.

Марджори оглядывает меня с ног до головы, явно понимая, что я временный жилец, а не постоянный. Я так и не переоделась со вчерашнего дня, и это заметно. Я не приняла душ. Не накрасилась. Только наспех расчесала волосы и почистила зубы, прежде чем устроить засаду у ее двери.

– И почему это должно меня заботить? – спрашивает она.

– Потому что вы тоже там жили, – говорю я. – По крайней мере, так мне сказали.

– Вас ввели в заблуждение.

Она начинает отворачиваться, явно собираясь уйти, но тут я достаю из куртки свернутый номер «Нью-Йоркера». Указываю на ярлык.

– Вам не следовало оставлять свои журналы, если вы хотели, чтобы кто-то в это поверил.

Марджори Милтон смотрит на меня с недовольством.

– Кто вы такая? Что вам нужно?

– Я живу в квартире, которая принадлежала вам. Но мне сказали, что вы умерли, и я хотела бы узнать почему.

– Понятия не имею, – отвечает Марджори. – И эта квартира мне не принадлежала, я всего лишь ненадолго в ней останавливалась.

Она идет прочь, а собака бежит в паре шагов перед ней. Я иду следом – меня не устраивает то, что я услышала.

– Сколько вы там жили?

– Это не ваше дело.

– В Бартоломью пропадают временные жильцы, – говорю я. – В том числе девушка, которая жила в квартире 12А до меня. Если вам что-то об этом известно, вы должны мне сказать.

Марджори Милтон резко останавливается и поворачивается ко мне. Принцесса Диана бежит дальше, пока ее не останавливает натянувшийся поводок.

– Если вы сейчас же не оставите меня в покое, я буду вынуждена позвонить Лесли Эвелин, – говорит Марджори. – Поверьте мне, вам это не понравится. Да, я жила там, но мне больше нечего вам сказать.

– Несмотря на то, что пропадают люди? – спрашиваю я.

Она отводит взгляд, словно устыдившись. Тихо говорит:

– Не только вам приходится следовать правилам.

Потом она снова пускается в путь – Принцесса Диана тащит ее за собой.

– Постойте, – говорю я, – что еще за правила?

Я хватаю ее за рукав куртки, отчаянно желая узнать хоть что-то. Марджори отстраняется, но я по-прежнему сжимаю ее куртку. Рука Марджори выскальзывает из рукава, и куртка распахивается, обнажая белую блузку. К блузке приколота маленькая брошка.

Золотая.

В форме восьмерки.

Я выпускаю куртку из рук. Марджори натягивает рукав обратно и запахивает куртку. В последний момент я замечаю, что брошь изображает вовсе не восьмерку.

Это уроборос.

39

Прошло два часа, и вот я в главном читальном зале Нью-Йоркской публичной библиотеки. Это просторное, хорошо освещенное помещение. Сквозь полукруглые окна светят лучи солнца. Потолок расписан розовыми облачками. С него свисают люстры, освещающие длинные столы, расставленные аккуратными рядами.

Меня не покидает смутная тревога, пока я созерцаю стопку книг передо мной. Кажется, будто тьма накрывает меня с головой. Хотелось бы мне, чтобы в этом были виноваты сами книги. Старые, пыльные фолианты о символах и их значениях. Но на самом деле беспокойство не покидает меня с тех пор, как я увидела брошь Марджори Милтон.

Змей, кусающий собственный хвост.

Совсем как на картине в квартире Ника.

Я больше ничего не сказала Марджори. Брошь и ее возможный смысл лишили меня дара речи. Я просто ушла, оставив ее стоять на тротуаре со своей собакой. Я шагала все дальше и дальше, будто это могло помочь мне разобраться в происходящем.

Исчезновения, Ник, недолгое время, что миссис Милтон провела в Бартоломью… Все это как-то связано. Я уверена. Неразрывно связано, будто зловещий уроборос.

Поэтому я и пришла в библиотеку и, подойдя к стойке, попросила:

– Дайте мне все книги про символику, какие у вас есть.

Теперь передо мной лежит дюжина томов. Я надеюсь, что хотя бы один из них прольет свет на загадку уробороса. Если я пойму, что он означает, то, возможно, смогу разобраться, что происходит в Бартоломью.

Я беру верхнюю книгу и открываю алфавитный указатель, чтобы найти все, что относится к уроборосу. Потом проделываю то же самое с остальными, и вот на столе передо мной лежат двенадцать открытых книг. Целая галерея уробороса во всех его многочисленных воплощениях. Некоторые – простые наброски. Другие – затейливые гравюры с коронами, крыльями и символами, вписанными внутрь змеиного тела. Шестиконечные звезды. Греческие буквы. Слова на незнакомых мне языках. Такое многообразие меня ошеломляет.

