Жизнь, которая не стала моей Хармель Кристин

Глава 10

Дэн вернулся домой к ночи, когда я уже спала, так что рассказать ему об Эндрю и о том, что я пообещала заниматься с детьми из Святой Анны, я могла только на следующий день после работы. Я позвонила ему из электрички – ехала повидаться с Джоан, как у нас было заведено после смерти Патрика: раз в месяц.

– Но, малыш, у тебя и так все дни расписаны, – сказал он с недоумением, когда я сообщила ему о просьбе Эндрю и об анкете, которую заполнила и отправила факсом, получив ее от Эндрю в тот же день с утра. – Разве тебе нужна дополнительная нагрузка?

– Думаю, я смогу кое-что переставить и высвободить один вечер в неделю. – Я уже проверила свое расписание и все продумала. – У меня получится.

– Кейт, прости, что спрашиваю, но ты уверена, что тебя не развели? – Меня взбесил его мягкий и участливый тон – точно он говорит с маленьким ребенком! – Складывается впечатление, что эта Святая Анна нарочно посылает парней вроде Эндрю вербовать волонтеров.

– Ничего подобного! – возмутилась я. – Эндрю вполне разумно рассуждает: у меня есть возможность помочь этим ребятам.

– Хорошо, – потянул он и выдержал паузу. – Кейт, я все-таки кое-чего не понимаю…

«Например, моей одержимости воображаемой дочерью?» – виновато подумала я. Но вместо этого спросила:

– Ты о чем?

– Сперва у тебя на ровном месте возник интерес к языку жестов, – вкрадчиво начал он. – Потом вдруг тебе понадобилось сотрудничать с каким-то социальным работником. Я просто хотел бы знать – у меня пока нет причин для беспокойства?

– Дэн, ты это серьезно?

– Да, конечно, я не прав… – Он умолк, и мне, конечно, следовало бы тут же его уверить, что я все понимаю и никогда бы его не обманула, и все у нас в порядке. Но я уже слегка обозлилась и не собиралась его утешать.

– Я всего лишь хочу попробовать то, что, как мне кажется, может оказаться мне по душе, – напряженно ответила я. – Я-то надеялась, ты меня поддержишь, а ты все выворачиваешь наизнанку. Давай на этом закончим разговор. – И я нажала красную кнопку и отвернулась, уставилась в окно. Я и сердилась, и чувствовала себя виноватой: сердилась, потому что он посмел заподозрить, будто я что-то от него утаиваю, и чувствовала вину, потому что он угадал. Минуты через две телефон зазвонил, но, убедившись, что это Дэн, я позволила звонку уйти на голосовую почту. Ничего плохого я не делаю. Потом я прослушала сообщение, и мой гнев отчасти улегся: Дэн от всего сердца просил у меня прощения.

– Малыш, не сердись, – сказал он. – Просто иногда я пугаюсь, как бы не потерять тебя. Конечно, это глупо, я же знаю, ты меня любишь. Надеюсь, ты сама-то понимаешь, как сильно я тебя люблю.

Я подумала, не ответить ли эсэмэской, а потом взяла и выключила телефон. На какое-то время выкинула Дэна из головы.

Джоан, как всегда, ждала меня у станции в серебристом «вольво». Я забралась на пассажирское сиденье, мы неуклюже обнялись, перегнувшись через центральную консоль. Она торопливо клюнула меня в щеку и включила зажигание.

– Рада тебя видеть, лапонька, – сказала она. – Хорошо выглядишь.

– И ты, – ответила я, почувствовав, как уходит стресс и расправляются плечи.

Джоан уже свернула на Футмил-лейн, к своему дому. Вечер за окном тускнел, серебряные волосы моей свекрови переливались в свете фонарей. В 2002 году на моих глазах ирландское черное дерево стремительно превратилось в перец с солью, а теперь исчезли и последние черные пряди, так напоминавшие шевелюру ее сына. После смерти Патрика она растолстела, а после смерти мужа – еще больше, и теперь выглядела как миссис Санта-Клаус.

– Как подвигается подготовка к свадьбе? – спросила она и прежде, чем я успела ответить, рассмеялась: – Извини. Как же я возмущалась миллион лет назад, когда мы с Джо были помолвлены и все задавали мне этот вопрос. У тебя, наверное, после помолвки минуты свободной не было?

