Когда мы верили в русалок О'Нил Барбара

Глава 12

Мари

С Нэн мы познакомились много лет назад в Раглане, городке на центральном побережье Северного острова, который пользуется популярностью у серферов. Я обслуживала столики в Гамильтоне и только-только позволила себе возобновить занятия серфингом, опасаясь, как бы не столкнуться с кем-то из знакомых. Раглан находится всего в нескольких милях от Гамильтона, и я ездила туда в будни, когда народу там собиралось немного, в основном фанаты серфинга, чтобы покататься на левосторонней волне.

К тому времени прошло уже почти два с половиной года, как я покинула Францию по паспорту погибшей девушки, а потом еще раз сменила имя и личные данные, став Мари Сандерс из Тофино (Британская Колумбия). Я нашла человека, который справил мне необходимые документы, а свой настоящий паспорт изрезала и его обрывки рассеяла на всем пути от Куинстауна, куда изначально прибыла, до северной части страны.

К тому времени я уже 812 дней обходилась без наркотиков и алкоголя, даже капли пива в рот не взяла. Без этого все остальное не имело бы смысла. Только это, я была уверена, могло бы меня спасти: чтобы оставаться трезвой, мне пришлось избавиться от обломков прежней жизни и начать новую. Не оглядываясь назад.

Первый раз приехав в Раглан, на пляже я познакомилась с Нэн: высокой худой брюнеткой. Она изучала юриспруденцию в Университете Уаикато в Гамильтоне и, как и я, с детства увлекалась серфингом. Между нами возникла взаимная симпатия, мы отдавали должное мастерству друг друга. Не прошло и нескольких месяцев, как мы уже жили вместе в Гамильтоне, отправляясь покорять волны при каждом удобном случае. Я работала в кафе, поступила в Технологический институт Уаикато – местный колледж. Сначала, памятуя о нашем семейном ресторане, на факультет кулинарии и организации приема гостей. Но там собралась веселая компания, обожавшая вечеринки, и мне с трудом удавалось противостоять волне их безудержного пьянства.

Я подружилась с одной женщиной, занимавшейся ландшафтным дизайном, и сменила специализацию. К моему немалому удивлению, это оказалось то что нужно. Мне нравилось работать на свежем воздухе, нравилось заниматься физическим трудом, и, как только начала постигать основы садоводства и разведения диковинных растений, я всей душой полюбила это дело.

Через год Нэн получила диплом юриста и переехала в Окленд, а я осталась в Гамильтоне, по выходным каталась на серфе в Раглане, устраивала свою жизнь. Связь друг с другом мы не теряли, и когда Саймон, уроженец Окленда, предложил мне переехать на север, наша дружба возобновилась. Теперь пару раз в месяц мы встречаемся за ужином где-нибудь близ ее юридической конторы в центре города и делимся последними новостями.

Сегодня вечером я почти сразу нахожу парковочное место и иду в Бритомарт, в наше любимое заведение – итальянский ресторан, который нам обеим напоминает о детстве. Нэн, худая, стройная, стоит перед рестораном. Волосы ее уложены «французским узлом», и эта прическа идеально сочетается с формой ее лица.

– У них сегодня спецобслуживание, – докладывает она. – Придется поискать другое место.

– Без проблем. Есть предпочтения?

– Может, прогуляемся за несколько кварталов? В кафе, где подают тапас, выступает испанский гитарист. Все о нем только и говорят.

– Отлично. Идем.

Нэн делает несколько шагов и останавливается.

– Ой, подожди. Тут официантка хотела с тобой поговорить.

– Официантка?

– Да. Симпатичная, с красивыми волосами. Она сказала, что ей нужно увидеть тебя, когда ты подойдешь.

– По поводу?

– Понятия не имею.

Мы обе нерешительно заглядываем в переполненный ресторан.

– Думаю, это не к спеху, – говорю я. – Я умираю с голоду.

– Я тоже. – Нэн энергично берет меня под руку, и мы идем в горку, обмениваясь новостями. Дело, которое она ведет, наконец-то дало результаты. Нэн про дом известно, и я ей рассказываю о том, как мы там поработали вместе с Роуз.

Дойдя до кафе, мы устраиваемся за столиком на мощеной кирпичом улице, в стороне от толпы, стоящей в три ряда у бара. В основном это элегантно одетые миллениалы из расположенных поблизости офисов.