Я беру наугад одну из книг – старый школьный справочник по символике – и начинаю читать.

Уроборос – древний символ, представляющий собой свернувшегося кольцом или цифрой восемь змея (или же дракона), кусающего собственный хвост. Символ возник в древнем Египте и позднее был позаимствован финикийцами и греками, которые и дали ему его современное имя – уроборос, что приблизительно переводится как «поедающий свой хвост».

Через этот акт саморазрушения змей управляет собственной судьбой. Он поедает себя, приближая собственную смерть, и при этом кормит себя, продлевая себе жизнь. И так длится целую вечность.

Уроборос проник во многие религии и верования, в первую очередь – в алхимию. Изображение змея, пожирающего самого себя, символизирует перерождение и циклическую сущность вселенной. Сотворение, рождающееся из разрушения. Жизнь, рождающаяся из смерти.

Я неотрывно смотрю в книгу. Важнейшие слова на странице притягивают мой взгляд.

Сотворение, рождающееся из разрушения.

Жизнь, рождающаяся из смерти.

Неразрывный круг. Вечный и неизменный.

Я хватаю другую книгу и листаю ее, пока не натыкаюсь на изображение карты из колоды таро.

Маг.

На карте нарисован мужчина в красно-белом одеянии, стоящий подле алтаря. Правой рукой он воздевает к небесам жезл, а левой указывает на землю. Над головой у него, словно двойной нимб, зависла восьмерка.

Уроборос.

Еще один уроборос обвивает его пояс. Змей удерживает себя на месте, вцепившись зубами в собственный хвост.

На алтаре лежат посох, меч, украшенный звездой щит и золотой кубок.

Я наклоняюсь, пристально рассматривая сначала щит, затем кубок.

Приглядевшись, я понимаю, что на щите изображена не просто звезда. У нее пять концов, и она заключена в круг.

Пентаграмма.

Ну а золотой кубок напоминает не столько кубок, сколько нечто церемониальное.

Чашу.

Чаша с пентаграммой пробуждают что-то в глубинах моей памяти. Я вскакиваю с места, оставив книги на столе. У стойки ждет тот же самый измотанный библиотекарь, который помог мне до этого. При виде меня его слегка передергивает.

– Сколько тут книг про сатанизм? – спрашиваю я.

Библиотекаря передергивает еще раз.

– Точно не знаю. Много.

– Мне нужны все.

К половине шестого у меня в руках оказываются, может, и не все эти книги, но весьма значительная их часть. Шестнадцать томов заняли место книг про символизм. Я пролистываю алфавитные указатели в надежде отыскать нужное имя.

И я нахожу его в научной работе под названием «Дьяволопоклонство наших дней: сатанизм в современном мире».

Мари Дамьянова.

Я уже видела это имя в статье о трагическом прошлом Бартоломью. Все эти мертвые слуги, привидения и убитая служанка Корнелии Суонсон. В качестве одного из доказательств вины Корнелии упоминалось ее близкое знакомство с Дамьяновой, предводительницей оккультного культа.

Le Calice D’Or.

Вот как назывался этот культ.

Золотая Чаша.

Я пролистываю книгу и нахожу нужный фрагмент.

В дни раздора, во времена, охваченные войной или чумой, многие находят утешение в вере, в то время как другие поддаются очарованию дьявольских мессий. Дамьянова верила, что, сотворив небо и землю, Бог оставил своих созданий, и в мире воцарился хаос. Чтобы выжить в этом хаосе, Дамьянова советовала своим последователям обратиться к более могущественной силе – к Люциферу, которого можно было призвать не молитвами, а кровью. Они начали проводить ритуалы, пуская кровь молодым девушкам, собирая ее в золотую чашу и выливая в огонь.

По прошествии многих лет некоторые разочаровавшиеся последователи Дамьяновой в письмах своим друзьям и близким намекали и на более ужасающие ритуалы. По словам одного из бывших последователей, Дамьянова утверждала, что, принеся в жертву девушку в ночь голубой луны, можно призвать самого Люцифера, который одарит собравшихся крепким здоровьем и удачей. Однако автор этого письма тут же признался, что не был свидетелем подобного акта, и, по всей вероятности, это была не более чем выдумка, призванная очернить Дамьянову.

В конце 1930 года Дамьянову арестовали за непристойное поведение, после чего Le Calice D’Or распалась. Сама Дамьянова утратила былую известность. Ее местонахождение после января 1931 года неизвестно.

