Когда мы верили в русалок О'Нил Барбара

Глава 16

Мари

По возвращении из Сапфирового Дома я в беспокойстве расхаживаю по комнате, растревоженная непогодой и ливнем, а также телевизионщиками и всем тем, о чем здесь я никогда никому не расскажу. Никому, кто любит меня теперь – как Мари.

Ураган, бушующий за окнами, всех моих домашних разогнал по своим углам. Саймон с Лео смотрят спортивные передачи, Сара увлечена чтением новой книги. О чем? О циклонах. Только Пэрис, тоскующая овчарка, следует за мной на кухню, где я достаю ноутбук и неугомонно листаю «Пинтерест», просматривая материалы о 20-х и 30-х годах прошлого столетия. Несколько «досок» посвящены Веронике. На одной «доске» с олимпийскими пловцами я нахожу Джорджа. Но это все не новая для меня информация. Поэтому я страницу за страницей просматриваю интерьеры и дизайны в стиле ар-деко. Нахожу образцы мебели, очень похожие на ту, что стоит в холле, и множество образцов посуды и осветительных приборов.

После того, как все лишнее будет удалено из дома, предстоит полностью заменить электропроводку, а также тщательно проверить и модернизировать водопроводно-канализационную систему, хотя я надеюсь, что большую часть арматуры удастся сохранить. Нам повезло: капитальный ремонт коснется только скрытых элементов дома, и его внешняя аутентичность сохранится.

Однако что делать с кухней? Я листаю фотографии образцов кухни 1930-х годов, и ни один меня не вдохновляет. Кулинария – одно из моих любимых занятий, и мне необходимо соответствующее оборудование. Как бы устроить так, чтобы сохранить дух той далекой эпохи, не лишая себя удовольствия пользоваться достижениями прогресса?

Сигнал оповещает, что на мою электронную почту пришло письмо. Я открываю ее. Это Гвенет прислала несколько ссылок. «Подумала, что тебе это может быть интересно, – пишет она. – Здесь все, что мне удалось найти о Веронике и Джордже в местных СМИ, и еще несколько статей из Штатов, где они познакомились».

Улыбаясь, я отвечаю: «У блогера творческий тупик?»

«Мы делаем то, что должны делать», – печатает она в ответ, сопровождая свой текст сконфуженной рожицей.

«В любом случае, спасибо», – благодарю я. Мне тоже нужно отвлечься, и я вывожу на экран ссылки, начиная с материала «Голливудского репортера». Это короткая заметка с фото Джорджа и Вероники в обнимку. Вероника в мехах, на губах – темная помада; Джордж смотрит на нее влюбленными глазами.

Я довольно долго разглядываю его лицо, думаю: каково это было для него стать избранником кинозвезды? Его жизнь круто изменилась. Мало того, что ему представилась возможность принять участие в Олимпийских играх, так он еще без памяти влюбился в знаменитость.

Я отпиваю глоток теплого чая. Джордж, ко всему прочему, был женат, что тоже не облегчало ему жизнь. Пробегаю глазами другие статьи – в основном это сплетни и досужие домыслы о знаменитой парочке, сопровождаемые разными фотографиями.

Последняя ссылка – статья об убийстве, напечатанная на следующее утро после трагедии. Кричащий заголовок крупным жирным шрифтом – «Город потрясен убийством кинодивы»; фото особняка и мрачного Джорджа, которого уводит полиция. Сама статья написана в столь же истеричном тоне. Зарезана в собственной спальне. Множество ножевых ран. Главный подозреваемый – любовник.

В принципе, логично. Убийство произошло в спальне, жертву буквально искромсали ножом – факты, указывающие на ревнивого возлюбленного. И здравый смысл подсказывает, что убийца – всегда супруг или супруга.

Компьютер неожиданно замирает, и оживить его не удается никакими манипуляциями. Ураган на улице становится все яростней, набирает мощь. Я отхожу от двери вглубь кухни и неожиданно для самой себя беру матерчатую сумку с фейхоа, две горсти имбиря и миску с лимонами. За многие годы я насобирала неплохую коллекцию красивой посуды для консервирования, и сейчас достаю банки «Килнер Винтаж» – с грациозными гранями, которые преломляют свет. В них моя кисло-сладкая приправа будет переливаться, как самоцветы.