– Популярное заведение, – отмечаю я.

– Вечер пятницы. – Нэн заказывает себе мартини, а мне – газировку с лаймом, и мы принимаемся за еду – жареные падронские перчики и фаршированные оливки с хлебом. В вышине в просветах между домами золотится небо, насыщенное радужностью далекого дождя. Я расслабилась.

– Ты лучше скажи, – спрашиваю я, – кто, по-твоему, убил Веронику Паркер?

– Актрису-маори?

– Ту, что построила Сапфировый Дом.

– Все верно. Она, ко всему прочему, еще и маори. Этим, в числе многого другого, она и выделялась среди остальных.

– Я помню.

– Вообще, конечно, она – завораживающая личность. – Нэн кладет в рот оливку, глядя на мужчину в строгом деловом костюме. В целом, сотрудники компаний здесь соблюдают установленный дресс-код, одеваются строго и элегантно, не то что в США, где принят более свободный стиль одежды. – Не понимаю, почему никто еще не написал о ней серьезную книгу. Девушка из Новой Зеландии добивается успеха в Голливуде, на Олимпийских играх влюбляется в другого уроженца Новой Зеландии. Долгие годы их связывает безумная страсть, потом ее убивают.

– Не забывай, он тоже умер.

– Да. Где-то через пару лет, верно?

– Да. – Я обожаю падронские перчики. Те, что принесли нам, маленькие, имеют нежный вкус, идеально прожарены и посолены в меру. Я кладу один на мягкий хлеб и кусаю бутерброд. – Может, это его жена?

– С нее почти сразу сняли подозрения. Она во время убийства находилась с родными или еще с кем-то. Точно не помню.

Гвенет увлекается историей Окленда, и мы втроем уже не раз спекулировали на эту тему, когда перекусывали в книжном клубе, обедали или ужинали где-нибудь вместе. Я безумно рада, что Гвен и Нэн понравились друг другу. Две мои ближайшие подруги, худо-бедно заменяющие мне сестру.

– Не жена. Не сестра Вероники, – перечисляю я. – Не Джордж. Тогда кто?

Нэн скептически передергивает плечом.

– Думаю, все-таки Джордж. Улик против него не нашли, но за ним ходила слава ревнивца. Если человека убивают в его собственном доме, то убийца, как правило, кто-то из близких.

– Но ведь он ее обожал.

– Да, но если его постоянно испытывали на прочность…

– Нет. Этого я просто не могу представить. О домашнем насилии никогда нигде не упоминалось. Вообще ни о каком насилии. – Наслаждаясь беседой, я кладу локти на стол. – Мой отец был ревнивцем, но маму он никогда бы не убил.

Нэн наклоняет голову.

– Не припомню, чтобы ты говорила об этом раньше.

До меня доходит, что я высказалась о своем настоящем отце, а не о том, которого выдумала. Я холодею. Никогда еще я не была столь неосторожной!

А Нэн выжидающе смотрит на меня. Может быть, я стану меньше чувствовать себя одинокой, если расскажу кое-что о своей прошлой жизни.

– Да я об этом особо не думаю… – ложь; я ставлю заслон воспоминаниям, но они все равно меня тревожат, – …но он был ревнивый человек. Типичный итальянец, во всем. А вот мама была женщина неординарная. Отношения между ними были неровные. Она была заметно моложе него и поражала красотой. Просто писаная красавица. С совершенно роскошной фигурой, которую отец любил видеть в дорогих облегающих туалетах.

– Ну-ну, рассказывай.

– Мне кажется, ей нравилось, что он ее ревнует. – Отпиваю глоток воды со вкусом лайма, чуть приотворяя дверь в тот давний мир. Я предельно осторожна, опасаясь того, что таится за этими дверями, но сковывающее меня напряжение (чего до сей минуты я даже не осознавала) немного ослабевает. – Таким образом она им управляла. Мужчины с мамой всегда флиртовали, подкатывали к ней, и она поощряла их ухаживания. – Мама предстает в моем воображении. На ней облегающее красное платье с глубоким квадратным вырезом, в котором виднеется ложбинка между грудями. Она смеется на террасе с видом на океан. Отец хватает ее за запястье и тащит за собой в темный альков под пышными кистями глицинии, что свисают с перголы. Он прижимает ее к столбу, утопающему в листьях и цветах, и целует. Я видела, как сливались их языки и тела. Мама рассмеялась, папа от нее отстранился, шлепнул по попе, и она, покачивая бедрами, пошла на террасу, к гостям.

