Когда мы верили в русалок О'Нил Барбара
В меня словно молния ударила, до того я потрясена. Она жива.
– Вы случайно не знаете, как ее зовут? – Официантка склоняет набок голову, и я с запозданием понимаю, как подозрительно это выглядит со стороны: у меня есть фотография женщины, которую я ищу, но имени ее я не знаю. – Мне она известна как Джози, но, думаю, теперь у нее другое имя.
– Хм-м. – Лицо ее становится непроницаемым, и у меня создается впечатление, что нынешнее имя Джози официантке известно, но мне она не говорит. – Боюсь, я не знаю.
– Что ж, ладно. – Подавляя в себе одновременно разочарование и облегчение, я сую телефон в карман. – Скажите, пожалуйста, в тот вечер, когда горел ночной клуб, здесь в округе имело место какое-нибудь событие? Торжество, концерт или еще что-то?
Губы ее белеют.
– Она пострадала на пожаре?
– Нет, нет. Простите. Мне просто интересно, что еще могло быть здесь в тот день.
Официантка переводит взгляд на Хавьера, и в ее глазах мелькает нечто такое, чему я не могу подобрать определения, – восхищение, узнавание, изумление. Она еще больше выпрямляет спину.
– Не припомню.
– Спасибо. – Я киваю Хавьеру. – Пойдем осматривать достопримечательности.
– Ты уверена? – Он притрагивается к моей спине, и мы уходим. Я вижу, как он кивает официантке.
Мы идем к центральному городскому причалу.
– Похож на ресторан твоего отца? – спрашивает Хавьер.
– В чем-то да. Там тоже в меню были канноли, свежая моцарелла, макароны с чернильными кальмарами. А самое главное… – я бросаю взгляд через плечо, – внешне он почти такой же. Думаю, сестре бы он понравился, если б она знала про него.
Хавьер кивает, но больше ни о чем не спрашивает. До пристани всего два квартала. Мы ныряем в относительную прохладу здания паромного терминала.
– Что ты хочешь посмотреть? – спрашивает он. Стоя бок о бок, мы изучаем список экскурсий.
Я безумно рада, что имею возможность сосредоточиться на чем-то еще, кроме сестры. Ни одно из названий мне ни о чем не говорит, и я пожимаю плечами.
– Понятия не имею.
– Тогда смотрим все?
– Почему бы и нет? – опрометчиво отвечаю я.
Хавьер платит за билеты, я покупаю нам у лоточника кофе в бумажных стаканчиках и два пирожка. Сев на белую скамейку в здании паромного терминала, я потягиваю кофе с молоком и жую слоеный пирожок с яблочной начинкой, а сама наблюдаю за Хавьером. Он аккуратно создает нечто вроде настольной диорамы: расстелил салфетку на скамейке, с одной стороны поставил кофе, в середину положил пирожок. После бассейна и прогулки я умираю с голоду. Мимо идут люди, о чем-то переговариваются; родители тащат за собой капризничающих детей. Туристы со всех концов света. На паром, следующий на вулканический остров, выстроилась очередь из пассажиров в добротном походном снаряжении. Судно покачивается на воде.
– Люблю паромы, – говорю я.
– Почему? – Хавьер дужкой цепляет очки за планку рубашки, с восхищением рассматривая слоистые края пирожка. Луч света, падая на него, отбрасывает удлиненную тень ресниц ему на щеки. Он с наслаждением кусает пирожок.
– Не знаю, – признаюсь я и, пытаясь найти объяснение, перечисляю образы, которые приходят на ум. – Лестницы. Аккуратные ряды стульев. Открытое пространство над головой в солнечные дни. – Я отпиваю кофе. – Вокруг вода. Мне это всегда нравилось. В семье мы всегда говорим, что не можем спать, если не слышим океана.
– Его шум умиротворяет, – соглашается Хавьер. – А я люблю паромы за то, что сядешь на них, и судно везет туда, куда тебе надо. Не нужно ни карту смотреть, ни за рулем мучиться. Книжку можно почитать.
– Я думала, все мужчины любят водить автомобили.
Он выразительно пожимает плечами, как бы говоря: «Не так уж, но что поделать?»
– В современной жизни это – необходимость, но удовольствие редко доставляет.
Я склоняю голову, пытаясь прикинуть, какой у него автомобиль.