Я перечитываю пассаж, и мое беспокойство усиливается. Я пытаюсь припомнить детали убийства служанки Корнелии Суонсон. Ее звали Руби. Это я помню точно. «Рубиновое убийство». Ее выпотрошили. Такое трудно забыть. Как и дату – убийство произошло в ночь Хэллоуина. Я даже запомнила год – 1944.

Я беру телефон и нахожу в интернете календарь фаз луны. Оказывается, ночью Хэллоуина 1944 года произошло второе за месяц полнолуние.

Голубая луна.

Мои руки начинают дрожать, но мне удается ввести новый поисковой запрос, на этот раз – имя.

Корнелия Суонсон.

Поисковик выдает длинный список статей, большая часть которых посвящена убийству. Я открываю одну из них и вижу фотографию печально известной миссис Суонсон.

Я гляжу на нее, и мир плывет у меня перед глазами, словно здание библиотеки внезапно покосилось. Я хватаюсь за край стола.

Эта фотография мне знакома. Красавица в атласном платье и шелковых перчатках. Безупречная кожа. Волосы цвета полуночной тьмы.

Я видела этот снимок в фотоальбоме в квартире Ника. Он сказал, кто она такая, но не упомянул ее имени.

Но теперь я его знаю.

Корнелия Суонсон.

А ее внучка – не кто иная, как Грета Манвилл.

40

Я отправляю Дилану сообщение.

Позвони мне, как только сможешь! Я кое-что нашла!

Проходит пять минут, но он так и не отвечает, и я решаю позвонить. В моем сознании постепенно формируется теория. И мне необходимо с кем-то ею поделиться, пусть даже я и услышу в ответ, что сошла с ума.

Но в том-то и дело – я вовсе не сумасшедшая.

Хотя в данной ситуации безумие было бы предпочтительней.

Выйдя наружу, я прислоняюсь к одному из каменных львов у входа в библиотеку и набираю номер Дилана. Мне отвечает автоответчик. Я оставляю сообщение, взволнованно шепча в трубку:

– Дилан, где ты? Я разузнала кое-что о жильцах Бартоломью. Они не те, за кого себя выдают. Мне кажется… Мне кажется, я знаю, что здесь происходит, и это по-настоящему страшно. Прошу тебя, перезвони, как только услышишь это сообщение.

Я кладу трубку и поднимаю взгляд к небу. Полная яркая луна висит так низко, что шпиль Крайслер-билдинг рассекает ее пополам.

В детстве мы с Джейн обожали полнолуния и лунный свет, проникающий в окно ее спальни. Порой мы дожидались, пока родители уснут, чтобы постоять вместе в омывающем нас белоснежном сиянии.

Теперь это воспоминание омрачают мысли о том, что делали в полнолуние члены Золотой Чаши. Еще одна частичка моего прошлого с Джейн осквернена, как и Бартоломью.

Я поворачиваюсь, чтобы зайти обратно в библиотеку, но тут звонит телефон, который я все еще крепко сжимаю в руке.

Дилан наконец-то отозвался.

Но, когда я отвечаю на звонок, то слышу незнакомый голос. Женщина говорит несколько опасливым тоном.

– Это Джулс?

– Да.

Секундное молчание.

– Джулс, это Бобби.

– Кто?

– Бобби. Из приюта для бездомных.

Тут я наконец-то вспоминаю. Бобби, добрая и веселая женщина, с которой я познакомилась два дня назад.

– Как поживаешь?

– Помаленьку. Новый день, новые мысли. Все как завещала Элеонора Рузвельт. Слушай, я не против поболтать, но позвонила не за этим.

Мое сердце, едва-едва успокоившееся, снова начинает суматошно колотиться. Кровь ускоряется в жилах.

– Ты нашла Ингрид?

– Кажется, – отвечает Бобби. – К нам пришла девушка. Похожа на ту, которая на фото. Но, может, это и не она. Выглядит гораздо более потрепанной. Если честно, Джулс, она смахивает на огородное пугало.

– Она сказала, что ее зовут Ингрид?

– Да она вообще не шибко разговорчива. Я пыталась с ней поболтать. Она меня послала.

Это не похоже на Ингрид. С другой стороны, я понятия не имею, через что ей пришлось пройти.

– Какого цвета у нее волосы?

– Черного, – говорит Бобби. – Крашенные. И очень неумело. Одну прядь она пропустила.

Я сжимаю телефон еще крепче.

– Ты ее видишь?

– Ага. Сидит на койке, прижимает колени к груди, ни с кем не говорит.

– Ты можешь разглядеть, какого цвета непрокрашенная прядка?

– Секунду. – Голос Бобби отдаляется. – Да, кажется.

– И какого?

Я задерживаю дыхание, готовясь быть разочарованной. Я привыкла не ждать ничего хорошего от жизни.