– Да уж, – ответила я, хотя на самом деле мне хватило времени записаться на курсы языка глухонемых, да еще и вызваться волонтером.

– Если тебе какая-нибудь помощь понадобится, лапочка, ты сразу скажи, – продолжала она. – Ведь твоя мама далеко и… – Она вдруг вздохнула: – Еще раз извини. Это ведь некрасиво с моей стороны, да? Ни к чему, чтобы бывшая свекровь помогала тебе готовить свадьбу.

– Джоан, ты моя свекровь навсегда, – ласково ответила я. – Это неотменимо. И я буду очень благодарна за помощь.

Мы остановились перед домом Джоан, домом, где вырос мой Патрик. Джоан предложила мне подождать на веранде, пока она сходит за холодным чаем.

– Ужин в скороварке, – сообщила она, – но я подумала, сначала посидим тут, на воздухе, поболтаем. Вечер такой чудный.

– Может, помочь? – вызвалась я.

– Нет-нет, я через минутку вернусь. – Сетчатая дверь захлопнулась за ней, а я уселась в деревянное адирондакское кресло и прикрыла глаза. Со стадиона через дорогу, где шла встреча детских команд, донеслись аплодисменты, потом высокий жестяной звук – алюминиевая бита ударила по бейсбольному мячу. Зрители разразились приветственными криками, и я невольно улыбнулась. Мы с Патриком всегда слышали эти же звуки, сидя тут на веранде летними вечерами и болтая – рано или поздно шум, доносившийся с бейсбольного поля, побуждал Патрика и его отца пуститься в оживленное обсуждение последней игры «Янкиз».

С берега тянуло солью, я инстинктивно дотронулась рукой до висевшего у меня на цепочке серебряного доллара, вспоминая, как мы с Патриком бросили монету в океан – всего в нескольких кварталах отсюда – сразу после свадьбы. «Благодарность мирозданию за лучшее, что случилось в моей жизни», – сказал тогда Патрик. А можно попросить мироздание вернуть денежки, если жизнь пошла совсем не так, как мы надеялись?

– Патрик тебе рассказывал историю про серебряные доллары – всю, до конца? – спросила Джоан, вернувшись с двумя стаканами ледяного чая. Открыв глаза, я увидела, что сжимаю в руке мою монету.

Я покачала головой.

– Он только сказал, что его дедушка – твой отец – собрал целую коллекцию и с детства бросал их наудачу.

Она улыбнулась:

– Все верно. Начало этой традиции положил мой прадед, почти сто лет назад, когда мой отец был еще маленьким. Он вручил моему отцу пятьдесят только что отчеканенных серебряных долларов и сказал: каждый раз, когда с ним случится что-то чудесное, нужно возвращать одну монету в мир, чтобы кто-то другой мог загадать на нее желание.

И я улыбнулась: Патрик рассказывал мне, как его дед в 1936 году бросил серебряный доллар в воду с Бруклинского моста – его любимая команда, «Янкиз», выиграла мировой чемпионат. И они еще три года подряд побеждали, так что дед твердил: это все его монеты, удача, вернувшаяся в мир, уберегает команду от поражений.

– Да, я помню, Патрик говорил. И он действительно в это верил.

Джоан кивнула:

– И я верю. Мой отец утверждал, что придерживать монеты нельзя: нарушится гармония мира. После моего рождения он отложил пятьдесят монет для меня, и потом столько же для Патрика. Весь смысл в том, чтобы благодарить мироздание за то, что с тобой случилось хорошего, и передавать удачу дальше.

– Мне всегда нравилась эта традиция.

– А известно тебе, что Патрик выбросил одну монету наутро после встречи с тобой? – спросила Джоан.

Что-то во мне дрогнуло.

– Нет, – прошептала я. – Этого я не знала.

– В тот день он позвонил мне, – продолжала Джо-ан, взгляд ее блуждал далеко, в прошлом. – Я сразу поняла, как для него это серьезно. Патрик зря монетами не разбрасывался.

– Ого! – пробормотала я. Больше ничего выговорить не получалось: в горле встал ком. Я снова потянулась к серебряному доллару на цепочке; Джоан внимательно следила за мной.

– Ты ведь знаешь, – ласково продолжала она, – что этот доллар тоже нужно выбросить?

Я глянула на нее с испугом.

– Но это последнее, что он мне подарил! – Я жадно вцепилась в свою монету.