– Ха. А я могла бы живо представить, как ты мчишься по извилистой дороге в кабриолете.
Уголок его рта поднимается в едва заметной улыбке.
– Романтично.
– Сексуально. – Я выдерживаю его взгляд. – Как в одном из фильмов шестидесятых, где герой разъезжает по побережью Монако.
– Боюсь, я тебя разочарую, – смеется Хавьер.
Я откидываюсь на спинку скамейки.
– Какая у тебя машина?
– «Вольво». – Прозрачный кристаллик сахара падает на его большой палец. – А у тебя? Или предлагаешь, чтобы я угадал?
– Ни за что не угадаешь.
– М-м. – Прищурившись, он подбирает кристаллики сахара с руки и кладет их в рот.
– Я не знаток американских автомобилей. Что-нибудь типа «мини»?
– Нет, – смеюсь я. – Это, конечно, милые машинки, но у меня джип.
– Джип? Внедорожник, что ли?
– Не совсем. Просто я вожу с собой на пляж серф, а для него нужно место, так что… – Я смотрю на горизонт. – В общем, это практично.
– Хм. Серфинг. – Хавьер немного озадачен.
– Что?
– Думаю, как бы это сказать.
Я улыбаюсь, понимая его затруднение.
– Ну-ну.
– Я думал, серфингом увлекаются только подростки? – произносит он вместо того, чтобы сказать: «А ты не слишком стара для этого?»
– Молодец, справился. – Я комкаю салфетку и бросаю ее в бумажный пакет, который нам дали, затем протягиваю его Хавьеру, предлагая ему тоже избавиться от мусора. – На доску я впервые встала, когда мне было семь лет. – Я вспоминаю Дилана, как он стоял у меня за спиной на длинной доске, держа руки наготове, чтобы подхватить меня, если потребуется. Ловить меня ему ни разу не пришлось. – Серфинг у меня в крови.
– Это опасно?
– Да нет. Ну, опасно, конечно, если не умеешь, а я умею. А ты пробовал когда-нибудь?
– Да как-то не представилось случая. – Хавьер прислоняется к спинке скамейки, вытягивает на ней руку во всю длину. Лопаткой я ощущаю тепло его пальцев. – Что тебя в этом привлекает?
Я кладу ногу на ногу, обхватываю колено обеими руками, переплетая пальцы, смотрю на бухту. Смотрю и вспоминаю: мои ладони скользят по воде, на губах вкус соли, доска дрожит под моими ногами. «Давай, вот так, молодец», – подбадривает меня Дилан.
– Поймать волну, прокатиться на ней… это такое упоение. Вообще ни о чем не думаешь. Просто скользишь и все.
Хавьер молчит, неотрывно глядя мне в лицо. Пальцами касается моей спины, ведет ими по позвоночнику, посылая предупредительные импульсы сквозь мое тело, – стопроцентная химия. Огонь возбуждения трепещет и разгорается под его пристальным взглядом.
– Что? – не выдерживаю я наконец.
– Ничего, – улыбается он. – Мне нравится смотреть на тебя.
Я приглаживаю волосы. Мне льстит его внимание, но я вдруг становлюсь косноязычной, что на меня совсем не похоже. Обычно именно я задаю тон, поскольку мужчины нередко робеют в моем присутствии: так уж действуют на них моя профессия, мой рост. Опустив руку на колени, я тоже смотрю на Хавьера. На его лоб и массивный нос, на расстегнутый ворот рубашки, Глядя на Хавьера при солнечном свете, я прихожу к выводу, что ошиблась в оценке его возраста. Поначалу я решила, что ему едва за сорок, но теперь думаю, что он старше. Ему лет сорок пять. Или даже чуть больше.
Впрочем, это неважно. Легкое прикосновение пальцев Хавьера к моей спине, его открытый пристальный взгляд вызывают у меня ощущение расширения пространства, словно мое энергетическое поле раздвигается, пытаясь найти край его. Меня это согревает, и мне вспоминается одна научная статья, в которой говорится, что можно влюбиться в человека, если с полминуты неотрывно смотреть ему в глаза.
Я не влюбляюсь, но, думаю, это мгновение запомню надолго. Его ладонь перемещается, ложится на мою шею. Большим пальцем он легонько теребит мочку моего уха.