На рабочий стол падает мягкий свет. Я кладу на него разделочную доску и усаживаюсь перед ней на табурете с коварно острым японским ножом. Аккуратными тонкими ломтиками нарезая лимоны и фейхоа, я чувствую, как вокруг меня начинают толпиться призраки. Папа курит, прислонившись к столу с бокалом бурбона в руке. Дилан в драных джинсах сидит на полу, запустив руку в шерсть собаки. Где-то маячит крошечная девочка, но я не всегда вижу ее. Может быть, она обрела жизнь с рождением Сары; не знаю.

Папа гремит кубиками льда в бокале. Он был рослый, плотный, с огромными умелыми руками, покрытыми густым черным пушком. Всем мужчинам мужчина. Всю свою жизнь он носил золотые часы, которые получил в подарок от отца перед отъездом с Сицилии. Когда готовил, он всегда снимал их и убирал в карман рубашки. От часов на запястье у него – полоска незагорелой кожи.

В детстве я готова была целовать землю, по которой он ступал. Чтобы хоть немного побыть с ним в кухне, я подметала там пол, счищала объедки в мусорное ведро, бралась за любую грязную работу. Долгое время он не возражал. Надевал на меня взрослый фартук, которым можно было трижды обернуть мое худенькое тельце, сажал на табурет или перевернутый ящик и учил своему любимому делу. Кулинарному искусству. С ним я готовила оливки со свежей моцареллой (по старинному рецепту), кальмаров в собственном соку и простые блюда из макаронных изделий.

Именно благодаря отцу я умею нарезать продукты ровными тонкими ломтиками. Мои чатни[24] и джемы само совершенство. Я скучаю по нему. Скучаю по Кит. Скучаю по Дилану. Иногда я даже скучаю по маме.

Сбегая из Франции по украденному паспорту, я знала только, что должна изменить свою жизнь. Я ни на секунду не задумалась о том, что до конца дней своих обрекаю себя на существование во лжи, что я буду единственным человеком, которому известны мои секреты.

Это страшно тяготит. Сара никогда не узнает, откуда я родом на самом деле, как жила раньше, никогда не познакомится со своей тетей. Я всем говорю, что моя родина – Британская Колумбия и искусство серфинга я освоила в Тофино, что я была единственным ребенком в семье и мои родители погибли в ужасной автокатастрофе.

В окно внезапно ударили струи дождя. Я вздрогнула от неожиданности и ножом полоснула по подушечке большого пальца. Облизывая кровь, я хочу встать и найти лейкопластырь, но тут в кухню входит Саймон. Голова у него взлохмачена, потому что он постоянно ерошит свои волосы. Свободной рукой я ласково приглаживаю их и замечаю у него круги под глазами.

– Тебе нездоровится?

Он перехватывает мою руку, целует ее в запястье и выпускает. Потом лезет в холодильник за имбирным пивом.

– Да кое-какие проблемы на работе, любимая, не забивай себе голову.

– Может, еще потреплешь меня по головке, как маленькую.

– Лучше по попке, – чуть улыбается он, делая то, что говорит. Потом наклоняется и кладет подбородок мне на плечо. – У нас опять проблемы с некоторыми инструкторами; на прошлой неделе один человек умер от сердечного приступа во время езды на велосипеде. Да и распродажа участков вокруг Сапфирового Дома, похоже, дело очень непростое.

Он щекой касается моей шеи, волосами щекочет мой висок. Слушая, я поднимаю руку к его лицу.

– Да, неприятно.

– А моя жена в последнее время немного странно себя ведет.

– Странно?

– Чем-то озабочена. Мыслями не с нами. – Он целует меня в плечо. – Боюсь, у нее появился кто-то другой.

– Что? – Я резко оборачиваюсь. – Неужели ты серьезно?

Он чуть поводит плечами. То ли «да», то ли «нет».

– Ты теперь часто не такая, как всегда.

– Саймон, – шепчу я, приникая к нему. Палец мой кровоточит, но сейчас я не могу пойти за аптечкой, чтобы взять лейкопластырь. Прежде нужно успокоить мужа, развеять его нелепые страхи и подозрения. – Подожди. – Повернувшись, я хватаю кухонное полотенце и туго обматываю им пораненный палец. Затем кладу руки мужу на грудь и смотрю ему в глаза. Здоровой рукой легонько провожу по краю его широкой твердой скулы, трогаю его красивый широкий рот. – Я никогда, ни за что на свете не стала бы изменять тебе. Ты сам разве этого не понимаешь?