– Я знаю. Но знаю и то, что он дал ее тебе потому, что случилось что-то хорошее. И он бы ее выбросил, как только поделился с тобой этой хорошей новостью.

Я кивнула и на миг увидела перед собой его лицо, то необычное выражение лица, с каким он вручал мне монету. «За ужином расскажу», – пообещал он. Но так и не вернулся домой. Та хорошая новость, которую он собирался мне сообщить, погибла вместе с ним в разбившемся такси.

– Я так и не узнала, о чем он хотел мне рассказать.

– Быть может, это так и останется тайной. Но серебряные доллары не полагается оставлять у себя. Во всяком случае, в нашей семье не полагается.

Ее слова рвали мне душу – потому, что хотя я и помыслить не могла расстаться с монетой, которую надевала каждый день, но понимала: Джоан права.

– Я еще не готова, – призналась я наконец.

– Ничего. – Она сжала мне руку. – Когда-нибудь. Наступит день, и придется это сделать.

Я кивнула, и с минуту мы сидели в дружеском молчании. Я думала о Патрике, о том, как он верил в магию серебряного доллара. Но доброе волшебство не спасло ему жизнь.

С бейсбольного поля донесся очередной крепкий удар алюминия по коже мяча, заорали зрители.

– Патрик планировал когда-нибудь стать тренером дворовой команды, – нарушила молчание Джоан. – Он бы прекрасно учил таких ребят. Он умел обращаться с детьми.

Я слабо улыбнулась.

– У него замечательные отношения с Ханной. – Спохватившись, я прикрыла рукой рот.

– С кем? – переспросила Джоан.

– Ни с кем. Извини, – заторопилась я. – Я хотела сказать… Прости меня, Джоан.

– За что, лапонька? – удивилась она.

С минуту я тупо разглядывала собственные ладони.

– Если б мы с ним родили ребенка!

– Кейт… – заговорила Джоан, но я перебила:

– Я думала, нам еще рано. – Тысячу раз я вела этот разговор сама с собой, но вслух – впервые. – Патрик был готов в любой момент, но я еще училась и попросила отложить на несколько лет, а он согласился. Мне казалось, у нас сколько угодно времени впереди.

– И ты была права, Кейт, – попыталась она меня утешить. – Ты поступила совершенно правильно. Как ты могла предугадать беду? Конечно, я счастлива была бы внуку или внучке, но это не входило в Божий замысел, и уж себя-то винить ты не должна.

Мы еще с минуту помолчали, погрузившись в свои мысли, а потом Джоан спросила:

– А вы с Дэном не собираетесь завести детей?

Я не сразу собралась с духом.

– У меня не будет ребенка, – тихо выговорила я. – Пару недель назад выяснилось.

– Ох, лапонька! Мне так жаль! Что ты думаешь с этим делать?

– Пока не пойму, – ответила я.

– А ЭКО не получится?

Я покачала головой.

– Или суррогатная мать? – У меня нет яйцеклеток.

– Тогда усыновить? – просияла она. – Ты подаришь ребенку прекрасную семью.

– Возможно. Я пока не знаю, как к этому отнесется Дэн.

– А ты сама-то хочешь?

Я подумала. Сколько уже лет я забывала спросить себя, чего хочу я.

– Я хочу стать матерью, Джоан, – тихо ответила я. – Думаю, мне предназначено было стать матерью.

Глава 11

Волна благодарности захлестнула меня, когда я, проснувшись, поняла, что вернулась в старую свою квартиру и лежу рядом с Патриком.

– Спасибо, – шепнула я, и он проснулся.

Повернулся, сонно поморгал и потянулся ко мне: – Ты что-то сказала, моя хорошая?

– Нет. То есть да. Сказала. Но не тебе. – Я все еще колебалась. – Наверное, я обращалась к Богу, – призналась я. Да, я благодарила Бога за это, чем бы оно ни было, за дар, который позволил мне заглянуть в ту жизнь, какая могла у нас быть.

– А, ладно, тогда хорошо, – сказал Патрик, притягивая меня ближе. – С этим парнем наверху можешь и при мне поговорить, разрешаю.

Он стал целовать меня, медленно, глубоко, и счастье щекотно разливалось по телу, но тут из груди вырвалось рыдание.

– Кейт? – Патрик отодвинулся, посмотрел на меня с тревогой. – Что такое?