Кто знает, долго мы так просидели, в плену своих чувств и ощущений? Голос, объявляющий о том, что прибыл наш паром, не нарушает очарования мгновения. Оно не отпускает нас, подобно налипшей на пальцы паутине. Хавьер берет меня за руку, и мы заходим на паром. И я рада этому физическому контакту. Оно как надежный якорь, привязывает меня к нему, а его – ко мне.
– Наверх? – предлагает Хавьер.
На мгновение я представляю, какой хаос сотворят с моими волосами ветер и влажность, но все равно киваю, и мы занимаем места под открытым небом, на ярком солнце Новой Зеландии. Совершенно естественно, будто мы с ним вместе сто лет, Хавьер берет мою ладонь и переплетает свои пальцы с моими. И я не отнимаю руку, хотя она немного потная, да и вообще держаться за руки – это не мое.
Глава 10
Мари
Мы с Роуз на пару отремонтировали и выгодно перепродали шесть домов. Роуз – сбитая грудастая брюнетка, яркий представитель поколения Миллениума. Носит очень короткие стрижки, ходит неизменно в футболках с ироническими надписями, джинсах и винтажных ботинках «Док Мартенс». Ее бойфренд свои курчавые волосы собирает в пучок и носит густую бороду, которая скрывает, как я подозреваю, не самое интересное лицо. Но он хорошо относится к Роуз, и это главное.
Мы встречаемся у Сапфирового Дома. Она визжит и ахает, прямо как я, а деревянные части особняка и вовсе приводят ее в экстаз, она восторгается еще больше, чем я. Отец ее держит склад пиломатериалов, и ей известны все виды древесины, имеющиеся в Новой Зеландии и не только. С благоговением она обводит инкрустированные узоры на стенах в прихожей, и перечисляет породы дерева, использованные при изготовлении лестниц, перил, рам, дверей.
– Отец тут рехнулся бы от счастья. – У Роуз сильный новозеландский акцент, свою речь она пересыпает сленгом из языка маори, и, когда говорит быстро, мне с трудом удается расшифровывать ее слова.
– Я подумала про него, – говорю я. – Может, он знает хороших плиточников.
– Наверняка.
Имея большой опыт совместной работы, мы действуем слаженно. Роуз начинает осмотр с комнаты по левую сторону от входной двери и, двигаясь по часовой стрелке, обходит нижний этаж. В руках у нее пачка постиков и клейкая лента трех цветов, которыми она, уверенно переходя из помещения в помещение, помечает все, что необходимо, по шаблону, который мы вырабатывали годами. Роуз – дипломированный специалист в области дизайна мебели, и я полностью полагаюсь на ее квалификацию, точно зная, что она отличит дешевое старье от достойного внимания антиквариата. Эпоха ар-деко ее любимая. Она сама занимается изготовлением мебели в мастерской, в которой помимо нее работают еще три других краснодеревщика. Много своих изделий они продают в Нейпире, где в 1931 году землетрясение почти все стерло с лица земли. Город был заново отстроен, причем в стиле ар-деко, который тогда как раз был в моде, и теперь его обитателям нужна соответствующая мебель. В конечном итоге Роуз полностью посвятит себя мебели, но пока ее помощь бесценна.
Нижний этаж я отдаю на откуп Роуз, а сама, вооружившись тем же комплектом орудий труда, поднимаюсь наверх и начинаю со спальни. Поставив на кровать коробку с клейкой лентой и постиками, я распахиваю стеклянные двери и выхожу на балкон, чтобы полюбоваться видом, теперь он мой. Сегодня утром море темное и неприветливое, волны раздражительно атакуют берег, в воздухе ощущается приближение шторма. Здесь я так же близка к морю, как в нашем доме у бухты, где окно комнаты, в которой мы жили с Кит, фактически нависало над утесом. Если высунуть из него голову, можно было увидеть прямо внизу под собой скалы, маленькую бухту со ступеньками справа и суровый каменистый извилистый берег, который с левой стороны убегал в бесконечность – тянулся до самого Биг-Сура и еще дальше, до Санта-Барбары и потом до Лос-Анджелеса.