Его серые глаза пытливо всматриваются в мое лицо.

– Обычно понимаю.

– Я люблю тебя так сильно, что все остальные мужчины для меня – как особи другого вида. Крысы, акулы или тому подобное.

Он прижимается головой к моему лбу.

– Слава богу. Ты – самое лучшее в моей жизни.

Я закрываю глаза, впитывая это мгновение – запах его кожи, тепло его большого крепкого тела, окутывающего меня. Оно, это мгновение, идеально. Но еще сильнее я ощущаю ужас, страх, приближение неотвратимого, неминуемого несчастья.

Словно почувствовав это, Саймон опускает руки мне на талию, нежно поглаживает.

– Тебя что-то тревожит?

Перед глазами проносится вихрь образов: изувеченный Дилан; мама, танцующая на террасе с каким-то известным актером; фото Кит с котом на плече.

– Просто призраки. – И это самый правдивый ответ, что мне удается придумать.

И Саймон не подвергает его сомнению, поскольку уверен, что мои родители погибли в автокатастрофе и я сбежала от ужасной реальности в другую страну. Это еще одна ложь, в дополнение к остальному вранью. А его так много.

– Давай сделаем попкорн, найдем хороший фильм и посмотрим вместе с детьми, – предлагаю я.

– А как же джем?

– Я знаю, где еще взять фейхоа.

* * *

Но даже после просмотра фильма вместе с мужем и детьми, рассевшимися вокруг меня перед телевизором, и затем – чудесного неторопливого секса с Саймоном я по-прежнему остаюсь в плену призраков. Лежу на боку в своей постели, слушаю шум ветра и дождя, проникающий в тишину спящего дома, и отдаюсь во власть воспоминаний, во власть всего того, от чего я сбежала, всего того, что не стерли из памяти ни прошедшие годы, ни расстояние.

Тем летом мне было девять лет, и у меня появился поклонник. Билли слыл звездой какого-то семейного шоу на телевидении. Он часто приходил в «Эдем», обычно с какой-нибудь девушкой. Мама его обожала, любила танцевать с ним, но я сразу заметила, что я ему нравлюсь больше всех. Он приносил мне подарки – леденцы «Chupa Chups» и «Nerds», красивые носочки. Иногда дарил что-нибудь нам обеим – мне и Кит: двух воздушных змеев в форме рыбок, что он привез из Японии; большие коробки цветных карандашей. Дилан Билли не выносил, но мои родители над ним посмеялись, сказав, что он просто завидует, потому что Билли симпатичнее него. И Дилан с тех пор дулся про себя.

Но глаз не спускал – ни с Кит, ни с меня, ни с Билли.

Пока ему не случилось уехать. Не знаю, сколько он пробыл в Мексике.

Довольно долго.

А Билли был хитер. Однажды вечером заказал клубничный дайкири, отпил из бокала несколько глотков, а остальное предложил мне. Все танцевали под музыку группы, исполнявшей тяжелый рок. Царила шумная атмосфера накаленного буйства. Мама была навеселе, громко смеялась, и я знала, что она злится на отца.

Я выпила дайкири и бросилась танцевать. Где была Кит, не помню. Честно говоря, я много что не помню о том вечере, как ни напрягаю память. Многие годы я думала, что часть тех воспоминаний – это плод моего воображения.

Куда мы пошли? Куда-то за пределы центральной зоны ресторана. В какое-то темное место. И вдруг он перестал быть милым и добрым. Я помню, что ужаснулась, увидев, как он вытащил свой пенис. А потом он зажал мне рот ладонью и пригрозил: «Если скажешь кому-нибудь, вашему Угольку горло перережу».

И я делала все, что он велел. И позволила ему делать все, что он хотел – мне даже думать об этом тошно. Иногда я слышала неподалеку смех матери или чей-то разговор, самый что ни на есть обычный. Музыка не затихала ни на секунду, перекрывая звуки, что он издавал. А мне он заткнул рот.

Я никому ничего не сказала. Молчала все лето.

А к тому времени, когда все закончилось, жаловаться было поздно, даже Дилану. Думаю, он и сам догадался, но я тогда уже утратила непорочность, стала гадкой и грязной, грязнее некуда. Я сгорала от стыда, сама себе была отвратительна – настолько, что думать об этом не могла, не говоря уже о том, чтобы кому-то рассказать. Даже Кит.