– Ничего, – пробормотала я. – Все в порядке.

– Но ты же плачешь.

– Просто я… так скучала по тебе! – призналась я. Наш мир замерцал, потускнел, это предупреждение.

Ничего не заметив, Патрик погладил меня по волосам:

– Вот же я, Кэтили.

Я постаралась улыбнуться:

– Да. Вот же ты. Конечно, ты тут.

И комната вновь сделалась отчетливой, цвета просияли уже привычной ослепительной яркостью. Я выдохнула с облегчением.

Он ласково утирал мне слезы, шершавый большой палец скользил по моей щеке. Я хотела сказать что-то еще, о чем-то спросить, но Патрик перекатился на другой бок, глянул на часы и воскликнул:

– Черт! Мы опаздываем. Надо собрать Ханну.

Я ошарашенно заморгала:

– Куда собрать?

– В лагерь, на один день. – Он вновь озабоченно глянул на меня. – Ее мама Питера отвезет. Ты не забыла?

Не дожидаясь ответа, он встал, а я следила за ним, не в силах вдохнуть. Вот он уже натягивает на голую грудь серую футболку.

– Идем? – улыбнулся он мне.

– Иду, – прошептала я. Надо впитывать в себя каждое мгновение этой жизни, реальна она или мнима. Я слегка откашлялась: – Давай сделаю нам на завтрак оладьи? Время есть? – И спохватилась: – Постой, а Ханна любит оладушки?

Едва эти слова прозвучали, как я внутри себя услышала ответ: громогласное ДА. И так же мгновенно я вспомнила, что она предпочитает оладьи с арахисовой пастой и черникой, на эту комбинацию мы наткнулись, еще когда она была в первом классе, и тогда же выяснилось, что к оладьям она любит мед, а не кленовый сироп.

– Любит ли Ханна оладушки? Синее ли над нами небо? – усмехнулся Патрик, избавив меня от необходимости оправдывать очередной мой промах.

– Шутка, – заторопилась я. Он уже был в дверях, я накинула синий махровый халат – незнакомый мне, но уже любимый – и поспешила следом.

Из ванной слышался плеск воды, из кладовки – шорох.

– Моя семья! – вслух сказала я и тут же одернула себя: хватит все время переспрашивать, моя ли это жизнь. Если я буду вести себя так, словно меня в любой момент могут отсюда выкинуть, то и выкинут, я ведь уже это проходила.

В кухне я вытащила сковороду из шкафчика слева от плиты, включила горелку, кинула на нее несколько кусочков масла. Все взаправду, строго повторила я себе. Мурлыкая себе под нос, смешала муку, сахар, разрыхлитель, растительное масло, соль, молоко и яйцо и в ту же миску добавила полстакана арахисовой пасты. Я тут взаправду. Выложила тесто, ложку за ложкой, на сковородку и присыпала каждый оладушек замороженной черникой, как только тесто начало шипеть и пузыриться.

Это моя жизнь, твердила я себе, пока кухня наполнялась запахом масла и поджаристых оладий. Моя!

Ханна пришлепала в кухню, одетая в красивое платье в цветочек и фиолетовые кеды-конверсы. Я как раз выложила первую порцию оладий на противень, чтобы подогреть их в духовке.

– Доброе утро, – сказала она, и, обернувшись поздороваться с ней, я почувствовала, как дрогнуло от счастья сердце. Впервые я заметила у нее за правым ухом маленькую вытянутую штучку, она прикрыта волосами, а в прошлый раз тут как раз был хвостик, вот я ее и не разглядела. Она повернула голову, и я увидела такой же наушник слева.

– Импланты, – сказала я себе, и, хотя Ханна подозрительно на меня покосилась, комната не потускнела, а на меня сразу обрушились воспоминания о том, как мы учили малышку читать по губам и пытались складывать с ней слова. Ей было два с половиной года, когда мы с Патриком решили, что нужно ставить импланты. Вспомнилась и безумная паника, пережитая мной во время ее операции, и радость следующих недель: моя девочка начинает слышать! И еще я вспомнила, что прежде, чем научиться говорить, она освоила язык жестов, и мы поощряли ее дальнейшие занятия этим языком, чтобы сохранить ее связь с этим сообществом, а потому Ханна в разговоре с Патриком и со мной часто переходит с одного языка на другой.