Восхищаясь маминым умением подчинять себе мужчин, я следовала за ней по пятам, имитируя ее виляющую походку и манеру отбрасывать назад волосы. На мне было шифоновое платье, которое мама сшила из своего пеньюара, и я балдела оттого, как восхитительно черная прозрачная ткань струится вокруг моего девятилетнего тела. Желая насладиться этим ощущением, я закружилась. И юбка, взметнувшись вверх, закружилась вместе со мной, но я знала, что мои шортики и коротенький топ почти полностью скрыты. Мои ноги и живот обдало прохладным воздухом. Какая-то женщина поблизости засмеялась, какой-то мужчина негромко захлопал в ладоши.

– Сюзанна, у твоей дочки – врожденный талант.

Довольная вниманием гостей, я старалась понравиться еще больше – кружилась, услаждая их взоры, танцевала, как мама, покачивая бедрами и плечами. И видела, что моя публика покорена. Все лица вокруг были обращены на меня, словно я – солнце, словно я – королева.

Кто-то сгреб меня в охапку и оторвал от пола. Это Дилан перекинул меня через плечо.

– Завтра в школу, детка, – напомнил он. – Попрощайся с гостями.

У него на плече я, как фигуристка, выгнула спину, вытянула носочки и высоко подняла плечи, посылая воздушные поцелуи обеими руками. Посетители любили меня. Они стали хлопать и свистеть, когда Дилан понес меня прочь.

– Ау? – окликает Нэн.

– Извини, задумалась. Вспомнила кое-что из далеких времен, – улыбаюсь я. – Интересно, Вероника тоже пыталась заставить Джорджа ревновать? Может, конечно, она зря старалась, он относился к ней как к своей собственности.

– Да нет, им, наверно, двигало более сильное чувство, чем собственнический инстинкт. Если не ошибаюсь, ей нанесли двенадцать ножевых ранений, а то и больше, да?

– М-м.

– На такое толкает страсть.

И я снова представляю своих родителей, на этот раз в другое время, гораздо позже. Мама швыряет в отца то ли поднос, то ли бокал для виски.

– Можно поискать в светской хронике того времени, о них наверняка писали, – добавляет Нэн. – В этом городе в ту пору они слыли знаменитостями. Эффектные, эксцентричные, страстные.

– Джордж открыто жил с ней?

– Это тебе Гвенет точно скажет. Но, в принципе, думаю, да. Его жена житья им, конечно, не давала, но жили они в Сапфировом Доме.

Я киваю, сощуриваю глаза, размышляя. И вдруг вижу: по улице, что тянется перпендикулярно переулку, в котором мы сидим, идет женщина в мятом красном сарафане; у нее толстая коса, падающая ей на спину. Рядом с ней шагает мужчина. Одной рукой обнимая женщину за плечи, он быстро наклоняется и целует ее, словно не может устоять перед соблазном. Есть что-то знакомое в том, как она поднимает к нему лицо. Встрепенувшись, я вскакиваю на ноги, чтобы бежать за ней, за моей сестрой.

Кит.

Она исчезает за углом, и я осознаю, что чуть не выставила себя на посмешище. Воспоминания детства, стремление понять свой новый дом и его бывшую хозяйку вызвали у меня ностальгию. Вот и мерещится бог весть что.

Но на одно долгое мгновение мне отчаянно хочется, чтобы это действительно была она.

* * *

Я еду по мосту, а перед глазами снова возникают картины того вечера на террасе. Это было еще до того, как родители объявили друг другу войну. Где была в тот вечер Кит? Я роюсь в памяти и нигде ее не нахожу. Может быть, она читала книжку в нашей комнате.

Нет, Дилан опустил меня на ноги у диванчика в зале, который часто пустовал. Уголек спал под столом, а в углу на диванчике притулилась моя сестра с растрепанными волосами: некоторое время назад она тоже танцевала со мной на террасе. Платье из синего пеньюара, что сшила для нее мама, она сняла и сейчас спала в шортах и грязной футболке. Дилан взял ее на руки, она положила голову ему на плечо, теснее прижалась к нему. Как и мой отец, ее он любил больше, чем меня, и я, конечно, злилась. Босиком, пританцовывая, снова вышла на террасу.