Думая об этом теперь, я хочу вернуться в ту пору и вложить в руки той девочки какую-нибудь железяку. Хочу встряхнуть своих нерадивых родителей, молотком размозжить голову насильнику.

Хочу, чтобы та маленькая девочка открыла свою тайну сестре, призналась Кит в том ужасе, что с ней произошел. Кит убила бы его. Убила бы.

Он до сих пор мелькает на телевидении, и, казалось бы, выглядеть он должен потасканным, омерзительным, но в юности внешне он был прекрасен и, повзрослев, стал симпатичным мужчиной. Иногда я думаю, сколько же еще девочек он…

Если б я осталась Джози, осталась в США, я выдвинула бы против Билли обвинение. Присоединилась бы к движению #metoo.

А может, и нет.

Я никогда не отличалась храбростью. Не была ни добродетельной, ни благоразумной.

Не умела прощать.

Комок в моей груди, где живет Билли, холодный и твердый, но окружающие его ткани пылают ненавистью к матери. Мне казалось, я примирилась с ней, но, наблюдая, как растет Сара, я ясно понимаю, что по вине матери мы были абсолютно беззащитны и уязвимы, и думаю: «Как она допустила, чтобы такое случилось со мной?» На что она рассчитывала, оставляя без присмотра двух маленьких дочек в лесу взрослых, постоянно толпившихся на террасе «Эдема»? В лесу взрослых, которые были пьяны (это в лучшем случае), обкурены или одурманены кокаином. Да и отец тоже хорош. Впрочем, он постоянно был на кухне. А вот мама все время крутилась среди гостей.

На что она рассчитывала?

Под утро дождь начинает утихать, его исступленная какофония постепенно сменяется монотонным убаюкивающим фоновым шумом. Саймон мирно похрапывает рядом, своей огромной ладонью, которая лежит на моем бедре, словно цепью, привязывая меня к себе. В комнатах, что расположены дальше по коридору, в своих кроватях спокойно спят дети. О такой вот семье я отчаянно мечтала в детстве. И свою мечту я воплотила в жизнь. И себя из потерянной пьяной скиталицы трансформировала в целеустремленную успешную деловую женщину.

Я спаслась. Избавилась от той женщины, какой стала после Билли. Я вернула себя самой себе, перекроила себя, стала женщиной, которой теперь горжусь.

Я и сделала бы это опять. Сделала бы тысячу раз, если б пришлось.

Глава 17

Кит

За окном бушует ураган, а я, довольствуясь той утварью, что есть в номере, пеку брауни. Особенные брауни. По старинному рецепту, который я взяла с сайта компании «Херши». Процесс приготовления теста успокаивает нервы, снимает напряжение в спине. Находясь столь далеко от всех, кого я знаю, от всего, что мне привычно, я не чувствую твердой почвы под ногами. Так и кажется, что ураган сейчас подхватит меня и понесет по воздуху, как Дороти.

Джози, Джози, думаю я, где же ты, черт возьми? Теперь я ругаю себя за то, что отклонилась от цели и поехала кататься на серфборде вместо того, чтобы искать сестру. Меня раздирают противоречивые чувства. Вроде как я и хочу найти ее, но ведь, если найду, мне придется заново пережить многое из того, что я давно похоронила.

А хочу ли я ее найти? Может быть, лучше не будить спящую собаку.

Только надо признать, что жизнь моя настолько скудна, что и жизнью-то это не назовешь. Может быть, если найду Джози, это как-то поможет мне обрести душевный покой и у меня появится пространство…

Для чего?

Не знаю. Чтобы что-то изменить в своей судьбе.

* * *

Брауни готовы, я достаю их из духовки и, с наслаждением вдыхая душистый шоколадный аромат, ставлю на стол. Пусть пока остывают. Стихия за окном рвет и мечет, и мысли мои скачут, как бешеные.

Услышав стук в дверь, я лечу ее открывать, словно на крыльях. Это Хавьер. Стоит на пороге с бутылкой вина и коробкой, в которой лежат продукты.

– Я беспокоился о тебе, – произносит он. – Можно войти?

– Да, пожалуйста. – Я забираю у него вино и продукты, ставлю их на стол и бросаюсь к нему, обхватив руками за пояс. Вдавливаюсь в его плотное тело. По-моему, он на мгновение опешил. Наверно, надо бы отстраниться. Но я чувствую себя ужасно потерянной, измученной и… юной. А он для меня как спасательный плот.