Я ужасно скучала по тому побережью, моему побережью, но Новая Зеландия исцелила меня от этой тоски. Мой приезд сюда не был частью плана – плана как такового вообще не было, – но порой мне кажется, что сама судьба привела меня в эту страну, где зеленые горы и побережье острова, не имеющее ни конца ни края. Здесь мне суждено было встретить мужчину, не похожего ни на кого на свете, влюбиться и выйти за него замуж, родить ему детей. С этим мужчиной, моим Саймоном, купившим мне этот дом, потому что мне он нравится, я буду спать в этой комнате при распахнутых стеклянных дверях и слушать море.
Землю сотрясают слабые остаточные толчки, меня чуть покачнуло. Я хватаюсь за перила, не зная, способен ли дом противостоять землетрясению.
В памяти вспыхивает картина прошлого, в звуковом сопровождении: вой предупредительных сирен, водные потоки там, где их не должно быть, ор нестройных голосов – визг сопрано, наполненные страхом стоны теноров, басы, кричащие от боли. Запахи дыма и газа.
Эти образы блекнут относительно быстро: мелькнули, и их больше нет. Все минувшие годы я надеялась, что вот-вот наконец-то преодолею свое ПТСР[19]. Но излечиться от него не так-то просто. По словам моего психотерапевта, я слишком долго залечивала свою травму с помощью алкоголя и наркотиков, и теперь полное выздоровление займет гораздо больше времени.
Но даже ей известна лишь вершина айсберга. В тот день я ездила в Санта-Круз по скорбному печальному делу, все мое существо затопляли жгучий стыд и горе – слишком сильные эмоции для ребенка, каким я тогда была, хотя сама считала себя взрослой.
Ко времени того землетрясения уже многое было потеряно, но оно окончательно разрушило наши жизни – Кит, мамы и мою, – оставив на каждом из нас неизгладимый след. Порой я особенно остро ощущаю, как мне их не хватает. Обычно это бывает тогда, когда мне хочется соприкоснуться с той реальностью, с тем днем, и я вспоминаю, как стояла на обрыве, глядя на груду бетонно-древесных обломков, что громоздились на берегу. Мы втроем стоим и воем, прижимаясь друг к другу.
Довольно.
Я приступаю к тщательному осмотру спальни. Кровать застелена шелковым покрывалом. Оно слишком яркое, вряд ли оригинал. Я фотографирую его, затем кровать. Откинув покрывало, проверяю матрас – древний и невообразимо пыльный.
Из коробки с рабочими принадлежностями беру блокнот и, делая снимки, записываю информацию. Платяные шкафы – мечта любой женщины. Огромные, просторные, какие и требуются кинозвезде, чтобы разместить свой гардероб. Куда подевались ее наряды? На другой странице я помечаю, что надо бы изучить историю гибели Вероники и выяснить, как распорядились ее личными вещами. Возможно, сестра актрисы передала их в дар или еще куда-то.
В ванной я обращаю внимание на светильники, на типы лампочек, на цвета плитки, но, в принципе, работа здесь предстоит небольшая. Ванная нетронутая, практически новенькая. Кто-то здесь регулярно убирался, пыль толстым слоем нигде не лежит. Два широких многостворчатых окна выходят на море. Я их открываю, впуская бриз.
Острый запах водорослей и соли навевает еще одно сокровенное воспоминание: мы с Кит сидим на одеяле и перекусываем сэндвичами с тунцом и сладостями «Маленькая Дебби». Все это мама нам с вечера собрала в корзину. Позавтракав хлопьями с молоком, мы взяли корзину со снедью и пришли на берег. Мы часто так делали. Она, наша мама, не любила утро.
В тот день было облачно и прохладно, пахло морем и дождем. Мы были в джинсах и толстовках с капюшонами. Уголек сидел с нами, грыз вынесенный на берег обломок древесины, зажав его между лапами.
– Сегодня понедельник? – спросила Кит.
Я выдернула из сэндвича листик салата.
– А то ты не знаешь. – Ресторан по понедельникам не работал. Родители спали допоздна, и мы давно усвоили, что их лучше не тревожить.
– Но ведь в понедельник мы должны быть в школе?
– В школу не обязательно ходить каждый день. А в детский сад тем более. – Я училась во втором классе, и, кроме обедов и полок с книжками, которые нам разрешали просматривать, в школе меня больше ничто не привлекало. Читать я сама научилась еще до того, как пошла в первый класс, а кому нужна вся остальная дребедень? Мои одноклассницы были чванливыми задаваками, любили кукол, наряды и прочую ерунду. А я любила только книги, Уголька, Кит и океан.