– Джози, идем! – окликнул он меня. – Спать пора.

– Не волнуйся, Дилан, – дурашливым голосом отвечала ему мама, беря меня за руку. – Она со мной.

Я показала Дилану язык, уверенная, что это заставит его кинуться за мной, но он лишь бросил на меня раздраженный взгляд и, покачав головой, понес Кит из ресторана. Я знала, как все будет. Он проследит, чтобы она почистила зубы, потом уложит ее в постель и, если сестра разгуляется, почитает ей сказку. Мне хотелось побежать за ними, но мама сказала:

– Потанцуй с мамой, милая. – И закружила меня.

В тот вечер в ресторане ужинал Билли. Я видела, как мама флиртует с ним, хотя он был очень молод, почти подросток. Восходящая звезда телеэфира, на первых порах он наведывался в наш ресторан в сопровождении своего агента. Родители всегда радовались приходу Билли. Его появление придавало престиж нашему заведению. Билли был брюнет с голубыми глазами, и все предсказывали ему блестящую карьеру в шоу-бизнесе. Он пригласил маму на танец и протянул руку мне. И я сразу забыла про свою зависть к младшей сестре, которой в семье доставалось все внимание.

Дверь в прошлое захлопывается. С тех пор прошла целая жизнь, полная секретов и лжи. В темноте я возвращаюсь домой. По щекам текут слезы. По ком я плачу? По сестре, по Дилану? Или, может быть, по той маленькой девочке, что неистово кружилась в танце по террасе на потеху пьяным взрослым?

Я не помню, пришел ли за мной Дилан, отвел ли меня спать. Зато я живо помню, что пила пиво Билли. Со смехом наблюдала, как он наливает мне алкоголь в кофейную чашку, скрывая от окружающих, что я на самом деле пью. От пива щипало в носу. Оно унесло мою печаль, заставляя танцевать и танцевать. Глядя на звезды, я кружилась вместе с океаном, с ночным небом, с Билли, с какой-то леди, которая позже подошла ко мне. Я помню, как на цыпочках обходила пустые столы, украдкой допивая остатки коктейлей на дне бокалов. Помнится, думала тогда: я могу делать, что хочу, быть, кем хочу.

Мне по силам абсолютно все.

Глава 13

Кит

Мы молча шагаем в горку. Хавьер обнимает меня за плечи. Прежде мне это всегда доставляло неудобство, а теперь – очень даже комфортно, потому что мы оба высокие, идем примерно в одном темпе, и у меня, как это обычно бывало, не возникает желания, сбросить с себя мужскую руку. На самом деле, после долгого, полного событий дня я с ног валюсь от усталости.

Хавьер тоже не делает попыток завязать разговор. Иногда что-то напевает себе под нос, а так просто идет рядом. Может быть, думает о своем несчастном друге из Мадрида. О своей жизни он много не рассказывал, но, возможно, он просто рад, что уехал на время из родного города.

Как и я. Пытаюсь думать о сестре, о том, как найти ее, но заставить себя не могу. Завтра продолжу поиски. В конце концов жила же я без нее больше четырнадцати лет. Вряд ли она сию секунду подастся куда-то еще.

В кои-то веки мой гиперактивный мозг отдыхает. Сейчас, после того как прошел дождь, стало прохладнее, и сразу видно, что сегодня вечер пятницы. На улицах полно студентов и молодых служащих. Из заведений, мимо которых мы проходим, несется музыка.

Смеркается. Из еды у меня в номере почти ничего, мое платье утратило приличный вид. Я жутко проголодалась.

– Может, пиццу с собой прихватим? А то у меня только кофе и яйца.

– К себе приглашаешь?

Раньше я, наверно, струсила бы, но сейчас киваю.

– У меня есть продукты, – говорит Хавьер. – Может, лучше ко мне?

– А ты умеешь готовить?

– Вполне прилично. А ты?

– Отец не позволил бы мне не уметь, – улыбаюсь я, глядя на него снизу вверх, и это тоже огромное удовольствие: не часто встречаются мужчины, которые были бы выше меня. – Особенно хорошо у меня получается выпечка.

– На чем специализируешься?

– На тортах.

– В Испании мы не делаем такие сладкие десерты, как в других странах. Пробовала пирог «Сантьяго»?