После секундного колебания он заключает меня в кольцо своих рук.

– Боишься?

– Нет, – отвечаю я. – Не урагана. – Я поднимаю голову. – Просто не хочу быть одна в такую непогоду.

– Я тоже. – Он целует меня и затем ведет к кровати у окна. Мы вместе валимся на постель и под вой свирепствующей бури предаемся любви. В комнате пахнет шоколадом и озоном.

На этот раз все по-другому. Я сознательно не тороплюсь. Стелюсь губами по его телу, вдыхая запах кожи, разглядывая внимательнее. Живот у него чуть мягкий и очень чувствительный, и я уделяю ему время: целую, ласкаю языком. Бедра у него мускулистые, покрыты темными волосиками, на которые я старалась не смотреть, когда одежды на нем было чуть больше.

Он тоже не спешит, руками трогая все, что видят его глаза, – мои груди, бока, шею, которую он целует, целует, целует, целует, пока я не начинаю извиваться и хохотать. Тогда он пленяет мои губы, и его пальцы ныряют в развилку меж моих ног. Я почти мгновенно достигаю оргазма.

После, обнаженные, мы лежим, распластавшись под взглядом ночи. Я блаженствую в этой сокровенной близости, но удовольствие омрачает пульсирующая во мне рябь предостережения.

Впрочем, наши отношения обречены на непродолжительность: я живу в одной части света, он в другой, а познакомились мы вообще в третьей. Это само по себе гарантия того, чтобы я чувствовала себя комфортно, оставаясь самой собой.

Через некоторое время мы встаем, накладываем себе еду, наливаем вино в бокалы, их я нашла в шкафу над раковиной. В номере немного прохладно, поэтому с тарелками еды и вином мы возвращаемся в постель, забираемся под одеяло и устраиваемся в подушках, которые приставили к спинке кровати. За стенами гостиницы свирепствует ураган, а мы в номере, едим.

– Где ты купил тапас? – спрашиваю я, кладя в рот жареный соленый перчик.

– В «Ла Олла». Там, куда я тебя водил.

– Значит, ты там был?

– Мы репетировали, а когда прилетел циклон, нам всем завернули с собой еду и отправили домой. – Хавьер берет со своей тарелки оливку. – Мигель приглашал меня к себе.

– И что ты ему сказал? – смеюсь я, ногой касаясь его ступни под одеялом.

– Правду, – пожимает он плечами. – Что я беспокоюсь, как ты здесь одна. – Длинными пальцами он берет свернутый в рулетик ломтик ветчины. – Сказал, что ты собиралась прийти послушать, как я пою. И обещала в этот раз не сбегать.

– Твоя курортная подружка.

– Ты так себя видишь? – Он склоняет набок голову, глядя на меня своими темными, темными глазами. Я замечаю шрамики от давнишних угрей во впадинах на его щеках и сеточки возрастных морщинок в уголках глаз. Зачарованная, на мгновение я будто растворяюсь в благоуханной прохладе, что окутывает и связывает нас.

Но в следующую секунду стряхиваю с себя чары.

– Долго ты пробудешь в Новой Зеландии?

– Не знаю. – Он отставляет в сторону тарелку и берет мою свободную руку, выпрямляя чуть согнутые пальцы. Расправляет мою ладонь и, легонько погладив ее посередине, прижимает к ней свою руку. И это в тысячу раз интимнее, чем все наши недавние ласки. У меня сдавливает горло. – Я думаю, mi sirenita[25], это нечто большее, чем обычная курортная интрижка.

Я не свожу глаз с наших ладоней, пока он не касается чувствительной зоны под моим подбородком. И не противлюсь, позволяя себе поддаться томлению, поверить в иллюзию возможного счастья. Всего на минуту, может, на две или пока бушует ураган. В ответ на мою уступчивость, он нежно улыбается.

– Расскажи, что ты любила в детстве?

– Сестру, – не колеблясь говорю я. – Мы с ней вдвоем создали свой собственный маленький мир – мир, полный волшебства и красоты.

– М-м. – Хавьер чуть сдвигает ладонь на моей руке.

– Что за волшебство?

– У нас был чудодейственный напиток – «Маунтин дью». Слышал про такой?

Хавьер кивает.

– На кухне жили феи и русалки. Они перекладывали вещи, сводя с ума взрослых.

– Как здорово, – комментирует он.

– То, о чем я рассказала, да, – уточняю я.