Волосы Кит были заплетены в одну длинную косу, с которой она ходила уже пару дней, и оттого лицо ее обрамляли кудряшки, а на макушке они и вовсе стояли дыбом, будто она сунула палец в розетку. Щеки и нос ее усеивали веснушки, летом заметно темневшие от солнца, а кожа у нее была смуглая, почти такого же оттенка, как деревянные стены ресторана, – густого красновато-коричневого цвета. Многие вообще удивлялись, что мы сестры.
Просто Кит пошла в отца. Унаследовала от него бледно-оливковую кожу, темные волосы, большой рот. Она и высокая была, как он, по росту уже меня догнала, хотя я была старше.
– Но мне нравится ходить в школу, – заявила Кит. – Там узнаешь много интересного.
– Уу? Например?
– Мы проводим опыт с растениями.
– И что делаете?
Кит откусила бутерброд и стала в задумчивости жевать его.
– Мы посадили семена пяти разных растений и теперь наблюдаем, какое из них растет быстрее.
– Ну и чушь.
– А мне нравится. У них у всех разные листочки. Одни круглые, другие – вытянутые. Так интересно.
– Надо же. – Какая СКУКОТА, подумала я, но вслух этого не сказала.
– В школе много чем можно заняться.
– У нас и так тут дел полно!
Кит пожала плечами.
– Так сказала бы маме, что хочешь ходить туда каждый день.
– Она будет ругаться, – произнесла Кит, опуская глаза.
Я пихнула ее по ноге.
– Давай тогда я скажу. Пусть на меня покричит, мне все равно.
– Скажешь?
– Скажу. – Я убрала с лица волосы. – Если хочешь.
Она кивнула, ее зелено-золотистые глаза засияли, как пятаки.
– Я очень, очень хочу ходить в школу.
Десятки лет спустя в Окленде я веду пальцем по облицованному плиткой подоконнику. И лишь с появлением Дилана, а к тому времени прошел целый год, Кит стала ходить в школу каждый день. Это он устроил.
* * *
Закончив осмотр спальни, я приступаю к выполнению второй задачи, что наметила на этот день, – прочесываю дом в поисках документов, писем, дневников, всего, что могло бы пролить свет на прошлое Вероники. Спальня, как я уже выяснила, после того, как в ней навели порядок, больше никогда не использовалась. Кабинет мне тоже ничем не помог. В тех комнатах, где жила Хелен, я обнаруживаю стопки журналов (некоторые номера датированы аж 1960-ми) в пластиковых контейнерах, составленных один на другой до самого потолка. Маркером я пишу на них: МУСОР. В стенном шкафу – горы пряжи самых разнообразных видов, цветов и объемов. На своем планшете я помечаю, что нужно сдать ее в благотворительные магазины. Туда же пойдет большинство книг в мягком переплете. В основном это очень старомодные любовные истории и толстые романы об английской аристократии, которые, судя по всему, пользуются популярностью у определенной категории здешних читателей. В Америке я таких книг не видела, хотя романы о гламурной жизни рассчитаны примерно на ту же аудиторию.
Внимательно просматриваю книги, каждую по отдельности, но, прошерстив несколько высоких стопок, осознаю, что не найду здесь ничего, что захочу сберечь. Нелегко отвернуться от такого книжного богатства, но я почти сразу, едва включилась в бизнес по перепродаже домов, поняла, что буду глубоко сожалеть, если стану тележками таскать домой груды книг. Моя собственная библиотека грозит в скором времени выселить нас из дома, так что незачем захламлять наше жилище чужими книгами. На планшете я делаю пометку: «букинист». Тот часто отстегивает мне кругленькую сумму просто за возможность найти что-нибудь стоящее.
В остальных комнатах интересного еще меньше. В них находятся последние скромные принадлежности старой женщины, которая вела затворнический образ жизни. Телевизор 90-х годов, настольный компьютер, восседающий в одном углу, – бегемот из пожелтевшего пластика. Я включаю его из любопытства, он долго загружается, но в конце концов экран оживает. Связи с Интернетом нет, всего несколько программ: текстовый процессор, которым давно никто не пользуется, кое-какие старинные игры. Я улыбаюсь, представляя, как Хелен в цветастом платье раскладывает пасьянс.