– Да. С миндалем, очень вкусный.

– Знаешь, как его печь?

– Никогда не пробовала, но, думаю, сумею.

– Может быть, как-нибудь испечешь. – Он подмигивает. – Для меня.

– Может быть. – Словно нам отпущено быть с ним вместе не считанные дни, а всю дальнейшую жизнь.

В отеле мы заходим в лифт. Хавьер наклоняется и целует меня.

– Ты не против, если сегодня я приготовлю что-нибудь для тебя?

– Нет.

Выхожу на своем этаже, чтобы принять душ и переодеться. Хавьер поднимается выше. В коридоре, что ведет к моему номеру, впервые за целый день я остаюсь одна, и внезапно все, что сегодня происходило, кажется мне сном.

Я мгновенно пробуждаюсь, и меня охватывают печаль и изнеможение. Проблемы, что ждут меня, разом наваливаются. Почему моя сестра сымитировала свою смерть? Где она? Вдали от дома я ясно осознаю, что устала от своей работы в отделении неотложной помощи. Как там без меня Бродяга? Может, опять маме позвонить? Так ведь я с ней только сегодня утром разговаривала.

А кажется, так давно.

Встаю под душ – какое наслаждение! – смываю с тела и волос морскую воду, кровь, дождь. Шампунь источает аромат мандаринов. Закрыв глаза, я нежусь в благоухании мыльной пены…

Я снова на пароме, прижата к ограждению, Хавьер целует меня – полнейший восторг. Его сочные губы, искусные ласки, то, как он бережно поддерживает мою голову…

Я распахиваю глаза. А стоит ли? Не пожалею ли я потом?

Сквозь стекло душевой кабинки смотрю на свое нечеткое отражение в запотевшем зеркале. Вспоминаю, как призналась, что мне неведомо состояние полного счастья, и вдруг спохватываюсь: какая же я дура! Чего я жду?

Может быть, в кои-то веки мне выпал шанс хотя бы приблизительно понять, что это такое. Судя по всему, Хавьер знает, как подступиться к счастью, где его искать. И если мне удастся урвать пару дней счастья, зачем же отказываться?

Внутренний голос робко нашептывает, что Хавьер опасен для моего душевного равновесия. Я его заглушаю, решив, что желаю хоть раз насладиться маленьким безрассудством. Это всего лишь несколько дней, убеждаю себя. За такое короткое время ничто не может пустить глубокие корни.

В общем, я сушу свои вьющиеся волосы, оставляю их распущенными, надеваю простую одежду, которую он легко сможет снять, когда настанет час, и поднимаюсь наверх.

* * *

Он живет на несколько этажей выше, номеров там меньше. Перед его дверью я останавливаюсь, прикладываю руку к животу. Тихо играет музыка, слышно звяканье то ли кастрюли, то ли тарелок. Мой нос улавливает запах румянящегося лука.

Что я делаю? Хавьер во многих отношениях… во всех… принадлежит к тому типу мужчин, которых я обычно избегаю. Я не встречаюсь с подходящими мне мужчинами. Дала от ворот поворот хирургу, который настойчиво ухаживал за мной более полугода, пока наконец не понял, что я действительно не хочу за него замуж. Отказала подтянутому полковнику, который был доставлен в больницу с переломом руки и очаровал меня своими шоколадными глазами.

Мужчины, с которыми я сплю – и сразу оговорюсь, что цель моего визита сюда секс, – в той или иной степени вариации серфера, с которым я развлекалась прошлым летом, или бармена из ресторана, где люблю ужинать несколько раз в месяц, или даже энергичного коллеги моей матери, смуглого, обаятельного товарища, мечтающего о музыкальном поприще, хотя, на мой взгляд, он для этого староват.

Если сравнивать Хавьера с Крисом, тем самым серфером, их даже к одной породе не причислишь. Хавьер – зрелый самодостаточный человек, в ладу с самим собой; глядя на него, думаешь, что в жизни все просто. Каждая клеточка моей кожи взывает к его рукам. Уши хотят слышать его звучный голос. Губы жаждут прикосновения его губ.

А пустой желудок напоминает мне, что ему нужна пища. Я поднимаю руку и стучу. Хавьер открывает дверь и взмахом кухонного полотенца приглашает меня войти.

– Боялся, что ты передумаешь, – говорит он.

Я и вправду довольно долго стояла перед его дверью.