– Мама? – вслух позвала она, и я заметила, что она смотрит на меня с тревогой: стою тут с лопаточкой и таращусь на нее как на привидение.

Я собралась, улыбнулась ей и жестами ответила: «Доброе утро». Этому я научилась в интернете.

Девочка успокоилась и ответила жестами: «Ты сегодня опять странная», – но при этом улыбаясь. Поразительно, как понятен мне ее язык в этом мире, а значит, спохватилась я, этот мир нереальный. Но ведь и сном его не назовешь, это что-то гораздо большее, чем сон.

Я постаралась припомнить фразу, которой научилась у Эндрю: «Извини, что вела себя странно». Указала на себя, сжатым кулаком правой руки провела над сердцем, снова указала на себя, дважды потерла большим пальцем указательный, и, скрючив пальцы правой руки, махнула справа налево на уровне лица, шевеля при этом указательным, средним и безымянным.

Ханна присмотрелась ко мне, и я испугалась, не перепутала ли знаки. Но она сказала вслух:

– Ты всегда странная, мамочка, – и, рассмеявшись, добавила на языке жестов: «Оладьи готовы?»

– Еще минуточку, – ответила я. Растопила в сковородке еще немного масла, плюхнула пять ложек жидкого теста, присыпала черникой. Обернувшись, увидела, как Ханна достает из шкафчика три тарелки, а из ящика для кухонных приборов – три вилки.

Она перехватила мой взгляд, закатила глаза:

– Что опять, мама?

Я торопливо покачала головой, отвела глаза.

– Все хорошо, – сказала я, а потом добавила на языке жестов: «Я тебя люблю».

Девочка снова закатила глаза, но не сдержала улыбку.

– И я тебя люблю, глупенькая, – ответила она вслух. – И можешь не махать все время руками. Честное слово, я не забываю практиковаться в языке жестов, ага.

«Еще чего», – ответила я на языке жестов, вспомнив шуточку Эндрю, и Ханна скорчила мне в ответ рожу, но по-прежнему улыбалась.

Когда я сунула в духовку вторую порцию оладий и подогрела сковороду для третьей, Ханна, подойдя ко мне, пустилась рассказывать о какой-то Мэгги. Словно вспышка озарила мою память: оказывается, я знаю, что Мэгги – лучшая школьная подруга Ханны, и эта девочка всегда мне нравилась. Затем Ханна переключилась на длинный монолог жестами о девочке по имени Джессика, они с ней вчера сидели рядом. «Джессика в прошлом году познакомилась с ребятами из One Direction, – показала она, восторженно округлив глаза. – Круто!»

Удостоверившись, что Ханна смотрит на меня, я спросила:

– Так сегодня ты встретишься в лагере с Джессикой?

Она покачала головой.

«Разве что Мэгги опять не будет. Мэгги не любит Джессику».

В кухню вошел Патрик – свежевыбритый, пахнущий гелем для душа. Он уже оделся как на работу: офисная рубашка, хлопчатые брюки, мокасины.

– Уммм, оладушки! – Он похлопал себя по животу. Подошел ко мне сзади, пощекотал, как делал всегда, когда мы бывали на кухне вдвоем. Ткнулся носом мне в шею, и я блаженно вздохнула.

«Неприлично, папочка-мамочка», – жестами пристыдила нас Ханна, и мы оба расхохотались.

Мы ели в уютном молчании, и я с удивлением поняла, что придуманная Ханной комбинация черники и арахисовой пасты идеальна: кисловатые ягоды великолепно оттеняли солоноватый вкус арахиса. Сверху мы поливали оладушки сиропом, а Ханна – медом. Они стремительно исчезали.

После завтрака мы вышли с Патриком и Ханной на крыльцо, и через несколько минут перед домом притормозил минивэн: женщина за рулем, мальчик-подросток на пассажирском сиденье.

Я так крепко обняла Ханну на прощание и так долго не отпускала, что она вывернулась, пробормотав: «Ой, мамочка, чего ты?» Машина тронулась, Ханна помахала на прощание, и я еще долго смотрела вслед, когда минивэн уже скрылся за поворотом.

– Что с тобой? – окликнул меня Патрик, слегка сжимая пальцами мое плечо.

Я боюсь, что никогда больше не увижу мою девочку.

– Уже скучаю, – прошептала я.