– Голубого, насколько я вижу, – говорит Бобби.

Я выдыхаю.

Это Ингрид.

– Бобби, мне нужна твоя помощь.

– Я попытаюсь.

– Не дай ей уйти, пока я не приду, – говорю я. – Любой ценой. Хоть свяжи ее, если придется. Я скоро буду.

Я сбегаю вниз по ступеням библиотеки и мчусь на 42-ю улицу. Приют в десяти кварталах на север и нескольких кварталах на запад. Я бегу, игнорируя светофоры, и мне удается добраться за двадцать минут.

Бобби ждет меня снаружи. Она по-прежнему одета в кардиган и брюки защитного цвета и стоит на некотором отдалении от группы курильщиц, с которыми я говорила два дня назад.

– Не волнуйся, она все еще внутри, – говорит Бобби.

– Она с кем-нибудь говорила?

Бобби качает головой.

– Не-а. Молчит. Но выглядит напуганной.

Мы заходим внутрь – женщина за потертым стеклом видит, что я вместе с Бобби, и не задает никаких вопросов. Сегодня людей в бывшем спортзале заметно больше, чем в прошлый раз. Почти все койки заняты. На свободных лежат чьи-то чемоданы, пакеты, потертые подушки.

– Вон она, – говорит Бобби, указывая на койку в дальнем углу спортзала. На ней, прижав колени к груди, сидит Ингрид.

За прошедшие три дня изменились не только ее волосы. Она вся выглядит мрачнее, грязнее. Словно поблекшая версия себя прежней.

Ее волосы – черные, за исключением той самой предательской голубой прядки, – повисли немытыми сосульками. Она одета в те же самые джинсы и рубашку, в которых я видела ее в последний раз, но они успели запачкаться за несколько дней носки. Лицо у нее чистое, но обветренное, словно она слишком долго пробыла на улице.

Ингрид оборачивается и смотрит на меня; в ее покрасневших глазах мелькает узнавание.

– Джуджу?

Она вскакивает с койки и заключает меня в объятия.

– Что ты здесь делаешь? – говорит она, явно не собираясь меня отпускать.

– Ищу тебя.

– Ты же ушла из Бартоломью, да?

– Нет.

Она отстраняется и отходит на пару шагов, глядя на меня с явным подозрением.

– Скажи, что они тебя не завербовали. Поклянись, что ты не одна из них.

– Клянусь, – говорю я. – Я хочу тебе помочь.

– Не получится. Мне уже не помочь. – Она падает на ближайшую койку, закрывая лицо руками. Ее левая ладонь трясется. Даже когда она сжимает ее правой, грязные пальцы все равно продолжают дрожать. – Джуджу, тебе нужно оттуда убираться.

– Я так и планирую, – говорю я.

– Нет, прямо сейчас, – настаивает она. – Беги так далеко, как только сможешь. Ты не знаешь, кто они такие.

Я знаю.

Мне кажется, я знала уже довольно давно, только боялась осознать.

Но теперь все, что я узнала за последние несколько дней, встает на свои места. Как только что проявленная фотография. Жуткое изображение медленно проступает на белой бумаге.

Я знаю, кто они такие.

Возрожденная Золотая Чаша.

41

Ингрид настаивает, чтобы мы поговорили наедине.

– Не хочу, чтобы кто-то подслушал, – объясняет она.

Мы закрываемся в мужской раздевалке бывшей Юношеской христианской организации. Бобби стоит снаружи на страже, чтобы нас никто не побеспокоил. Ингрид и я идем вдоль пустых шкафчиков и душевых кабинок, не работающих вот уже много лет.

– Я уже три дня не мылась, – говорит Ингрид, с тоской глядя на одну из душевых. – Только обтерлась вчера утром влажными салфетками.

– Где ты была все это время?

Ингрид с размаху садится на скамейку напротив душевых.

– То тут, то там. В порту. На вокзале. Повсюду, где есть толпы. Они меня ищут, Джуджу. Я точно знаю.

– Нет, не ищут, – говорю я.

– Тебе-то откуда знать?

– Я знаю, потому что…

Я останавливаю себя.

Потому что тебя искала только я.

Вот что я хотела сказать. Но теперь я знаю, что это не так. Они тоже ее искали.

Через меня.

Вместо того, чтобы искать Ингрид самим, они пустили по следу меня. Вот почему Грета Манвилл посоветовала зайти в приют и обзвонить больницы. Вот почему Ник согласился опустить меня в кухонном лифте – на случай, не попадется ли мне что-то полезное. Наверное, и переспал со мной затем же. Чтобы втереться в доверие и узнать все, что я выяснила.