– Ты обещал меня накормить. От подобных предложений я редко отказываюсь.

Он убирает мои волосы мне за плечи и касается моей шеи.

– Так ты пришла сюда поесть?

Я смотрю на него и качаю головой. Его губы трогает улыбка, ладонью он проводит по моей щеке.

– Хорошо. Проходи, присаживайся. Сейчас налью тебе вина.

Я продвигаюсь глубже в его номер, который как минимум вдвое больше моего: спальня размещается в отдельной комнате; полноценная нарядная кухня – вся сплошь из аквамаринового стекла и нержавейки. Стиль отличный от того, что мне привычен. Отражение вкуса оклендцев. Номер угловой, и балкон, начинаясь от стеклянных дверей гостиной, заворачивает за угол и тянется до спальни. С него открывается вид на центр города и лежащую за ним гавань.

– Мне нравится это здание. Оно такое… экстравагантное, что ли? Я чувствую себя сибариткой.

– Его изображения печатают на открытках и кофейных чашках.

– Даже так?

– Да. – Хавьер приносит мне полный бокал белого вина. – Из местного винограда. Попробуй.

– Спасибо. – Я отпиваю малюсенький глоток, сознавая, что ступаю по зыбким берегам озера, наполненного водами утомления, сексуального возбуждения и сбоя суточного ритма организма. Однако вино, как бриз, – бодрящее, свежее и не очень сладкое. – Потрясающе.

– Отлично. – Хавьер возвращается на кухню. К моему приходу он переоделся, волосы на концах влажные. На нем джинсы и рубашка хенли лилово-синего цвета, ткань которой естественно и элегантно облегает его торс.

– Что стряпаешь?

– Наипростейшее блюдо – tortilla espaola, Знаешь такое?

Я мотаю головой.

Подтянув до локтей рукава рубашки, с кухонным полотенцем на плече, Хавьер наклоняет и встряхивает глубокую широкую сковороду на длинной ручке со слегка обжаренным картофелем и прозрачным луком. Потом солит смесь и вываливает ее в миску со взбитыми сырыми яйцами. У меня урчит в животе.

– В Мадриде это – традиционное блюдо, как сэндвичи в Штатах.

– В Штатах всюду сэндвичи? Что-то не замечала.

– Да на каждом шагу! – фыркает Хавьер. – Куда ни зайди, везде сэндвичи! Сэндвичи с индейкой, с жареным сыром, гамбургеры, субмарины.

– Просто сабы, – смеюсь я. – Субмарина – это подводная лодка.

– Да. – Он сверкает улыбкой, отчего на его лице прорезаются тоненькие морщинки. – Сабы. Обожаю. С ветчиной и салями, со всеми овощами.

– Я тоже. И гамбургеры люблю. А чизбургеры так еще больше – чем жирнее, тем лучше.

– Да, чизбургеры – отменное блюдо. – Хавьер соскребает со сковородки остатки картофеля с луком, затем снова льет в нее растительное масло, выравнивает его по всей поверхности, ловко наклоняя сковороду из стороны в сторону. Держа ладонь над конфоркой, проверяет температуру, потом ставит на нее сковороду и выливает в нее яично-картофельную смесь. – Теперь самый ответственный момент, – говорит он со всей серьезностью. – Нужно проявить терпение, яйца должны прихватываться медленно.

Мы оба наблюдаем, как края и затем серединка омлета постепенно затвердевают, и, когда вся жидкость на его поверхности испаряется, Хавьер снимает с плиты сковороду и мастерски подбрасывает яично-картофельный блин, так что тот переворачивается в воздухе и падает на сковороду незажаренной стороной. Прислонившись к столу, Хавьер приподнимает бровь и криво улыбается.

– Я произвел на тебя впечатление?

– Да, – смеюсь я, слыша из его уст собственные слова. – Огромное.

Омлет готов, и мы садимся рядом на диване.

– Стол есть, но смотри, где он, у стены, никакого простора…

Нашим взорам открывается гавань. Яйца прожарились идеально; в сочетании с картофелем и луком – аппетитное домашнее блюдо.

Мы оба набрасываемся на еду, словно голодные юнцы.

– Вкуснотища, – хвалю я. – Нужно внести это в свой короткий список блюд, которые я стряпаю для себя дома после работы. – Я отпиваю глоток вина. – Только вот яйца всегда забываю купить.