– Скоро вернется, – сказал Патрик и снова с некоторым недоумением глянул на меня. Мы вошли в дом. – Ты и не заметишь, как время пролетит.

Он вернулся в спальню, принялся повязывать галстук, стоя лицом к окну. Я остановилась на пороге, сердце замерло: так мне все это было знакомо. И не медля, не позволив себе усомниться, я прошла через всю комнату, коснулась рукой его плеча. Он медленно обернулся:

– Кэтили.

От одного звука моего имени по телу пробегает дрожь. Медленно, тщательно я развязываю на Патрике галстук, начинаю расстегивать его рубашку. С минуту он глядит на меня, словно не решаясь.

– Кэтили, – пробормотал он опять, но я уже вижу: в глазах его вспыхнул огонь.

– Прошу тебя! – шепнула я, сведя к этой краткой фразе тысячи невысказанных слов. Мой муж, которого я не надеялась встретить вновь.

Лишь мгновение он еще колеблется, прежде чем схватить меня обеими руками – сильными руками, которые я так хорошо помню и люблю. Он прижал меня к груди, я слышу, как грохочет его сердце – никогда ему больше не биться, – и вот мы уже рухнули вместе на кровать.

Его тело изменилось, погрузнело, стало не таким гибким, зато в движениях прибавилось уверенности: он изучал мое тело много лет, а не только те драгоценные двадцать месяцев, что были нам отпущены. А потом я гоню прочь все мысли, весь этот изнурительный анализ, и мы с мужем занимаемся любовью – медленно, нежно, каждой клеточкой тела.

А когда все закончилось, я рухнула Патрику на грудь, залив ее слезами.

– Как прекрасно! – шепнул он.

– Я тебя очень люблю, – ответила я. Но вдруг вспомнила про Дэна, и меня захлестнул стыд. Если мне снятся такие сны с Патриком – это же предательство? Я отодвинула эту мысль, сделала глубокий вдох.

– Не покидай меня никогда, Патрик! Обещай, что никогда не оставишь меня.

– Любовь моя, я никуда от тебя не уйду.

Я смотрела на него, в зеленые глаза, по которым так тосковала, – и не могла унять слезы, даже когда он ласково взял меня за подбородок и попытался его приподнять.

– Что с тобой, Кэтили? Вот же я, здесь, и больше нигде.

– Да, – шепнула я, и это слово вонзилось мне в сердце миллионом кинжалов. – Ты – здесь, и больше нигде.

Глава 12

На следующее утро так же мощно меня захлестнуло чувство вины: проснувшись, я увидела Дэна, он крепко спал рядом со мной. При виде жениха меня замутило. Но это же ненормально, это уже безобразие какое-то!

Пока мы собирались на работу, Дэн был мучительно нежен и участлив. Лучше бы он держался отчужденно: тогда мне не пришлось бы думать о том, как я ему изменяла. Но измена ли это? Ведь все происходило только в моем воображении? И опять-таки – а вдруг это не только мое воображение?

Ведь и чистя поутру зубы, я все еще чувствовала прикосновения Патрика к моему лицу, умываясь, вдыхала терпкий запах его одеколона. И когда я вошла в кухню, твердо решив заблокировать любую мысль о нем, Патрик все еще что-то шептал мне на ухо.

– Малыш, я хотел бы еще раз извиниться за вчерашнее, – сказал Дэн, подавая мне дымящуюся чашку кофе: именно такой, как я люблю, и к нему кувшинчик ореховых сливок и пакетик заменителя сахара.

– За вчерашнее? – тупо переспросила я. Из вчерашнего у меня в памяти осталось одно: как я занималась любовью с покойным мужем.

– За то, что я тебе наговорил. Насчет твоих планов работать с детьми. Я был не прав. И я прошу прощения.

– А! – только и выговорила я.

Он уселся за кухонный стол напротив меня, провел рукой по волосам.

– Я не имел права усомниться в тебе. Но, по правде говоря… Я приревновал. Ревность – дурное чувство, я это знаю и изо всех сил стараюсь его не допускать. Ты знаешь, у меня был неприятный опыт, но он не оправдание.

Я кивнула. В тридцать с небольшим Дэн женился на девушке по имени Шиван, они прожили вместе три года, а потом она изменила ему со своим начальником. На первом же свидании Дэн сообщил мне, что после этого испытывает некоторый страх перед обязательствами и ему трудно кому-либо довериться, но он работает над собой. Я ответила, что после смерти мужа тоже боюсь новых отношений, и он с улыбкой ответил: вот мы уже и нашли что-то общее.