Я щелкаю по текстовому процессору и, пока он открывается (для него это трудоемкая работа), я проверяю сообщение, что поступило на мой телефон от Нэн.
Получила твое послание. Поужинаем вместе пораньше?
Я хватаюсь за ее предложение: дома все равно допоздна никого не будет.
Да! Как обычно?
5:30?
Да.
Я закажу столик.
Довольная предстоящим выходом в свет, я убираю телефон в задний карман джинсов и просматриваю список папок на компьютере Хелен. Они строго упорядочены: в одной содержатся письма; во второй – перечни повседневных дел, которые, оказывается, можно распечатать; третья помечена как «Прочее». Я щелкаю по ней.
Дневниковые записи. Открываю. Может, там есть какие-то распоряжения или еще что. Мне ужасно неловко: дневники – это очень, очень личное, и, залезая в душу к чужому человеку, никогда не знаешь, что там найдешь.
Правда, в случае Хелен это просто описания, как прошел тот или иной ее день. Она связала пару носков для соседского ребенка. На завтрак съела тост с джемом. Пометила, что нужно оставить конверт для уборщиков. Я выключаю компьютер, решив, что отдавать его никуда не буду. Теперь считаю, что моя обязанность – уберечь ее частную жизнь от посторонних глаз.
В комнатах, что занимала Хелен, солнечно и светло, из окон открывается вид на море. Идеально подойдет в качестве кабинета для Саймона; ему будет комфортно. Может быть, одну стоит оборудовать под маленькую кухню.
По привычке я встаю и замираю в середине большой комнаты, впитывая ее цвета и стиль. Здесь, как и всюду в доме, планировка великолепная. Главное достоинство – окна: череда квадратов, каждый по-особенному обрамляет вид. Я оставлю их без штор, но, может быть, по краям повешу тяжелые гардины на кольцах.
Нет. Никаких гардин, только прозрачное стекло. Саймон это оценит. Мужской оттенок зеленого, ковер убрать. Книжными полками займется Роуз. Древесина отличная, отделку содрать и отреставрировать.
Со своими пометками я спускаюсь вниз, и вдруг мне приходит в голову, что Хелен наверняка всю жизнь вела дневники. Как она обходилась до появления компьютеров? Куда складывала тетради?
Здесь где-то должны быть чердак или чулан. Я иду по открытой верхней галерее, скользя взглядом по потолку, и в конце замечаю люк. Смотрю на часы. Я здесь торчу уже полдня. Если хочу успеть на ужин с Нэн, пора ехать в центр. Верно подгадаю время, как знать, может, на парковке займу местечко, что освободил кто-нибудь из отъезжающих офисных лентяев.
Роуз составляет каталог посуды в буфетной.
– Нашла что-нибудь интересное? – спрашиваю я.
Она кивает, ручкой показывая на застекленные полки.
– Кто-то коллекционировал чашки с блюдцами «Коулпорт». Изумительные вещи. – Она достает одну чашку. Та изнутри золотая, снаружи темно-синяя с узором из звездочек и крапинок.
– Потрясающе. Ценные?
– Некоторые ценные, некоторые – нет. Но все равно красивые. – Качая головой, Роуз ставит чашку на место и берет другую – с изящным выразительным эмалевым рисунком в красно-розово-желтых тонах на белом фоне.
Роуз обожает винтажные вещи. Я не всегда разделяю ее интерес, но эти чашки восхитительны.
– Источник вдохновения.
– Да. Уходишь?
– Мы с Нэн встречаемся в центре. Ты еще останешься?
– Нет. – Роуз корчит гримасу, поднимая глаза к потолку. – Такое ощущение, что дом живой. Мне немного неуютно.
– Понимаю тебя, – киваю я. – На днях сама испугалась до смерти.
Роуз убирает чашку на полку и закрывает буфетную.
– Я сделала кучу записей. Позже напечатаю и тебе перешлю. Но начало хорошее.
– Завтра или послезавтра хочу порыться на чердаке. Может, найду какие бумаги или еще что-то, принадлежавшее Веронике. Одежду, украшения, записи, сценарии. Хоть что-нибудь. Не исключено, что они заинтересуют какой-нибудь музей.