Его тарелка пуста.

– Еще положить?

– Да. Не сочти за свинство с моей стороны.

Смеясь, он снова наполняет мою тарелку и садится рядом. Мы смотрим на огни, размечивающие гавань. Из проигрывателя льются тихие звуки испанской гитары. Мне кажется, что они имеют цвет – бледно-зеленый. Гуляют по комнате, будто ветер, заставляя распускаться цветы. Я вспоминаю, как Хавьер стоял на сцене и, склонившись над микрофоном, пел о любви.

– Ну, наверно, у вас там в магазинах существует служба доставки для таких занятых женщин, как ты. Сам я без яиц с голоду бы помер, – произносит Хавьер после небольшой паузы.

– Да всегда говорю себе: все, иду в магазин. И иду. Покупаю кошачий корм, молоко, а про все остальное забываю, – пожимаю я плечами.

Я быстро управляюсь с добавкой – то ли в предвкушении плотских утех, то ли и вправду так сильно проголодалась – и тщательно вытираю губы. Хавьер забирает у меня тарелку, кладет ее поверх своей на журнальном столике и, придвинувшись ко мне ближе, убирает волосы с моей шеи.

– Расскажи про своего кота.

– Его зовут Бродяга, – отвечаю я, в наслаждении закрывая глаза: он губами касается впадинки между мой шеей и плечом.

– Люблю кошек, – бормочет Хавьер.

– Он дикий черный кот. Подобрала его на улице. – Я поворачиваюсь к Хавьеру, беру в ладони его лицо и целую. Подбородок у него прямо шелковый, куда более гладкий, чем был на пароме. – Побрился.

– Да, – выдыхает Хавьер, отвечая на мой поцелуй. Как и на пароме, мы долго целуемся, и меня изумляет, что от одних только поцелуев можно получить столь неповторимое сексуальное наслаждение.

Потом он встает, протягивает мне руку, и я следую за ним в спальню. Стягиваю с себя блузку, помогаю ему снять рубашку. И вот я уже без бюстгальтера, мы соприкасаемся телами и снова целуемся, целуемся с нарастающей горячностью. Задыхаясь, хватая ртом воздух, я чувствую, как его ладони проникают под мягкий пояс моих брюк, помогают мне освободиться от них. Начинаю расстегивать на нем джинсы, но он меня останавливает:

– Позволь я сам.

А потом, обнаженные, мы валимся на постель. Моя потребность столь велика, что мне хочется укусить его. И я его кусаю, в плечо. Меня возбуждает его большое мускулистое тело. Меня возбуждает его язык. Его рот, зубы, щиплющие меня, крепкие руки. Мы сливаемся, почти с остервенением, и мне это доставляет удовольствие. Мне нравится его натиск, нравится его мощь, нравится, что он внутри меня и я сжимаю его в своих объятиях. Я оплетаю его ногами, и мы, продолжая ритмично двигаться, достигаем оргазма. Я издаю гортанный возглас. Потные, мы обмякаем и лежим вместе в темноте, тяжело дыша.

– О боже, – выдыхаю я, засасывая в рот мочку его уха.

– М-м, – соглашается он и, подняв голову, долго смотрит на меня, а потом нежно целует. – Чудесно.

А потом мы ложимся рядом, и он привлекает меня к себе. В принципе, я этого не люблю, но сейчас, когда я так далеко от дома и вообще не в своей стихии, мне приятно. Он крупнее меня, и, укрытая его телом, я чувствую себя уютно и спокойно. Усталая донельзя, я проваливаюсь в глубокое забытье.

* * *

И снова тот же сон.

Я сижу на скале в бухте, рядом со мной Уголек. Мы смотрим на мятущийся океан. Вдалеке Дилан скользит на доске. На нем вместо гидрокостюма одни только желто-красные шорты. Он счастлив, по-настоящему счастлив, и потому я не хочу предупреждать его, что волна рушится.

А потом она швыряет его, он исчезает в море. Уголек лает, лает и лает, но Дилан не выныривает. Море успокаивается, и на его серебристой глади, простирающейся до самого горизонта, ни одной выпуклой точки.

Я резко открываю глаза. Слава богу, что Хавьер рядом, придавливает меня своим телом. Сердце колотится. Я делаю глубокий вдох. Успокойся. Успокойся. Это всего лишь сон.