– Я не Шиван, – напомнила я.

– Я знаю. Я знаю, что ты никогда меня не предашь. У меня и капли сомнения нет.

– Никогда, – повторила я, уткнувшись в чашку с кофе. Я все еще чувствовала губы Патрика у себя на горле, его руки на моей груди и как его тело прижимается к моему.

– Кейт? – Озабоченный голос Дэна вернул меня в реальность. – Что с тобой? Ты, кажется, отключилась.

Я подняла глаза:

– Извини, просто не выспалась.

Он все так же заботливо глядел на меня.

– Чем помочь? Если я могу взять какие-то твои хлопоты на себя…

– Большое спасибо. Но не надо, я справляюсь.

– Да, насчет подопечных детей и этого Эндрю… – Он откашлялся. – Если тебе это действительно так нужно…

– Дэн! – перебила я.

– Нет, я просто хотел сказать: я рад, – поспешно закончил он. – Ты, конечно, сможешь многое сделать для них.

* * *

Во вторник после занятия с Максом я отправилась в Квинс в головной офис Святой Анны на встречу с Эндрю. Он, как и обещал, ускорил прохождение бумаг, и меня допустили к работе с детьми. Оставалось добыть еще парочку подписей – и я смогу пообщаться с первым своим клиентом.

Сидя в метро, я листала под грохот вагона словарь жестов на айпаде, чувствуя, как нарастает радостное волнение. Всю неделю я изучала статьи о возможностях музыкальной терапии для глухих и слабослышащих детей и пришла в восторг. То, что на первый взгляд казалось немыслимым, выглядит вполне логичным, ведь музыка – это вибрация, ритм, высота тона. Я всегда знала, что музыка – великий дар людям, она соединяет их так, как не могут слова. Если я смогу разделить этот дар с детьми, то сделаю доброе дело.

Эндрю ждал меня у дверей офиса Святой Анны, размещенного в бывшей церкви постройки середины века. Он сидел на крыльце и при виде меня поднялся.

– Нашли дорогу! – улыбнулся он, поднявшись и отряхивая линялые джинсы. Мы встретились на середине дорожки и пожали друг другу руки – слишком официально, так что следом он неуклюже обнял меня.

– Я чересчур разоделась, – виновато сказала я: на нем была старомодная футболка с Бэтменом, а я пришла с работы все в той же шелковой блузке, узкой юбке и на каблуках.

– Вовсе нет, – отвечает он. – Я вынужден так одеваться, потому что играю с детьми на полу, а еще случается что-нибудь чинить в домах у приемных родителей. Я широко известен как мужчина, который творит чудеса при помощи отвертки и дрели.

– А я – женщина, вообразившая, будто сумеет изменить чью-то жизнь при помощи гитары и маракасов, – подхватила я, подмигнув и ткнув пальцем в мою большую матерчатую сумку – в ней проступали очертания нескольких инструментов, что я прихватила с собой.

– Отличная выйдет парочка, – заключил он. Снял с моего плеча сумку, а когда я попыталась возразить, пригвоздил меня взглядом: – Пусть я одеваюсь как малолетка, но я джентльмен. Позвольте поднести вам сумку.

– Но помните: кто тронет мою гитару, тот покойник! – продолжала я, входя в роль супервумен.

– Отлично, грозная женщина-гитарист. Круто!

Я скорчила ему рожу и оглядела здание.

– Так дети, с которыми мне предстоит работать, тут и живут?

Он покачал головой:

– Нет, тут только офис, ну, иногда дети встречаются здесь с кем-то из волонтеров. По большей части они устроены в семьи, а те, у кого пока нет дома, живут в муниципальном общежитии, но мы стараемся, чтобы детки там надолго не задерживались. Я прихватил с собой ваши бумаги, осталось получить ваш автограф – и можем наведаться к ближайшей семье, где живут двое наших детей – Молли и Риэйджа. Годится?

– Конечно.

Он протянул мне два листка на картонке с зажимом: заявление от моего имени, подтверждающее, что вся предоставленная мной личная информация верна, и другое, что я не была осуждена за уголовное преступление. Я подписала и вернула ему бумаги, и мы отправились в путь.