– Несомненно.
– Хочешь фейхоа? – спрашиваю я, ощутив их аромат, принесенный ветром, едва мы вышли из дома. – Здесь их вокруг уйма.
– Нет уж, спасибо. У мамы два дерева, с трудом от нее отбиваюсь.
– Ладно, до завтра, – смеюсь я.
Глава 11
Кит
Паромная экскурсия по гавани дает возможность сходить на любых остановках любое количество раз. Мы с Хавьером забредаем в небольшой зеленый городок, где деревья отбрасывают густую тень на улицы, застроенные домами в викторианском стиле. Жарко, безветренно, вокруг тишина. Покой. Время от времени Хавьер указывает на что-нибудь, но, в принципе, ему доставляет удовольствие просто смотреть по сторонам, впитывать атмосферу. Мне нравится, что он не испытывает потребности заполнять словами каждую паузу.
Наше внимание привлекает книжный магазин. Мы заходим, и через пару минут я уже теряю Хавьера из виду. Он углубляется в проход между стеллажами, заставленными ветхими книгами по истории. Я брожу между полками одна, ищу какое-нибудь легкое чтиво, но здесь такого не много. Довольствуюсь тем, что листаю альбом с ботаническими рисунками, потом книгу по истории цветов. Обхожу еще несколько рядов, несколько раз куда-то сворачиваю и оказываюсь в самой глубине магазина перед восхитительно огромной коллекцией детских изданий, в окружении приглушенного шепота книг и едва уловимого запаха пыли, что они источают.
Одну за другой я беру две книжки, открываю их на первой попавшейся странице. «Нэнси Дрю», «Дети из товарного вагона», «Гарри Поттер» во множестве разных форматов. Произведения местных авторов, о которых я никогда не слышала. Любопытно. Я фотографирую корешки этих книг, чтобы позже их посмотреть.
И вдруг среди всего этого изобилия я вижу потрепанный экземпляр повести «Чарли и шоколадная фабрика». Я тихо охаю, будто передо мной внезапно предстал оживший мертвец, и, вытащив книгу, с минуту осторожно держу ее в руках. Это то же издание, что было у нас. Дилан привез его из Сан-Франциско. Открываю переплет, затем первую страницу, и погружаюсь в прошлое.
В давнишний холодный день. Мы сидим втроем. Я, Джози, между нами Дилан. Я прижимаюсь к нему. Тело у него жилистое, все ребра наружу. От Дилана пахнет мылом, которым он мыл руки, чтобы заглушить запахи чеснока и лука.
– Мне так хочется вам это почитать, – сказал он. – Очень интересная история.
– Я и сама могу почитать, – заявила Джози. И это была чистая правда. В восемь лет она умела читать все, что ей хотелось.
– Если ты будешь читать сама, – заметил Дилан, – тогда нам незачем сидеть здесь всем вместе. – Он поцеловал каждую из нас в макушку. – А всем вместе ведь лучше, правда? Будем читать по одной главе перед тем, как вы примите душ.
– А зачем нам принимать душ каждый день? – спросила я, кладя голову ему на колени. – Мама нас не заставляет.
Он ущипнул меня за бок, немного пощекотал. Я захихикала, радостно отпихивая его руки.
– Потому что, целый день играя в песке, вы потом пахнете, как козлята.
– Мы же купаемся в океане, – крикнула я. Смеясь, он приложил палец к губам.
– А один мальчишка в нашем классе сказал, что у меня противные лодыжки, – доложила Джози. Она вытянула вперед одну тощую ногу, рассматривая щиколотку.
– Ну, вообще-то, противные – подтвердил Дилан, хватая ее за ногу. – Вечером потри их, как следует.
– Как потереть? – спросила Джози. Она наслюнявила большой палец и принялась оттирать грязь на ноге.
– Прекрати. – Дилан шлепнул ее по руке. – В душе ототрешь. С мылом и мочалкой.
Мне нравилось лежать у Дилана на коленях и смотреть на него снизу вверх. Мне был виден его подбородок, на котором золотился на свету светлый пушок, а также растрепанный яркий «конский хвостик», свисавший ему на плечо. С Диланом было спокойно, тепло. Хоть я и жаловалась по поводу душа, мне нравилось, что есть человек, который знает, когда нам нужно постирать вещи, и заставляет нас придерживаться распорядка: принять душ, расчесаться и заплести косу, почистить зубы, приготовить на утро чистую одежду. С его появлением в нашей жизни не отпускавшее меня чувство тревоги почти улеглось.