– А твоя сестра… какая она была?

– Дивно красивая. Не просто миленькая, а именно дивно, восхитительно красивая. От нее постоянно исходило изумительное яркое сияние. Все ее любили, но так сильно, как я, – никто.

Хавьер подносит мою руку к губам, целует костяшки пальцев.

– Наверно, ты очень по ней скучаешь.

Кивнув, я отнимаю у него свою руку – якобы хочу снова приняться за еду.

– Твоя очередь. Что ты любил в детстве?

– Книги, – смеется он. – Я больше всего на свете любил читать. Отец злился, говорил: «Хавьер, иди побегай! Поиграй с другими ребятами. Иди на улицу». – Он приподнимает плечо. – А я хотел одного: лежать в траве и думать про другие миры, про другие уголки земли.

– Что ты читал?

– Все, что удавалось найти… – Он с шипением втягивает в себя воздух и размахивает рукой, перечисляя: – Приключенческую литературу, детективы, про привидения. И так далее.

– И ты до сих пор любишь читать, да?

– А ты нет?

– Люблю. Но только так, чтобы не сильно мозг загружать. Мне нравятся книги, которые позволяют отвлечься от обыденности, как телевидение или кино.

– Например?

Морща лоб, я беру свой телефон и листаю список книг в своей «читалке».

– Ну, за последние месяцы я прочитала два исторических любовных романа, детектив одной женщины, которая мне нравится как автор: я всегда могу быть уверена, что не встречу в ее книгах очень уж жутких подробностей. И еще мемуары одного шеф-повара.

– Любовные романы? Ты ищешь любви, gatita?[26]

– Нет, – решительно отвечаю я. – Страсть разрушила жизнь моих родных. Я взяла себе за правило не ввязываться в такие отношения.

– Любовь не всегда разрушительна, – тихо произносит Хавьер, пальцем поглаживая мой подбородок. – Иногда любовь созидает.

Необычные нотки в его голосе – обещание, едва заметно мерцающее на горизонте, настолько слабо, что я скорее угадываю его, чем вижу, – застают меня врасплох. Испугавшись, я начинаю с жаром возражать:

– Назови хотя бы один случай, когда любовь не разрушила то, что создала. – Хавьер разведен, другой женщины у него, судя по всему, нет. – В твоей жизни, – добавляю я.

Кивнув, он вытягивается поперек кровати передо мной, лежит довольно близко, почти касаясь моих коленей. Я могла бы взять его за плечи, за голову, но я этого не делаю. Сижу, сложив руки на груди, в одной держу бокал с вином.

– Когда мне было семнадцать, в нашем квартале появилась одна девушка. У нее были потрясающие волосы – шелковистые, с блеском, и красивые лодыжки. Я не решался заговорить с ней. Но однажды мы с ней столкнулись в библиотеке, у одного стеллажа. Она искала ту же книгу, что и я.

Сбоку ему на лицо падает прядь волос. Мне аж до боли в руке хочется убрать ее назад, но я не поддаюсь искушению.

– Что за книга?

– «Сияние» Стивена Кинга, – отвечает он, улыбаясь мне. – А ты думала «Дон Кихот», да?

– Может быть, – с улыбкой говорю я.

– Мы много времени проводили вместе – читали, обсуждали книги. А вскоре познали друг друга. Причем оба оказались девственниками.

Что-то щелкает в моей груди, и я вспоминаю себя в семнадцать лет, свой первый сексуальный опыт – с парнем, с которым я работала в «Орандж Джулиус». С Джеймсом. Как же я его любила!

– С ней, – продолжает Хавьер, – я узнал, что секс – это легко и приятно.

Видимо, что-то в моем лице выдало меня, потому что он спрашивает:

– А тебе кто преподал первый урок?

– Забавно. Я как раз подумала про него. Один парень из нашей школы.

– Вот видишь? Любовь тебя нашла.

– И сердце мне разбила.

– Все правильно. – Он пожимает плечами. – Мне тоже. Но ты не умираешь. Просто… начинаешь заново. – Он кладет руку мне на бедро.

Я отпиваю глоток вина, чувствуя, как между нами вьется нечто зазывное. Опасное и прекрасное.

– Сколько раз?

– Сколько жизнь позволит.

Мое сердце пронзает острая боль.

– Я не влюбляюсь, – качаю я головой.

Хавьер кривит губы в усмешке. Пальцами касается моего колена.