– А я отсюда вижу твой нос, – со смехом сказала я.
– Поднимайся, мартышка, – расхохотался Дилан. – Давайте читать.
Я села прямо. Джози скрестила ноги и наклонилась, своими длинными-предлинными волосами, словно соломой, подметая острые коленки. Дилан сделал глубокий вдох и открыл первую страницу.
– «Двое очень старых людей…»
Двадцать пять лет спустя я стою в пыльной книжной лавке с экземпляром той же самой книжки в руках – замерла на месте, жду, когда притупится боль в легких. По опыту я знаю, что резь, прежде чем уйти, усилится, что двигаться нельзя, можно только делать крошечные неглубокие вдохи, и все равно ощущение будет такое, будто рукой туда-сюда водишь по шипам, поднимая волны острой боли. Каждый шип – воспоминание: папа, Дилан, Джози, мама, я, они, серфинг, сморы. И все вместе одновременно причиняют адскую муку.
Я стою, дыша неглубоко, и чувствую, что по проходу в мою сторону кто-то идет, но, если шевельнусь, боль еще долго не уляжется. Поэтому, опустив голову, я делаю вид, будто не замечаю, что рядом кто-то есть. Может быть, этот человек или люди развернутся и уйдут.
Но они не уходят. Он не уходит. Хавьер легонько трогает меня за руку.
– Все нормально?
Я сдержанно киваю. Показываю ему книгу, что держу в руках. С поразительной чуткостью, какую в людях встретишь не часто, он кладет теплую ладонь мне на спину, а вторую руку протягивает за книгой. Я отдаю ее и, когда наконец обретаю дар речи, спрашиваю:
– Нашел что-нибудь интересное?
Хавьер кривит рот в улыбке, отчего на щеке у него появляется ямочка.
– Много чего. Но я приучил себя возить с собой не больше одной книги, иначе чемодан не смогу поднять! – Он показывает мне томик стихов Пабло Неруды. – Пока удовольствуюсь этой.
– Но у тебя уже есть одна книга.
– Нет. Ту я дочитал. Оставлю ее в гостинице, пусть кто-то другой почитает.
Боль отступила настолько, что мне даже удается рассмеяться.
– А я возьму вот эту, но понимаю тебя.
Хавьер возвращает мне книгу.
– Расскажешь про нее? Слушай, давай поищем, где можно пообедать?
– Я только «за».
Мы подходим к кассе, он кладет томик Неруды на прилавок и протягивает руку за моей книгой. Первая мысль – выразить протест, сказать, что деньги у меня есть. Но, в принципе, с его стороны это маленькая любезность, от которой не следует отказываться.
– Спасибо.
Городок ориентирован на туристов – по крайней мере, на набережной. По собственному опыту знаю, что здесь, как и в любом приморском местечке, есть жилые дома, местные жители, школы и супермаркеты. Меня поражает, что этот туристический городок столь сильно похож на тот, где живу я, что всюду, где суша встречается с океаном, примерно одно и то же.
Выбор заведений, где можно поесть, огромен, но меня привлекает бутербродная-чайная, размещающаяся в старинном здании. Нас проводят к столику у окна с видом на гавань, острова и утесы. Где-то здесь живет моя сестра. Теперь, когда я знаю это наверняка, чувство острой безотлагательности овладевает мною с новой силой. Как найти ее?
– Тебя что-то тревожит?
Я то ли киваю, то ли пожимаю плечами, пытаясь подавить эмоции, что всколыхнула детская книжка.
– Немного. Не знаю, как ее искать. Как найти человека в таком большом городе?
– Можно нанять детектива. – Последнее слово Хавьер произносит с испанской интонацией.
Я задумалась.
– Может, и найму, если иначе не получится. – Потом я расправляю плечи. Этот день я согласилась провести с Хавьером, чтобы не оставаться в одиночестве, и потому не вправе оставлять его без внимания. – Безумно красивый уголок, – говорю я.
Хавьер, с меню в руке, восхищается видом вместе со мной.
– Умиротворяющее зрелище.
Читать бесплатно другие книги:
